Глава 7

С выездом изрядно запоздали, и не столько оттого, что заспавшиеся слуги никак не могли собрать необходимые вещи, сколько из-за Касильды, внезапно потребовавшей, чтобы ее тоже взяли осматривать чудовищное капище. Дон Росендо сперва уперся, справедливо опасаясь того, что чрезмерно натуральный, чтобы не сказать разнузданный, вид языческих идолов может смутить целомудренные очи его сестры, но когда та пригрозила, что выберет время и одна отправится навестить каменных истуканов, брат решил, что из двух зол надо выбирать наименьшее, и приказал оседлать для сестры смирного низкорослого мула.

За этими спорами и сборами солнце доползло до зенита, и когда его отвесные лучи выстлали леденцовыми всадниками весь пол первого этажа, дон Росендо сунул в кожаный планшет сложенную вчетверо карту и, щелкнув никелированным замком, решительно направился к выходу. Осел, конь и мул уже стояли у крыльца, и слуги суетились между ними, прилаживая к седлам сумки с дорожной провизией и плотно увязанными скатками плащей, гамаков и походного шатра на случай дождя.

И он не замедлил. Едва путники свернули с дороги и миновали первую гряду песчаных холмов, как солнце со всех сторон затянуло серой дымчатой хмарью, воздух наполнился тяжелой ртутной духотой, и вскоре по лошадиным холкам и широким полям шляп замолотили частые крупные капли. Но останавливаться или возвращаться назад не имело смысла, и потому все трое развернули притороченные к седлам скатки и, покрывшись длиннополыми, пропитанными гусиным жиром плащами, продолжили путь по направлению к далекому лесу.

— Вы, кажется, говорили, падре, что эти истуканы стоят чуть ли не в болоте? — спросил дон Росендо, чуть придержав своего коня и поравнявшись с потемневшим от воды осликом.

— Стояли, — поправил падре, не поворачивая головы, — до тех пор, пока дон Лусеро не приказал прокопать вокруг капища дренажную канаву и отвести воду в пересохшее русло ручья.

— Выходит, нашему дядюшке были отнюдь не безразличны памятники местной старины! — воскликнула Касильда, подгоняя своего мула легкими уколами шпор.

— Чепуха! — досадливо отмахнулся падре. — Просто окрестных батраков косила малярия, а когда болото высохло, то вместе с ним исчезли не только комары, но и прочий гнус, изводивший и людей, и скотину…

— Как я жалею, что мы не застали нашего замечательного дядюшку в живых! — сокрушенно воскликнул дон Росендо. — И эта жалость становится тем сильнее, чем больше я узнаю о нем!.. А вы что думаете по этому поводу, падре? Вы хорошо знали дона Лусеро?

— За двадцать два года моего служения он всего один раз был на исповеди, — сухо ответил падре Иларио.

— Неужели вы судите о человеке только по тем словам, что доносятся до вас из-за решетки исповедальни? — удивился дон Росендо. — А как же дела? Неужели они меньше свидетельствуют о чистоте или скверне человеческого сердца?

— Дон Манеко Уриарте тоже осушает болота, но спины его черных рабов так исполосованы кнутами. надсмотрщиков, что похожи на табак, разложенный для просушки, — угрюмо проворчал падре, изо всех сил ударяя пятками в тугое мокрое брюхо Микеле. Осел запрокинул морду, пытаясь вытолкнуть из пасти железные удила, но падре так решительно стукнул его кулаком между ушами, что тот лишь обиженно всхрапнул и потрусил вперед, по самые бабки увязая в мокром песке. «Однако они говорят со мной так, словно ночью ничего не было, — размышлял падре, оторвавшись от своих спутников. — Но если этот негодяй сыграл со мной шутку лишь в отношении слуг, то что помешало ему выставить меня посмешищем в глазах хозяев?.. Пожалел? Решил, что с меня хватит? Но если он действительно хотел воспрепятствовать нашему походу, то проще всего было бы выставить меня перед доном Росендо сумасшедшим. А если бы я вдобавок ко всему среди ночи вломился в спальню его сестры в перекинутой через плечо шкуре, то, думаю, дон Росендо вышвырнул бы меня за ворота ранчо без всяких колебаний…» Такой вывод несколько успокоил падре, и он продолжил путь, стараясь не потерять из виду вьющуюся между кактусами тропку и не обращая внимания на холодные водяные струи, стекавшие на его плечи по складкам капюшона.

Дону Росендо тоже не давали покоя воспоминания о прошедшей ночи. После того как слуги проводили внезапно ослабшего падре в приготовленную для него спальню, где-то за стенами дома как будто прочавкали конские копыта, всхрапнул жеребец, а затем все эти подозрительные звуки вновь поглотил равномерный шум дождя. Дон Росендо подал Касильде и возвратившимся к столу слугам знак не шевелиться, но сколько он ни напрягал слух, его барабанные перепонки так и не смогли уловить в ночном шелесте никаких новых посторонних шумов. Однако стоило дону Росендо успокоиться, решив, что это слуховое наваждение есть не что иное, как плод не до конца преодоленной слабости, усугубленной вином и действием местных пряностей, как где-то в конце галереи раздался легкий стук ставень.

День приезда был еще слишком жив в памяти дона Росендо, чтобы оставить все эти звуки без внимания. Жестом приказав слугам оставаться на своих местах, молодой человек тихо встал из-за стола и направился к двери, ведущей на галерею. Попутно он снял с одной из деревянных колонн кожаный пояс с ножнами и, выдернув из них короткий широкий клинок, опустил его в набедренный карман.

Теперь, неспешно двигаясь за подпрыгивающим крупом Микеле, дон Росендо вспоминал обо всех этих действиях как о чем-то таком, что совершалось как бы помимо его воли; он словно видел себя со стороны в образе механической куклы, подчиненной чьей-то чужой, посторонней воле. При этом чувства его были обострены до такого предела, что даже капли дождя, монотонно лупившие по виноградным листьям, представлялись ему чуть ли не револьверной трескотней целой шайки грабителей, подступившей к ограде ранчо под покровом ненастья. Но на галерее, вопреки ожиданиям, никого не было, и даже когда ветвистые молнии с треском разрывали ночной мрак, глазам дона Росендо не представлялось ничего подозрительного, кроме, быть может, старого сомбреро, повешенного на спинку стула и отбрасывающего на пол галереи тень, похожую на человеческий силуэт.

Подозрительные звуки больше не повторялись, но дон Росендо решил для самоуспокоения пройтись по всей галерее и, таким образом, обойти дом по кругу. Ножа на случай неприятной встречи ему показалось маловато, но едва он отступил к двери гостиной, чтобы захватить револьвер, как Касильда тронула его за плечо и вложила ему в руку тяжелую рубчатую рукоятку. При этом она шепнула, что может направиться по галерее в другую сторону, с тем чтобы они с братом встретились на противоположной стороне дома, но дон Росендо счел эту помощь небезопасной для них обоих и потому решительно приказал Касильде оставаться на месте. За всеми этими препирательствами прошло еще какое-то время, а когда очередная молния вновь полыхнула над стеклянной пирамидой, дон Росендо вдруг увидел, что сомбреро над спинкой стула исчезло, словно срубленное гигантской невидимой гильотиной. Он, впрочем, тут же приписал его исчезновение порывам ветра, насквозь пробивающим трепетный лиственный полог вокруг галереи, и, перехватив револьвер в правую руку, двинулся вперед, стараясь держаться ближе к стене.

Между магниевыми зарницами молний на галерею обрушивалась кромешная тьма. В эти минуты дон Росендо замирал и, переждав раскат грома, вновь делал несколько осторожных шагов, тонущих в монотонном шелесте дождя. При этом в рассыпчатых громовых руладах ему дважды слышался то стук копыт, то конский храп, а в какой-то миг его ноздри как будто обволокло запахом дорогой сигары. Но эти краткие и сомнительные мгновенья не позволяли дону Росендо решительно увериться в том, что где-то совсем рядом с ним присутствует некий таинственный невидимка, а стрелять наугад, на звук, на запах, было не только бессмысленно, но и рискованно, ибо вспышка и звук выстрела сразу выдали бы его затаившемуся врагу.

Терзаясь всеми этими сомнениями, дон Росендо прошел мимо окна спальни, где должен был почивать утомленный падре, и добрался до угла, из-за которого при трепетной вспышке молнии озарился вид на двор, конюшню и будку Бальтазара, из круглого дупла которой мирно торчал собачий нос, направленный в сторону ворот. Подобная безмятежность сперва показалась дону Росендо столь странной, что он даже подумал, что пес отравлен неизвестным злоумышленником. Для проверки своих подозрений дон Росендо в темноте сорвал виноградную кисть и, дождавшись очередной вспышки, швырнул ее в направлении будки. Виноград шлепнулся в грязь прямо перед собачьей мордой, обдав ее брызгами и заставив пса провести по носу огромной мохнатой лапой. «Странно все это, — подумал дон Росендо, — в высшей степени странно…»

Но и эта странность стушевалась перед последующим видением: когда белый свет молнии стал меркнуть, глазам дона Росендо явственно предстал его новый приятель дон Диего, вступающий во двор через приоткрытую калитку. Это было так неожиданно, что дон Росендо замер на месте и, устремив глаза во тьму двора, стал с нетерпением дожидаться следующей вспышки. Ждать пришлось недолго; воздух вокруг дона Росендо внезапно затрепетал, по влажным листьям запрыгали колючие искорки, и непроглядная мгла перед галереей стала наливаться тусклым маслянистым светом. Картина была такая, словно кто-то, невзирая на ливень, запалил во дворе огромный костер, и огонь пока еще только разгорался в глубине пирамиды из сучьев и бревен, готовый вот-вот пробить ее вершину и вознестись над крышей дома подобно вулканическому смерчу.

Дон Росендо хотел уже шагнуть вперед, чтобы яснее разглядеть и определить причину странного явления, но свет вдруг переместился на саму галерею и стал наплывать на молодого человека откуда-то из-за спины, бросая на колышущиеся листья шаткую размытую тень. Кто-то явно норовил напасть на него сзади, озаряя свой путь светом смолистого факела. Дон Росендо мгновенно обернулся, выставив перед собой револьвер, но вместо ожидаемого грабителя или убийцы увидел примерно в десяти шагах от себя ослепительный желтый шар величиной с голову пятилетнего ребенка. Шар висел где-то на уровне груди дона Росендо, и попасть в него из револьвера не составляло особого труда. Но в тот миг, когда молодой человек уже готов был спустить курок, движение его пальца было остановлено негромким, но властным возгласом, донесшимся со двора.

— Не вздумайте в него стрелять! — приказал знакомый голос. — Пуля разорвет этот шарик, как начиненную греческим огнем бомбу, и не пройдет и четверти часа, как на месте вашего великолепного ранчо будет дымиться груда шипящих углей!

Тут дон Росендо и сам сообразил, что перед ним шаровая молния, и, поставив револьвер на предохранитель, стал медленно пятиться от наплывающего на него шара.

— Только спокойно, очень спокойно, — сопровождал его действия голос дона Диего. — Он не любит резких движений и готов взорваться от малейшей преграды, возникшей на его пути…

— Я премного благодарен вам за эти бесценные советы, сеньор, — краем рта пробормотал дон Росендо, осторожно нащупывая подошвами сапог взгорбившиеся от дождевой сырости половицы. При этом он с тревогой отметил, что, несмотря на его довольно энергичное отступление, расстояние между ним и огненным шаром неуклонно сокращается. По мере приближения шар все сильнее и сильнее приковывал к себе взгляд дона Росендо; глаза уже начинали различать струистые течения под сияющей поверхностью, а сам шар приобретал все большее сходство с маленьким солнцем, озаряющим галерею ровным золотистым светом.

— Попробуйте лечь! — послышался со двора встревоженный голос дона Диего. — Если вам удастся сделать это достаточно осторожно, молния проплывет над вами, не причинив ни малейшего вреда!

— А если не удастся? — полюбопытствовал дон Росендо, уже чувствуя на лице обжигающее дыхание шара.

— У вас нет другого выхода! — воскликнул дон Диего. — Немедленно ложитесь!

Шар висел уже шагах в пяти и как будто притягивал к себе. Его пышущий жаром диск представлялся дону Росендо поверхностью плавильного алхимического тигля, где бурлит и переливается сплав ртути, меди и прочих металлов, ожидающих лишь прикосновения философского камня, дабы обратиться в чистейшее золото. Крики дона Диего уже не достигали ушей молодого человека; шар, только потрескивающий огненный шар владел всеми его чувствами и волей. Ему даже показалось, что шар вот-вот опрокинется и все золото мира раскаленным потоком хлынет через край и разольется по галерее, обращая в дым и пламя трухлявые половицы и стойки, оплетенные виноградными лозами. Дон Росендо уже замер в ожидании этого восхитительного мига, но тут пол под его ногами внезапно разверзся и молодой человек с треском рухнул вниз, где его тело тут же подхватили чьи-то сильные уверенные руки. Вырвавшись из непрошеных объятий, он вскинул голову и увидел, как шар медленно проплывает над квадратным люком, открывшимся в потолке галереи, но тут чья-то рука с грохотом захлопнула люк, набросив на глаза дона Росендо покров непроницаемой мглы.

— Кто здесь? — негромко вскрикнул он, вслепую отшатываясь к предполагаемой стене. — Это вы, дон Диего?

— Он самый, сеньор Росендо! — раздался в ответ насмешливый голос.

Тут же щелкнул кремень, и в свете пучка искр дон Росендо увидел перед собой спокойное лицо своего нового приятеля, невозмутимо раздувающего затлевший трут. Глаза дона Росендо уже свыклись с полумраком, и, глянув вверх, он различил между половыми щелями слабое золотое свечение, исходившее от зависшего над ними шара.

— Благодарю вас, сеньор Диего! — пробормотал дон Росендо, прислушиваясь к легкому потрескиванию над дощатым потолком. — Но я хотел бы знать, как долго этот летающий вулкан намерен охотиться за моей персоной?

— Я полагаю, что охота уже закончилась, — сказал дон Диего, прикрывая шляпой разгоревшийся трут и вглядываясь в золотистое сияние над их головами. — Теперь осталось лишь дождаться, пока это огненное чудовище мирно покинет пределы ранчо…

— А нельзя ли как-нибудь ускорить этот процесс? — спросил дон Росендо. — Меня, признаться, мало устраивает столь беспокойное соседство!

— Ускорить? — усмехнулся дон Диего. — Местные легенды говорят, что когда-то колдуны могли проделывать что-то в этом роде — вызывать дождь посреди засухи, отводить от селения горную лавину, — но про управление шаровой молнией я что-то не слыхал… Индейцы называли ее глазом своего бога Уицилопочтли и замирали при ее появлении, как соляные столпы, покорно ожидая, когда глаз бога сам выберет из них свою жертву!

— Что ж, хорошенькое утешеньице, — пробормотал дон Росендо, прислушиваясь к легкому потрескиванию.

Тем временем дон Диего запалил от трута небольшой смолистый факел, невесть откуда взявшийся в его руке, повернулся и, не говоря ни слова, направился к конец галереи, огибающей первый этаж особняка. Дон Росендо поднял голову и увидел, что щели между половицами померкли, как если бы огненный шар поплыл вслед за доном Диего, который уже дошел до угла галереи и, воткнув факел в кованую петлю настенного канделябра, осторожно достал из-за пазухи какой-то небольшой сверток. Любопытство подтолкнуло дона Росендо сделать шаг вперед, но дон Диего властным коротким жестом остановил его и, склонив голову к свертку, что-то неразборчиво забормотал.

«Еще один сумасшедший — не многовато ли для одного вечера?» — подумал дон Росендо, вспомнив, как при появлении блюда с жареным поросенком побледнел и отшатнулся от стола падре Иларио, как его привычная рука частыми крестами забросала вылетевший из-под стола дым жаровни, как болезненно скривились в молитве тонкие бескровные губы. И тут как бы в подтверждение его опасений из конца галереи послышался приглушенный голос дона Диего.

— Не подведи, Гермес! — шептал тот, уткнувшись носом в сверток и прикрывая его широкополым сомбреро, сплетенным из блестящей коричневой соломки. — Дай свечку, а потом закрути петлю, и все это винтом, винтом…

«Бред, — мелькнуло в голове дона Росендо, — сперва легенда про какой-то глаз, теперь вот это…»

Однако все эти обрывочные мысли отнюдь не мешали дону Росендо зачарованно следить за действиями своего приятеля, который, по-видимому, так увлекся своей странной игрой, что перестал обращать внимание на все, кроме свертка и шара, зависшего над половицами верхней галереи и золотым световым лезвием как будто рассекавшего по пробору склоненную голову дона Диего. Но вот голова дрогнула, над краем шляпы показался высокий лоб, черные, широко поставленные глаза с каким-то чуть ли не молитвенным выражением устремились вверх, а затем дон Диего быстро шагнул к перилам, вскочил на них и, вцепившись рукой в мокрые стебли виноградных лоз, с силой рванул их вниз. В сплошном лиственном ковре открылась широкая брешь, и ослепительное сияние шара разлилось по всему двору, позолотив бревенчатую стену конюшни, ворота и будку Бальтазара, покрытую блестящей от дождя рогожей. Дон Диего перескочил через перила, выбежал на середину двора и, широко раскинув руки, встал под частыми водяными струями, словно приглашая огненный шар в свои объятия. В его ладони по-прежнему был сжат небольшой сверток, приглядевшись к которому, дон Росендо отчетливо различил над его раструбом гладкую голубиную головку с коротким породистым клювиком и черной жемчужиной глазка. Тем временем шар медленно выплыл сквозь образовавшуюся прореху и повис среди дождевых струй примерно в десяти шагах от дона Диего. Сияние его становилось все нестерпимей, в воздухе вокруг дона Диего с потрескиванием сновали блестящие белые червячки, но тот продолжал стоять неподвижно, напоминая статую, отлитую из серебра и, по странной прихоти скульптора, облаченную в костюм живого человека.

Но вдруг правая рука «статуи» дрогнула, ладонь разжалась, и из нее с шелестом вырвался ослепительно белый голубь с узким длинным хвостом и мохнатыми, широко растопыренными лапами. Шар вспыхнул уже совершенно невозможным бриллиантовым блеском, но трепещущий крыльями голубь словно поглотил его сияние, мелькнув по неподвижному лику дона Диего густой дымчатой тенью. Дону Росендо даже показалось, что птица вот-вот вспыхнет, как горсточка магния на полочке камеры-обскуры, но вместо этого голубь вдруг плавно взмыл вверх, завис над двором и выставил растопыренные лапы по направлению к шару, словно намереваясь закогтить его на манер коршуна, высмотревшего среди травы отбившегося от наседки цыпленка. Шар задрожал, побурел и, медленно вращаясь вокруг собственной оси, устремился к голубю. Скорость его все увеличивалась, но в тот миг, когда перья на мохнатых птичьих лапах, казалось, вот-вот вспыхнут, голубь сложил крылья, камнем рухнул вниз и тут же взмыл вновь, описав вокруг шара широкую овальную петлю. На верхней точке он опять завис, и шар снова устремился к нему, уменьшаясь в размерах и теряя очертания среди частых дождевых струй. Голубь вновь описал петлю, но дон Росендо не столько разглядел, сколько угадал этот маневр по алому исподу крыльев, мелькающих в бледном рассеянном сиянии возносящегося светила. После третьей петли огненный шар почти исчез из виду, обратившись в точку размером с речную жемчужину, и вскоре тьма окончательно поглотила его.

Дон Росендо выдернул из железной петли факел, оставленный доном Диего, и, приблизившись к перилам, поднял его над головой. Неверный порывистый свет выхватил из мерцающей водяной мглы фигуру человека с широко раскинутыми руками и высоко поднятой головой. Дождевые струи хлестали его по лицу, по плечам, но он, казалось, не обращал на это никакого внимания, всецело поглощенный видением, уже неразличимым для глаз дона Росендо. Вдруг он вздрогнул, хлопнул в ладоши и, вскинув руки над головой, выхватил из темноты мокрый трепещущий комок перьев.

— Умница, Гермес, молодец! — донеслось до слуха дона Росендо. — Я знал, что ты с ним управишься!..

С этими словами дон Диего сложил потрепанные крылья своего любимца и, упрятав его за пазуху, весело посмотрел на дона Росендо из-под размокших полей своего сомбреро.

— На этом номере мы с Гермесом могли бы загребать сумасшедшие деньги! — воскликнул он, неспешно направляясь к галерее. — Одна загвоздка: шаровая молния есть чистая игра природы, которая не может возникнуть по прихоти человека!.. Вы согласны?

— С чем? — спросил дон Росендо. — С тем, что этот дьяволов шарик не выдуть из кузнечного горна, или с тем, что публика готова будет вывернуть карманы, лишь бы не подставлять под его испепеляющий жар свои драгоценные головы?..

— И с тем, и с другим, — рассеянно пробормотал дон Диего. — Или денежки на стол, или голову под топор — игра природы! — С этими словами он нерешительно остановился перед перилами и, стянув с головы сомбреро, стал стряхивать дождевую воду с его широких полей.

— Немедленно проходите в дом! Вы насквозь промокли, сеньор! — воскликнул дон Росендо, хватая своего приятеля за плечо и слегка подталкивая его к крыльцу.

— Да что вы говорите? — искренне удивился тот, нахлобучивая на голову свою размокшую шляпу и проводя рукой по набухшему от влаги рукаву куртки. — А я и не заметил…

Голос дона Диего показался дону Росендо несколько необычным; его звук был глухим и шел как будто не из уст говорящего, а со стороны, из-под козырька над крыльцом. При этом взгляд дона Диего был совершенно неподвижен, глаза смотрели в одну точку, а в глубине зрачков мелькали золотистые червячки.

— Проходите в дом, сеньор, — растерянно пробормотал дон Росендо, не вполне уверенный в том, что его слова доходят до сознания дона Диего.

— Да-да, конечно, благодарю вас, — отрешенным голосом отозвался тот, подняв голову и пристально вглядываясь в непроглядную мглу, изливающую на его лицо потоки прозрачной влаги.

— Так идемте же! — настойчиво повторил дон Росендо, спустившись с крыльца и взяв дона Диего под локоть.

— О, глядите! Глядите! — вдруг вскрикнул тот, вскидывая в небо свободную руку и указывая на некую точку в сплошном дождливом мраке.

— Где? Что? О чем вы? — недоуменно воскликнул дон Росендо, безуспешно пытаясь разглядеть хоть что-либо в непроглядной шелестящей тьме.

И вдруг тучи разорвала ослепительная белая вспышка, так ярко осветившая все вокруг, как если бы невидимый фотограф подвесил свою камеру-обскуру под самыми небесами и, желая запечатлеть на серебряной пластинке всю Землю, ткнул горящим трутом в подножие горы из мельчайшего магниевого порошка. В какой-то миг дону Росендо даже показалось, что силой взрыва его самого оторвало от земли и подбросило под рыхлый чернильный испод грозового неба, открыв перед его взором совершенно необычайное, фантастическое видение: ранчо в окружении каменных исполинов, богато украшенных золотом и драгоценными камнями. Но вспышка погасла, и видение исчезло, уступив место янтарным сумеркам галереи, озаренной шипящим пламенем догорающего факела. Исчезли и золотые червячки в глубине зрачков дона Диего, и теперь он покорно переставлял ноги, идя рядом с доном Росендо и даже не пытаясь высвободить свой локоть из крепко сжатых пальцев друга.

Впрочем, когда они по скрипучим половицам добрели до двери свободной спальни, взгляд дона Диего вновь обрел некую осмысленность, а речь достаточно окрепла для того, чтобы он смог не только извиниться перед хозяином за непрошеное ночное вторжение, но и поблагодарить за оказанное гостеприимство. В ответ дон Росендо, разумеется, не преминул напомнить своему гостю, что если бы не его фокус с голубем, то ни о каком гостеприимстве не могло бы быть и речи.

— Трах-бах, сеньор, — и груда тлеющих углей!.. Какое тут гостеприимство? Разве что погреться да испечь пару бананов на ужин! — усмехнулся дон Росендо.

Но дон Диего лишь рассеянно улыбнулся в ответ на эту шутку, и глаза его вновь подернулись дымчатой поволокой. Он даже пожал плечами, словно подчеркивая, что не совсем понимает, о чем идет речь.

Дон Росендо недоверчиво отшатнулся, но едва он открыл рот, чтобы еще раз подробно описать все, что случилось с ними нынешней ночью, как за его спиной в глубине галереи послышались чьи-то легкие шаги. Он обернулся, думая, что это Касильда, которая всегда отличалась чутким сном и теперь вышла из своей спальни на звук шагов и голосов, но силуэт в конце коридора был выше, нежели фигура его сестры. «Предчувствую я, что умереть спокойно мне здесь не дадут», — вздохнул про себя дон Росендо, открывая перед своим гостем дверь спальни и привычным движением опуская ладонь на прохладную рукоятку револьвера.

Тем временем таинственная фигура приблизилась настолько, что в дрожащем свете факела дон Росендо вполне ясно различил не только ее причудливое одеяние — клок звериной шкуры, переброшенный через плечо на манер пончо, — но и крест, связанный из двух бамбуковых тросточек, в ее левой руке. Правой рукой пришелец часто крестил воздух перед собой, и если бы не его лицо — лицо падре Иларио, — дон Росендо мог бы поклясться на Библии, что к нему приближается не кто иной, как призрак Иоанна Крестителя.

Дон Росендо хотел было крикнуть или даже прикоснуться к привидению, но в последний миг все его тело внезапно оцепенело, и призрак пронесся мимо, обдав его лицо влажным подземельным холодком. Дон Росендо попытался повернуть голову ему вослед, но к тому времени, когда это удалось, призрак уже исчез, оставив в желтых сумерках сдобный запашок тухлых яиц, почти до конца пригасивший и без того слабый свет догорающего факела.

— А что вы на это скажете, сеньор де ла Вега?.. — пробормотал дон Росендо, поворачивая голову в сторону спальни и с трудом шевеля онемевшими губами.

Но дон Диего молчал и лишь загадочно улыбался, отступая в глубь комнаты. Дон Росендо хотел было остановить его, но тот отклонил его протянутую руку и осторожно, стараясь не скрипеть старыми петлями, закрыл за собой тяжелую дверь. Тут только дон Росендо почувствовал, что в его ладони как будто набухает некая чужеродная тяжесть. Сперва она была бесформенна и слегка шероховата на ощупь, затем стала пульсировать, наливаться теплом, и когда дон Росендо разжал кулак и осветил его светом факела, он увидел на ладони мокрого большеголового птенца, слабо шевелящего бледными угловатыми крылышками. «А это как прикажете понимать? — вздохнул дон Росендо, стряхивая с ладони липкие яичные скорлупки. — Такой беспомощный, голый, что мне с ним делать?..» Но тут, словно в ответ на его опасения, на сероватой коже птенца то тут, то там стали показываться влажные серые ворсинки, и вскоре весь птенчик покрылся нежным бархатным пушком мышиного цвета. Теперь дон Росендо уже не мог оторвать от него глаз, наблюдая, как по зубчатому окоему крыльев прорастают и разворачиваются тугие маховые перья, как дробится и переливается янтарный свет факела на плотном перьевом покрове головы и спинки, как топорщится и трепещет широкий веер птичьего хвоста.

Следя за всеми этими метаморфозами, дон Росендо испытывал странное двойственное чувство: порой ему казалось, что он видит на собственной ладони само Время, принявшее облик почтового голубя, и что сама Вечность глядит на него из черных птичьих зрачков. Когда же голубь встал на густо опушенные лапки и с шелестом расправил широкие крылья, дон Росендо разглядел под его брюшком короткую сухую камышинку с плотно свернутой в трубочку запиской, торчащей из ее косо срезанного конца. Голубь взмахнул крыльями, перелетая на плечо человека, трубочка треснула, записка развернулась, и в заметавшемся свете факела глаза дона Росендо ясно различили слова, написанные твердым угловатым почерком: «В случае чего, сеньор, эта птица отыщет меня где угодно. Диего».

Дон Росендо вдруг почти физически ощутил нереальность всего происходящего. Ему даже показалось, что никакого выздоровления не произошло и что его бред просто принял иную, более ясную и последовательную форму, искусно вплетавшую в свою жизнеподобную ткань разного рода призрачные и фантастические детали. «Шаровая молния, взрыв под небесами, Иоанн Креститель с лицом падре Иларио, наконец, этот птенчик…» — перебирал он, шествуя по ночной галерее с воркующим голубем на плече. Дон Росендо хотел было отнести птицу на голубятню, но звуки бьющего по стеклянному куполу ливня отвратили его от этого намерения. К тому же голубь оказался на редкость понятливым; едва дон Росендо переступил порог своей спальни, как птица взмахнула крыльями и, поколебав пламя масляной коптилки, перелетела на карниз, с колец которого свисали плотные складчатые шторы. «Похоже, что это все-таки не бред, — подумал дон Росендо, подходя к распяленной на стене бычьей шкуре и проводя ладонью по жестким волоскам, — а если мне к тому же удастся заснуть…» Эту мысль он додумывал уже лежа под одеялом и прислушиваясь к затихающему шуму дождя, который в конце концов и погрузил дона Росендо в зыбкое плавное небытие.

Глава 8

Поутру начались сборы в дорогу, а потом и сама дорога, во время которой дона Росендо никак не покидало беспокойное чувство, что он что-то забыл. Один раз он даже попросил падре придержать осла, сказав, что ему надо подтянуть подпругу, но, спрыгнув на землю, первым делом ухватился не за седельный ремень, а за кожаную покрышку, закрывавшую плетеный дорожный баул, притороченный к луке. В бауле все было на месте, но, бросив взгляд на лежащую сверху флягу с ромом, дон Росендо внезапно вспомнил: птица! Ведь не случайно дон Диего устроил весь этот фокус с птенцом, проклюнувшимся из яйца и выросшим на его ладони, с развернувшейся запиской… И в том, что к утру сам дон Диего вновь исчез, оставив нетронутой свежезастланную постель, тоже ощущался какой-то неясный, но тревожный намек на некие обстоятельства, при которых может возникнуть острая надобность как раз в голубиной почте.

Чтобы как-то унять внезапно подступившее волнение, дон Росендо отвинтил крышку фляги, сделал длинный, обжигающий нёбо глоток и протянул флягу падре. Но тот не просто отказался, а даже как будто пугливо отшатнулся от этого вполне естественного предложения, которое, впрочем, тут же приняла Касильда, промокшая под косыми струями дождя.

После этой короткой заминки дон Росендо пропустил сестру вперед, и путники тронулись дальше, сутулясь в седлах под тяжелыми от воды плащами. Тропа становилась все уже, а там, где мокрые понурые кусты обступали ее так плотно, что почти смыкались ветвями, падре Иларио выхватывал из-под сутаны мачете и с неожиданным для его сана и возраста проворством принимался рубить колючие заросли, усеянные мириадами блестящих капель. К тому времени дождь уже почти перестал и из болотистой низины, куда вела тропа, потянуло вечерней прохладой. Тучи тоже понемногу разошлись, открыв потемневшее до бирюзовой синевы небо.

Перед спуском в низину путники сделали привал, чтобы немного перекусить и свериться с картой. Все совпадало: поворот тропы на запад, горная цепь в ореоле сверкающих ледяных пиков вдали, и даже косо выпирающий из сопревшей травы валун, под которым развели костер, — и тот был помечен кружочком и крестиком, обозначавшими место старого кострища.

— Этой тропе, по-видимому, не один десяток лет, — заметил дон Росендо, увидев за валуном груды костей и черепаховых панцирей вперемешку с разложившимся до бесформенной гнили мусором.

— Вы, вероятно, хотели сказать: не одна сотня? — сказал падре, раскладывая на плоском камне маисовые лепешки.

— Считайте, что я оговорился, — согласился дон Росендо, возвращаясь к костру и принимая из рук Касильды бычий рог, наполненный горячим пуншем.

Падре Иларио пил воду из деревянного ковша с изогнутой ручкой, украдкой наблюдая за доном Росендо и Касильдой, оживленно обсуждавшими дорожные впечатления. Разговор, впрочем, протекал весьма беспорядочно, как это часто бывает между людьми, давно и хорошо знающими друг друга. Касильда могла, к примеру, после восторгов от встречи с огромным опоссумом, поднявшим на дыбы ее жилистого мула, вдруг вернуться к утренним сборам и мягко пожурить конюха, который даже не потрудился как следует вычесать репьи из конского хвоста. Дон Росендо тут же пригрозил по возвращении «накрутить хвост» самому конюху, но угроза тут же забылась, словно выветренная его же рассказом о шаровой молнии, едва не испепелившей ранчо вместе со всеми его обитателями. При этом ни падре, ни Касильда не подозревали, что рассказчик замалчивает настоящее окончание всей этой истории, подменяя его безыскусной выдумкой про то, как под его ногой внезапно провалилась половица и он рухнул вниз, пропустив над собой огненную смерть.

— А что было дальше? — поинтересовалась Касильда, после того как дон Росендо живо изобразил и свой испуг, и радость по случаю чудесного избавления.

— Ничего, — пожал плечами тот, — шар вылетел сквозь прореху в винограднике, а я отправился спать, чтобы набраться сил перед дорогой…

«Значит, меня он ночью не видел, — с облегчением вздохнул падре. — Впрочем, не исключено, что вся эта история либо пригрезилась этим краснокожим дьяволам, либо они сами сочинили ее, чтобы поглумиться надо мной…»

Успокоив себя этой мыслью, падре запил водой последний кусок лепешки и, поднявшись с земли, направился к своему ослу.

— Куда вы собрались, сеньор? — негромко крикнул ему вслед дон Росендо. — Через полчаса станет так темно, что ваш Микеле не сможет разглядеть собственного копыта…

— А разве мы не взяли с собой факелы? — спросил падре, оглядываясь на него.

— Взять-то мы их взяли, — ответил дон Росендо, аккуратно обрезая ножичком кончик сигары, — но я плохо представляю себе, как вы будете прорубаться сквозь заросли чаппараля с факелом в одной руке и мачете в другой… К тому же это прекрасное место для ночлега, и я не вижу причин, отчего бы нам здесь не остановиться.

— Мне казалось, что вам не терпится взглянуть на каменных истуканов, — проворчал падре.

— Да, но не до такой степени, чтобы обдирать в кровь морду вашего симпатичного ослика, — рассеянно ответил дон Росендо, выпуская в потемневшее небо сизую струю сигарного дыма.

В рассеянном свете вечерних сумерек путники стали располагаться на ночлег. Дон Росендо расстелил на земле коническую скатку походного шатра, пропустил в петли бамбуковые шесты и с помощью падре и Касильды воздвиг эту конструкцию неподалеку от торчащего из травы камня. Затем он откинул треугольный кусок холста, прикрывавший вход в шатер, и, забравшись внутрь, расстелил вокруг центрального шеста три плотные войлочные попоны.

— Вот и все, ночлег готов! — весело воскликнул дон Росендо, вылезая наружу. — Места на всех хватит!

— Благодарю вас, сеньор, но мы с Микеле привыкли жить сами по себе, — поджал губы падре. — К тому же я и так порядочно стеснил вас нынешней ночью…

— Оставьте, падре! — замахал руками дон Росендо. — В этой глуши мы с сестрой рады любому гостю…

— Тем более позвольте мне… — подчеркнуто сухим тоном перебил падре.

— Нет-нет, не подумайте, что мы готовы распахивать ворота перед любым проходимцем, — спохватился дон Росендо. — Беседа с вами доставила нам истинное наслаждение…

— Да? — удивился падре. — А я всегда боюсь сбиться на проповедь и тем самым преступить один из основных законов жизни…

— Какой же? — спросила Касильда.

— Всему свое время и место, — скорбно вздохнул падре. — И как никто не в силах избрать время и место своего рождения, так же никто не имеет права определять место и мгновение собственной смерти, ибо и само солнце не властно изменить свой путь, сколь же ты, человек, ничтожнее небесного светила… — Падре умолк и устремил взгляд в густые переплетения ветвей над остроконечным куполом шатра.

— Интересная мысль, продолжайте, падре! — уважительно прошептал дон Росендо.

— Нет-нет, не стоит, — пробормотал тот, опуская голову и прикрывая лицо складками капюшона. — Я же сказал: всему свое время имеете…

С этими словами падре повернулся спиной к шатру и пошел по тропе, на ходу вытаскивая из-под сутаны мачете. Проходя мимо разложенного у костра походного скарба, он молча взял с земли приготовленный факел, ткнул просмоленной пенькой в россыпь углей, а когда пламя вспыхнуло, направил его мятущийся свет на густые переплетения ветвей, образовавшие над тропой низкие колючие арки. Дон Росендо и Касильда стали расседлывать лошадей и мулов, развешивать мешки с провизией на тонких упругих ветвях, запасаться хворостом на ночь, и к тому времени, когда со всеми этими делами было покончено, падре успел проложить в кустарнике целый туннель, выстланный мелко нарубленными ветками. Микеле, по-видимому, привыкший к чудачествам своего хозяина, уже без всяких призывов топал следом за ним, подбирая из-под копыт свежие побеги.

И вдруг откуда-то из предполагаемого конца туннеля послышался страшный треск и вопль, сменившийся звуком глухого удара и яростным проклятием, весьма отчетливо прозвучавшим в сыром вечернем воздухе. Вслед за этим раздался истошный рев Микеле, а когда дон Росендо кинулся в туннель, осел едва не отбил ему печень своими брыкливыми копытами.

— Кончай дурить, проклятая скотина! — рявкнул на него дон Росендо, но слова эти возымели на патриаршего осла действие, совершенно обратное желаемому: он взревел еще пуще и, подняв хвост, с треском пустил в своего обидчика длинную вонючую струю. Дон Росендо метнулся в сторону, в клочья разодрав куртку об острые колючки, но этот маневр позволил ему проскочить мимо ослиного бока и, избежав копыт, ухватить упрямую скотину за уздечку.

— Падре, что с вами? — крикнул дон Росенде, вглядываясь во мрак между обрубленными ветвями и сильной рукой удерживая на расстоянии оскаленную морду Микеле.

— Со мной, кажется, все в порядке, — послышался слабый голос откуда-то из-под земли, — но если бы ветви чаппараля не были насквозь пропитаны водой, то сейчас я разговаривал бы уже не с вами, почтеннейший дон Росендо, а с самим апостолом Петром…

— И о чем бы вы с ним говорили? — ухмыльнулся успокоенный дон Росендо, осторожно, на ощупь, продвигаясь в направлении голоса.

— Первым делом он бы спросил: какие грехи, несчастный, привели тебя на костер Святой Инквизиции? — слабым голосом простонал падре уже откуда-то из-под самых ступней дона Росендо.

— О чем вы, святой отец!? Какой костер? Какая инквизиция? В этой глуши да еще в наше время? — воскликнул дон Росендо, тщетно пытаясь разглядеть что-то во тьме, откуда доносился голос падре Иларио.

— Если бы чаппараль, настеленный поверх этой ловчей ямы, был сухим, а горящий факел выпал бы из моей руки во время падения, на этом месте уже полыхал бы костер, достойный Савонаролы, — рассудительным голосом ответил падре. — Кто-то, по-видимому, очень не хочет, чтобы вы, сеньор, добрались до идольского капища, и расставляет на вашем пути всякие ловушки…

— Но почему вы решили, что эта яма предназначалась именно для меня? — спросил дон Росендо, щелкая кремнем огнива и направляя сноп искр на промасленный конец пенькового трута. Растрепанные волокна тут же затлели, а когда трут вспыхнул, дон Росендо склонился над краем ямы и выставил перед собой язычок пламени, слабым бликом отразившийся в гладко выбритом кружке тонзуры на редковолосой голове падре Иларио.

— Да потому, что на вашей карте была обозначена только эта тропа, — простонал падре, поднимая к свету исцарапанное, перепачканное желтой грязью лицо. — И тот, кто дал вам эту карту, разумеется, рассчитывал на ваше любопытство и неспособность долго сидеть на о дном месте…

— По-моему, это все же ваши домыслы, святой отец, и не более того, — усмехнулся дон Росендо, осматривая свежие обрубки древесных корней, торчащие из вертикальных, гладко стесанных лопатой стен ямы. — Вы не очень сильно ушиблись?..

— Пустяки, царапины, — отмахнулся падре, поднимаясь на ноги и отряхивая сутану.

За время этого разговора трут в руке дона Росендо разгорелся, и пламя вдруг высветило в одной из стен ямы круглое отверстие, что-то вроде норки, куда с трудом могла бы пролезть лишь небольшая крыса. Но едва дон Росендо хотел сказать, что яма, по-видимому, не столь уж свежа, раз ее успела обжить кое-какая живность, как из норки показалась треугольная змеиная головка, быстро бьющая по воздуху блестящим раздвоенным язычком. Яма была неглубока, и дон Росендо понял, что когда падре встанет во весь рост, змеиная головка окажется как раз напротив его высокого бледного лба.

— Падре, берегитесь, не поднимайте голову, сядьте на дно ямы, — негромко, стараясь не спугнуть змею, зашептал дон Росендо, продолжая держать горящий трут и свободной рукой нашаривая на поясе рукоятку кинжала. Сделать это было довольно трудно, так как он лежал на животе и ладонь все время натыкалась на колючие обрубки веток, густо устилавших землю. Но в конце концов дон Росендо достиг своей цели, и теперь ему оставалось сделать лишь один быстрый взмах клинком, чтобы отрубленная змеиная головка упала к ногам перепуганного священника. Впрочем, испуг, приписанный падре Иларио, оказался несколько преувеличен, ибо не успел дон Росендо взмахнуть кинжалом, как в воздухе мелькнуло лезвие мачете и в темном отверстии норки забился обрубок змеиного туловища.

— Этот негодяй рассчитал все, — пробормотал падре, вытирая лезвие полой сутаны и ногой отбрасывая в угол ямы мертвую змеиную голову. — Он даже поселил сюда кораллового аспида на тот случай, если человек провалится в яму среди бела дня и у него в руках не будет факела, от которого сухие ветви вспыхивают, как порох… Неужели и после этого вы продолжаете считать все происходящее не более чем случайным совпадением?

— Даже не знаю, что и думать, — растерянно произнес дон Росендо, убирая кинжал в ножны и протягивая ладонь навстречу поднятой руке падре Иларио.

— Простите мою дерзость, сеньор, но мне сдается, что вы немного лукавите, — усмехнулся падре, носком деревянного башмака выбивая ямку в сырой земляной стене, — неужели вы не помните того, кто дал вам эту карту?..

— Да, но… — пробормотал дон Росендо, чувствуя, как цепкие пальцы священника словно кнутом захлестывают его ладонь.

— Что «но»? — быстро перебил падре. — В вашу душу начинает проникать страх перед этим человеком?

— Нет, но я бы хотел получить более определенные доказательства, — заявил дон Росендо, упираясь коленом в край ямы.

— Я полагаю, что за этим дело не станет… — вздохнул падре.

— Вы готовы, падре?.. — перебил дон Росендо, поднимая горящий трут над головой.

— Да, сеньор, — коротко ответил тот, поставив ногу в земляную выбоину.

Дон Росендо откинулся назад и, на излете поймав толчок падре Иларио, резким рывком буквально перебросил длинное тело священника через растрепанную кромку веток по краю ямы.

— Вы полагаете, теперь мы можем спать спокойно? — спросил он, немного отдышавшись.

— Полагаю, да, — сказал священник, поднимаясь с земли и отряхивая сутану.

На этот раз он не ошибся; ночь и в самом деле прошла спокойно, если не считать воя койотов, рвущих на части прибитую упавшим деревом падаль. Дон Росендо, еще неуспевший привыкнуть к этим звукам, порой просыпался и выходил из шатра, чтобы выкурить сигару, подбросить сучьев в тлеющий костер и заодно взглянуть на лошадей и на падре, который все же настоял на своем и лег поодаль, завернувшись в плотное дорожное пончо и привязав своего лопоухого Микеле к корявому пеньку на краю тропинки. Все это падре проделал в тихом и упорном молчании, словно отгородившись стеной от дона Росендо и Касильды, настойчиво зазывавших его в шатер.

Убедившись в том, что Микеле мирно жует свою жвачку, а из-под складок капюшона падре доносится ровное глубокое дыхание спящего, дон Росендо садился перед рубиновой россыпью кострища и, раскурив сигару от подобранного с краю уголька, отдавался беспорядочному течению мыслей. По собственному душевному опыту он знал, что если не вмешиваться в этот поток, не ставить ему искусственных преград, ум сам собой отметет все внешнее и наносное и откроет истину перед его внутренним взором. Так после долгих и изнурительных поисков глаза золотоискателя внезапно замечают блеск самородка на дне промывочного лотка.

Дон Манеко и дон Диего — вот две фигуры, которые к утру возникли перед его мысленным взором. Они словно встали по обе стороны остывшего пепелища, призывая дона Росендо хладнокровно взвесить их слова и поступки, чтобы решить, кто из них является его тайным недоброжелателем. Душа дона Росендо разрывалась на части, множество голосов выли в ней на разные лады, подобно койотам вокруг падали, и этот беззвучный хор не смогла заглушить даже такая очевидная мысль, что карта с пунктиром роковой тропинки все же попала к нему из рук дона Манеко. Впрочем, не исключено, что это соображение, недвусмысленно переводившее стрелку на сеньора Уриарте, в конечном счете подавило бы все остальные мелочи, но принять его дон Росендо никак не мог. Лик Лусии, прелестной свояченицы дона Манеко, неотступно преследовал его с того самого момента, как дон Росендо занял свое место над площадью и, оторвав взгляд от заколотого быка, устремил его на окно мансарды. Это обстоятельство заставляло дона Росендо скорее искать дружбы с могущественным плантатором, нежели видеть в нем своего тайного врага и стремиться любым путем довести эту скрытую вражду до честного поединка. Итак, оставался дон Диего, ловкий наездник, шутник, богач, представлявшийся дону Росендо то искусным врачом, то заботливым другом, то чуть ли не балаганным трюкачом, но при этом все время словно скрывавший за этими обличьями свое истинное лицо. Так прожженный шулер, незаметно выдернув из рукава крапленую колоду, ловко мельтешит по столу карточными «рубашками» в надежде, что никто из игроков не высмотрит в их рисунке коварных разорительных отметок.

«Но если этот фигляр, пускающий из рукавов яйца с живыми голубями, положил глаз на Касильду, — не столько размышлял, сколько следил за течением своей беспокойной мысли дон Росендо, — то кто я для него: союзник или помеха?.. Он совсем не так прост, как представляется, и потому не может не видеть, что мое отношение к нему далеко не однозначно, что я скорее предпочту держаться некоторой официальной дистанции, нежели распахивать перед ним свою душу и вместе с ней ворота нашего с Касильдой ранчо… Это смущает дона Диего, но вместо того, чтобы объясниться открыто, он продолжает усиленно пускать мне пыль в глаза и за всей этой мишурой составлять и претворять в жизнь коварнейшие планы…»

Перед глазами дона Росендо вновь возникла смертоносная головка аспида, покрытая твердыми блестящими чешуйками, и его пылкое воображение без особого труда нарисовало ряд последующих картинок: молниеносный бросок, двойной укол ядовитых зубов в сонную артерию и вечный мрак, стремительно растекающийся по извилистым каналам мозга. «Но как тогда быть с голубем? — продолжал размышлять дон Росендо. — С запиской, призывающей в любой опасный момент обращаться к его курьерской помощи?.. Опять неувязочка получается: никакой курьер не в состоянии опередить действие змеиного яда! А если так, то зачем весь этот фокус с яйцом и птенцом?.. Опять фиглярство?.. К тому же я совершенно выпустил из виду еще один персонаж: Зорро — загадочный благородный разбойник, появляющийся бог весть откуда как раз в такие моменты, когда кажется, что смерть вот-вот заглянет в твои глаза!.. Но нельзя же, в конце концов, надеяться только на Зорро, будь он хоть посланцем самого Господа Бога, что, впрочем, весьма сомнительно, ибо его черная маска и весь образ действий приличествуют, скорее, тому, кто ходит в подручных у дьявола…»

На этом месте запутанные размышления дона Росендо были прерваны звонким голосом Касильды, откинувшей тяжелый, отсыревший за ночь полог шатра и беспокойно окликнувшей брата, неподвижно замершего перед пепельным кругом остывающего кострища.

— Росендо, что с тобой? — негромко позвала она, легкими шагами приближаясь к брату.

— Со мной? — вздрогнул он, быстро оборачивая к ней бледное лицо. — Ничего, а почему ты спрашиваешь?..

— Ты не спишь? Тебе не дает покоя эта история со змейкой и ловчей ямой? — Касильда подошла к брату вплотную и положила обе руки ему на плечи.

— Пустяки, — усмехнулся дон Росендо, — это падре за каждый кустом мерещится самострел или грабитель в черной маске… Эта заброшенная тропка ведет к водопою, так что я не нахожу ничего странного в том, что какой-то охотник устроил ловчую яму именно на ней…

С этими словами дон Росендо встал и, велев сестре набрать хвороста для костра, направился в ту сторону, откуда доносился влажный лепет ручья, обильно напоенного вчерашним дождем. По пути он снял с сучка кожаный мех, обвисший тяжелыми складками, и выплеснул воду в закопченный медный котелок с остатками вечернего варева. К тому времени, когда дон Росендо вернулся с полным мехом, падре уже скатывал подсохший шатер, а Касильда сидела перед полыхающим костром и ловко строгала в вымытый котелок солонину.

Когда восходящее солнце разогнало лиловые предрассветные сумерки и набросило на поляну густую теневую сеть, путники успели позавтракать, увязать дорожную поклажу и, приторочив к седлам тяжелые вьюки, тронуться в путь. Ловчую яму обошли, спустившись к ручью и проследовав по нему до того места, где тропа пересекала его бурный, прыгающий по скользким камням поток. От этого места до капища, по расчетам дона Росендо, оставалось верст двадцать, и при том, что густые заросли чаппараля остались позади и путники вступили под сень эвкалиптов, где уже не надо было прорубаться с помощью мачете, маленькая экспедиция должна была к вечеру достичь цели. Двигались в том же порядке: во главе отряда по-прежнему семенил копытцами Микеле, следом за ним перебирал ногами мул Касильды, замыкал шествие дон Росендо на пегом коренастом жеребчике. Его взгляд беспрестанно скользил по обе стороны от тропы, отмечая перемены в расположении древесных стволов, а ладонь покоилась на рукоятке револьвера, готовая в любое мгновение выхватить его из-за широкого шелкового кушака.

Предосторожность оказалась не лишней: едва ослик падре уперся мордой в поваленный поперек тропки эвкалиптовый ствол, как дон Росендо отчетливо различил за спиной сухой щелчок взводимого курка. Быстрая реакция спасла молодого человека и на этот раз: не успел коварный стрелок выставить из-за дерева ствол своего винчестера, как револьверная пуля, сорвав клочок коры, запорошила ему глаза фонтанчиком древесной трухи. Впрочем, выстрел из винчестера грохнул сразу же вслед за револьверным, но пуля ушла слишком высоко, сбив с ветки ни в чем не повинную пичугу. Протереть глаза и передернуть затвор стрелок уже не успел, дон Росендо упредил его: развернув жеребца и объехав опасный эвкалипт с другой стороны, он так стукнул разбойника по голове рукояткой револьвера, что тот выпустил из рук винчестер и без единого звука рухнул на землю.

В это время со стороны падре донесся частый звон клинков, заставивший дона Росендо забыть о своем поверженном противнике. Он выглянул из-за ствола и увидел, как падре ловко размахивает своим мачете, отбиваясь сразу от двух противников, наседающих на него с другой стороны поваленного дерева. Дон Росендо увидел, как один из них уже тянет из-за пояса пистолет, намереваясь одним выстрелом выиграть эту и так не совсем равную схватку, но в тот миг, когда револьверный ствол, казалось, был уже готов полыхнуть огнем, падре присел, и пуля просвистела над его головой, дважды пробив острую верхушку полотняного капюшона. Сделать второй выстрел нападавший не успел: короткий кинжал, брошенный Касильдой, все еще восседавшей на своем муле, рассек узел шнурка его сомбреро и по рукоятку вошел в ямку между ключицами.

Все это случилось так быстро, что дон Росендо едва успел перехватить свой револьвер за рукоятку, чтобы упредить выстрел второго бандита, уже вскинувшего кольт поверх дерева, преградившего путникам дорогу. В кого был направлен ствол кольта — в падре или Касильду, — осталось неясным, ибо пуля, выпущенная доном Росендо, пробила грудь стрелка раньше, чем он успел спустить курок. Первый приступ был отбит, но в том, что за ним неизбежно последует второй, никто уже не сомневался. Правда, нападавшие потеряли такое важное преимущество, как внезапность, но численный перевес, по-видимому, все еще оставался на их стороне, о чем говорили многочисленные тени, перебегавшие между матовыми эвкалиптовыми стволами и постепенно бравшие путников в плотное кольцо, навеявшее дону Росендо воспоминание об ошейнике волкодава, повернутом шипами внутрь.

Воспоминание было далеким, детским, но оно даже немного позабавило дона Росендо, пока он соскакивал на землю и легким хлопком ладони по лошадиной холке укладывал возле дерева своего послушного жеребца. Касильда и падре последовали его примеру, и вскоре все трое уже лежали на прелой лесной подстилке, окруженные живым бруствером из пугливо вздрагивающих животных. Впрочем, Касильда попробовала было шепотом протестовать против таких жестоких оборонительных мер: «…укрываться от пуль этих презренных подонков за телами благородных животных? Никогда!..» — но стоило ей чуть приподнять голову, как из-за далекого трухлявого пня раздался сухой щелчок, и дорожная шляпка девушки слетела прямо на капюшон падре, пробитая навылет свинцовым шариком примерно тридцатого калибра.

— Извини, сестренка, но, по-моему, ты ведешь себя как институтка! — процедил дон Росендо, сильным рывком уложив Касильду рядом с собой. — Возьми он на полдюйма ниже, и падре пришлось бы посвятить теме благородства всю твою надгробную проповедь…

— С некоторых пор у меня возникли сильные сомнения как в том, что мне когда-либо еще доведется взойти на кафедру, так и в том, что вы насладитесь перлами моего красноречия, — пробормотал падре, осторожно извлекая короткий винтовочный обрез из дорожной сумы смирно лежащего на боку Микеле. За время странствий со своим неустрашимым хозяином ослик, по-видимому, настолько проникся слепой верой в божий промысел, что не вздрогнул даже тогда, когда пуля, метившая в падре, пробила седельный ремень и увязла в конском волосе, которым было набито потертое седло.

Вслед за этим выстрелы сухо захлопали со всех сторон, и одна из пуль даже вырвала клок шерсти из шеи мула, оставив на его шкуре длинную кровоточащую ссадину. Осажденные отстреливались почти наугад, и даже если их выстрелы не достигали окончательной цели, то все же удерживали нападавших на почтительном, трудном для точного прицельного выстрела расстоянии. Пару раз, впрочем, из сизого порохового марева между эвкалиптовыми стволами доносились приглушенные стоны и проклятия, но треск револьверной и ружейной пальбы так быстро поглощал эти звуки, что дон Росендо, дабы не слишком обольщаться радужными перспективами, предпочитал относить их на счет слуховой галлюцинации.

Вскоре после начала ожесточенной перепалки пороховой дым так плотно заволок все поле этого маленького сражения, что выстрелы прекратились как с той, так и с другой стороны. Возникла короткая передышка, во время которой в голове дона Росендо внезапно вспыхнула идея довольно рискованного маневра. Пользуясь тем, что дым все же не мешал осажденным общаться, он потянул падре за рукав сутаны, тронул за плечо Касильду и знаками приказал им обоим следовать за собой. Те безмолвно повиновались и, когда дон Росендо возложил свою шляпу поверх лошадиного седла, а сам ползком устремился в узкий проход между лошадиными крупами, двинулись за ним. Вскоре все трое оказались среди густо задымленного леса, продолжавшего хранить враждебное настороженное молчание. Впрочем, по мере того как путники скользили среди едва различимых деревьев, дым рассеивался, отчего положение становилось все более и более тревожным. Один раз перед доном Росендо даже возник размытый человеческий силуэт, спросивший приглушенным голосом:

— Марко, это ты?..

— Я, — буркнул дон Росендо, шагнув вперед и с силой ударив костяшками пальцев по острому, заросшему недельной щетиной кадыку бандита. Тот вытаращил глаза и раскрыл рот, пытаясь то ли крикнуть, то ли глотнуть воздуха, но молодой человек быстро прижал ладонь к его подбородку, приложил вторую ладонь к затылку и так резко свернул на сторону его голову, что в воздухе раздался сухой хруст шейных позвонков и бездыханное тело бандита мешком осело на лесную постилку.

Глава 9

— Чистая работа, — вдруг услышал он одобрительный шепот где-то совсем рядом с собой.

Дон Росендо вздрогнул, выхватил кинжал и готов был уже кинуться к ближайшему дереву, за которым, по его догадке, должен был скрываться невидимый ценитель его ратного подвига, но едва он сделал шаг, как из-за ствола высунулась рука в черной кожаной перчатке, а вслед за ней показалась знакомая маска с широко расставленными глазными прорезями.

— Зорро! — шепотом воскликнули сразу три голоса.

— Тс-с! — незнакомец лукаво усмехнулся и, приложив палец к густым усам, быстро оглянулся по сторонам. — Идите за мной, я выведу вас из этой разбойничьей ловушки!

С этими словами он вышел из-за дерева и, жестом пригласив путников следовать за собой, пошел вперед легкими быстрыми шагами. И тут дон Росендо вновь почувствовал, как помимо своей воли он подпадает если не под обаяние, то под некую беспрекословную власть этого человека. Впрочем, что-то в его душе попыталось воспротивиться такому слепому повиновению, но когда незаметно подошедший падре коснулся рукой его плеча и чуть слышно шепнул: «Смири гордыню, сын мой!» — дон Росендо откинул последние колебания и осторожными шагами двинулся вслед за таинственным спасителем.

Некоторое время все четверо скользили в млечной, чуть подкисленной пороховой гарью пелене, а когда дон Росендо заметил, что воздух вокруг значительно просветлел и очистился, незнакомец остановился и молча поднял руку в черной перчатке. Путники встали как вкопанные и стали прислушиваться, невольно направляя все свое внимание в ту сторону, где остались жеребец, мул и ослик. Сперва там все было тихо, но по мере того, как дым между деревьями рассеивался, в тишине стали вразнобой щелкать взводимые курки. Было очевидно, что разбойники ждали момента, когда видимость восстановится, чтобы вновь открыть беспорядочную пальбу по окруженным путникам. Вероятность того, что на этот раз большая часть свинца достанется ни в чем не повинным животным, была столь велика, что дон Росендо без колебаний обернулся назад и мгновенным движением выхватил из-за пояса сразу оба своих револьвера. Падре и Касильда тут же последовали его примеру и, вооружившись, собрались разойтись в разные стороны, чтобы частой пальбой создать у нападавших впечатление, что те сами попали в ловушку и их вот-вот окружат со всех сторон. Маневр был рискованный, но внезапность и решительность действий до некоторой степени обещали ему успех.

Но и тут путешественники были остановлены вмешательством их таинственного спасителя. Не успели дон Росендо и его спутники тронуться с места, как Зорро вновь очутился перед ними и жестом заставил всех троих застыть на месте.

— Но позвольте, сеньор!.. — сердито прошептал дон Росендо, указывая в сторону бандитов стволами обоих револьверов.

Но Зорро лишь молча улыбнулся и, отрицательно покачав головой, выбросил перед собой широко раскрытые ладони. Дон Росендо не заметил, когда незнакомец успел сбросить перчатки, но вмиг ощутил, что каждая линия, каждая морщинка этих рук словно испускают невидимые лучи, вгоняющие его тело в некое подобие столбняка. При этом его сознание продолжало работать абсолютно четко: глаза фиксировали малейшие перемещения человеческих силуэтов между эвкалиптовыми стволами, а уши различали уже не только щелчки револьверных курков, но даже разделяли невнятные реплики бандитов на отдельные слова.

— Подходи ближе, Билл, я тебя прикрою… — чуть слышно рокотало вдалеке.

— Нашел дурака лоб подставлять… — шелестел в ответ легкий ветерок.

И все же несмотря на эту ленивую и, в общем-то, вполне обычную между такими людьми ругань, кольцо вокруг оставленных путниками животных медленно, но неуклонно сжималось, заставляя дона Росендо скрежетать зубами от собственного бессилия. Когда же со стороны бандитов грохнул первый выстрел, сбивший дорожную шляпку Касильды со спины испуганно вздрогнувшего мула, молодой человек готов был уже разрядить барабан своего револьвера в самого Зорро, все еще стоявшего на его пути. Но пальцы уже не подчинялись дону Росендо, а когда он глянул вниз, то с ужасом увидел вместо швов и карманов своей кожаной куртки гладкую поверхность эвкалиптовой коры. С этого момента все происходящее уже казалось ему страшным сном, ибо ум его отказывался поверить в реальность того, что короткие толстые сучья по бокам древесного ствола на самом деле являются его руками, а ноги врастают в землю крепким, раскинувшим корни стволом. При этом мозг дона Росендо работал как никогда быстро, но вместо мыслей в нем теперь бешено колотились лишь короткие злые слова: колдун! мерзавец! дьявол! бес! — и все прочее в таком же роде, направленные против непрошеного спасителя. Если бы эти проклятия можно было обратить в пули, Зорро уже наверняка корчился бы под кустом, орошая лесную подстилку густой кровавой капелью, но желанного превращения не случилось, и потому этот дикий сон продолжал разворачиваться перед глазами дона Росендо.

Он увидел, как человек в черной маске развернулся лицом к бандитам, а затем услышал такой жуткий, леденящий душу вопль, от которого на его коже-коре зашелестели отставшие чешуйки, а пролетавший между деревьями попугайчик сложил крылышки и камнем упал к его корням-ногам. Этот же вопль остановил осторожное беспорядочное передвижение бандитов в направлении оставленных путниками лошадей, и они все разом развернулись, направив на Зорро револьверные и винтовочные стволы.

— Браво, парни! — неожиданно расхохотался тот, выходя на открытое пространство и широко раскидывая полы своего черного плаща. Тут же раздался беспорядочный залп, бандитов вновь заволокло пороховым дымом, а плащ вмиг уподобился решету, украсившись густой россыпью пулевых пробоин. Впрочем, ни одна из пуль, по-видимому, не зацепила владельца плаща, ибо он даже не вздрогнул, а весьма живо выхватил из-за пояса два длинноствольных револьвера и, не дожидаясь, пока дым рассеется, дважды выстрелил в млечную пелену между древесными стволами. Оттуда послышался стон, потом ответный залп, и вскоре весь воздух дрожал и грохотал от выстрелов, стонов и свиста пуль, срубавших мелкие веточки и вонзавшихся в эвкалиптовые стволы. Порой в дыму раздавались слабые стоны, кто-то падал, но как дон Росендо ни напрягал взгляд, глаза его не различали ничего, кроме фигуры Зорро, мечущейся между деревьями подобно черному призраку, и белых вспышек выстрелов, похожих на огни праздничного фейерверка. Но праздник, как известно, только тогда праздник, когда он доставляет радость хоть одному человеку, и этим человеком, по-видимому, был сам Зорро, чьи веселые пируэты заставили дона Росендо позабыть даже о пулях, две из которых все же зацепили его ствол, оставив на коре влажные рваные отметины. Боли он почти не ощутил, лишь легкое жжение, как от пчелиного укуса.

Сам Зорро по-прежнему оставался неуязвим, а его прицельные выстрелы по колючим белым вспышкам, по-видимому, производили изрядное опустошение в рядах нападавших, ибо в скором времени пальба заметно поутихла и из дымной завесы вновь показались лошадиные головы. Похоже было, что животные не пострадали: они живо поворачивали в разные стороны свои длинные морды, втягивали воздух тревожно раздутыми ноздрями, а Микеле даже пытался встать, выбрасывая перед собой подкованные передние копытца.

По мере того как дым рассеивался, глазам дона Росендо открывалась весьма впечатляющая картина: то тут, то там возвышались неподвижные холмики человеческих тел, а несколько уцелевших разбойников поспешно покидали поле боя, мелькая между отдаленными стволами. Увлеченный этим зрелищем, дон Росендо даже не заметил, как к нему постепенно вернулся человеческий облик, и очнулся из забытья лишь после того, как чья-то ладонь мягко легла ему на плечо.

— Этим кличем он выдал себя, — послышался тихий шепоток падре.

— Кто выдал?.. Кого выдал?! — вздрогнул дон Росендо, увидев перед собой знакомую руку с указательным пальцем, направленным на их таинственного спасителя.

— Этот Зорро — индеец из племени чоктоу, — вполголоса продолжал падре, — только они знают секрет этого жуткого вопля!

— Вы думаете? — рассеянно произнес дон Росендо, онемевшими пальцами засовывая за пояс уже ненужные револьверы.

— Я не думаю, я знаю, — жестко процедил падре, не сводя глаз с неподвижной фигуры в черном плаще.

Зорро стоял, прислонясь к стволу эвкалипта с безразличным и даже несколько скучающим видом, чем-то напоминая дону Росендо опытного матадора, вогнавшего шпагу между бычьими лопатками и устало пережидающего бурные восторги ничем не рисковавшей публики.

— А если и так, то что из того? — спросил дон Росендо, беспокойно оглядываясь по сторонам в поисках Касильды.

— А то, что им известен путь знания, — таинственным шепотом продолжал падре. — Их брухо знают и из уст в уста передают способы победы над четырьмя главными врагами человека…

— Какое еще брюхо?.. И что это за четыре врага? — перебил дон Росендо, увидев, как сестра выходит из-за дерева и неспешно направляется к ним.

Падре хотел было ответить, но не успел он открыть рот, как откуда-то сверху, из редких эвкалиптовых крон, послышался тонкий визгливый голосок:

— Брюхо у тебя, у тебя, жалкий бледнолицый, а колдуны и маги племени чоктоу зовутся… — тут голосок на мгновенье прервался и тут же сменился зычным раскатистым басом, — брухо, запомни, брухо!..

Все трое мгновенно подняли головы и увидели в сетке ветвей силуэт попугайчика, того самого, что рухнул на землю, сраженный леденящим кровь кличем.

— А четыре главных врага человека зовутся Страх, Ясность Мысли, Могущество и Старость, — продолжал бас уже откуда-то со стороны. — Стоит человеку одолеть Страх, как ему начинает казаться, что вокруг нет ничего скрытого… Так возникает Ясность Мысли, которая ослепляет человека и делает его неспособным к дальнейшему учению…

Теперь все разом обернулись на голос и увидели Зорро, прислонившегося спиной к эвкалиптовому стволу и скрестившему на груди руки в черных кожаных перчатках.

— Учение? Ты предлагаешь мне опять идти в воскресную школу? — усмехнулся дон Росендо. — Но читать, писать и считать я умею, а все остальное человек узнает сам собой, от жизни…

— Ну что ж, если твоя жизнь представляется тебе пределом совершенства, тогда говорить нам не о чем, — вздохнул Зорро, поднимая простреленную полу своего плаща и внимательно осматривая ее на свет. Солнечные лучи проникли сквозь многочисленные пулевые отверстия в плотной черной ткани и разукрасили маску и грудь Зорро густой россыпью ярких янтарных пятнышек, издали похожих на мелкие золотые монетки, разбросанные по черному бархату. — Так считают многие, — продолжал он, двумя пальцами снимая со лба одно из пятнышек так, как если бы это действительно был золотой, — но знаешь ли ты, какой стороной упадет на траву эта монета?

Зорро слегка шевельнул рукой, золотой блеснул в воздухе и, медленно вращаясь, стал падать к ногам дона Росендо. Монета летела плавно, словно опускаясь на морское дно, так что прежде, чем она коснулась земли, дон Росендо успел не только разглядеть обе ее стороны, но и примерно рассчитать, какая из них окажется наверху в момент приземления.

— Королева Виктория! — крикнул он, не сводя глаз с парящего над самой землей золотого.

Монета крутанулась последний раз и легла на прелый эвкалиптовый лист кверху чеканным королевским профилем.

— Я же говорил! — воскликнул дон Росендо, едва удерживаясь от того, что бы не схватить чудесно, практически из воздуха, возникшую монету. — Но я не коснусь ее, прежде чем ты сам не подойдешь и не убедишься в моей правоте!

— Для этого мне незачем подходить к тебе, — спокойно сказал Зорро, — и я отсюда прекрасно различаю тонкие черты королевы Виктории…

— В таком случае получай свой золотой обратно, — крикнул дон Росендо, — я не нищий и не нуждаюсь в твоей милостыне!

Дон Росендо наклонился к блестящему желтому кружку у носков своих сапог, но едва он коснулся ободка монеты, как вместо твердого золотого ребра его пальцы ощутили пустоту и золотой вновь обратился в бесплотное пятнышко солнечного света. В то же мгновение над его головой послышался тихий приглушенный смешок, а когда дон Росендо вскинул голову, чтобы взглянуть в глаза своему таинственному насмешнику, он увидел, что на месте, где только что стоял Зорро, неподвижно застыл толстый сурок, похожий на початок маиса. За последние двое суток дон Росендо насмотрелся такого, что подобная перемена не произвела на него почти никакого впечатления. Он даже не стал вертеть головой, высматривая черный плащ между светлыми стволами; тем более что сурок таял в воздухе буквально на глазах: сперва по его плотной блестящей шерстке побежали черные и золотые искорки, затем все волоски, излучая радужное сияние, поднялись дыбом, а сам зверек сделался таким прозрачным, что сквозь него можно было ясно различить три стреляные гильзы, лежавшие на листьях подобно букве «Z».

— Брухо, это был брухо… — сорвавшимся голосом пробормотал падре, обретший дар речи лишь после того, как сурок исчез окончательно.

Но гильзы остались на месте, как бы свидетельствуя о том, что сам Зорро отнюдь не был бесплотным призраком, возникшим из порохового дыма и так же бесследно растаявшим в нем по окончании перестрелки. Безжизненные тела бандитов, бесформенными буграми темневшие по всему лесу, со всей очевидностью доказывали, что путникам угрожала вполне реальная гибель, предупрежденная чудесным вмешательством таинственного незнакомца. Это подтверждали и пулевые отверстия в седлах и шляпах, оставленных на конских боках, с тем чтобы отвлечь внимание нападавших. Впрочем, теперь опасность миновала, и путники, наспех перекусив галетами и хлебнув по несколько глотков воды из своих кожаных фляг, подтянули седельные ремни и отправились дальше. Но прежде чем тронуть шпорами бока своего жеребца, дон Росендо за цепочку вытянул из бокового кармана увесистые, величиной с гусиное яйцо, часы и, щелкнув золотой крышкой, глянул на циферблат.

— Не может быть, — пробормотал он, ошалело уставившись на белый кружок, перечеркнутый воинственными усиками стрелок, — взгляните на свои, падре!

В ответ раздался характерный щелчок, а вслед за этим послышался недоуменный голос падре Иларио.

— Сколько на ваших, сеньор? — поинтересовался он, оборачиваясь к дону Росендо с раскрытыми на ладони часами.

— Четверть первого, — прошептал дон Росендо, опасливо склоняясь ухом к циферблату.

— Идут? — нетерпеливо спросил падре, сбрасывая капюшон на затылок и поднося к виску золотую луковицу своего хронометра.

— Да, — коротко кивнул дон Росендо, подняв голову.

— Мои тоже… — растерянно пробормотал падре. — Но этого не может быть!..

— Чего не может быть? — спросила Касильда, нагнавшая их на своем муле.

— Скажи, сестра, — обернулся к ней дон Росендо, — сколько примерно было на твоих часах в тот миг, когда Микеле ткнулся мордой в поваленное поперек тропки бревно?

— Минут пять после полудня, не больше, — сказала Касильда. — Незадолго до этого я сверила свои часы по солнцу, достигшему зенита…

— А теперь взгляни на них, — коротко приказал дон Росендо.

Касильда расстегнула ворот шелковой блузки и вытянула изящный золотой медальон на цепочке, исполненный в виде украшенного изумрудами сердечка. Крышка щелкнула, и вслед за этим раздался уже знакомый дону Росендо возглас.

— Этого не может быть!.. — воскликнула девушка, потрясая часиками над ухом. — Неужели вся эта перепалка и вообще все, что здесь случилось, заняло всего десять минут?..

— Какие десять?! — перебил дон Росендо. — Вспомни, сколько всего мы сделали уже после того, как пальба закончилась?.. Сколько возились с нашими лошадьми и вьюками, прежде чем снова тронуться в путь?

— Ты хочешь сказать, что он остановил время?.. — прошептала Касильда, подъезжая к брату.

— А как объяснить это иначе? — в свою очередь спросил тот. — Впрочем, может быть, у падре есть какие-нибудь соображения на этот счет? Говорите, падре, не стесняйтесь, здесь все свои… — И дон Росендо с вызовом обернулся к священнику, сидящему на своем ослике и задумчиво постукивающему ногтем по выпуклой крышке хронометра.

Но падре Иларио молчал, словно не расслышав обращения, и поднял голову лишь тогда, когда дон Росендо подъехал к нему вплотную и громко повторил свой вопрос.

— Соображения насчет времени? — пробормотал святой отец, глядя сквозь дона Росендо светлыми и как будто ослепшими глазами. — Да-да, у меня есть соображения… Голова еще соображает — вот!

И тут же, как бы в доказательство своих слов, падре резким движением головы скинул на спину капюшон и довольно громко постучал себя по лбу костяшками пальцев.

— И что же она… соображает? — спросил дон Росендо, с тревогой вглядываясь в прозрачные как слюда глаза священника.

— А то, что это… — медленно, растягивая каждое слово, заговорил падре, — был не человек, а черный сгусток самой Вечности, принявший человеческий облик! А что есть жизнь человека в сравнении с Вечностью?.. Капля воды в безбрежном океане!.. Песчинка в бескрайней пустыне!.. Пылинка в смерче вулканического пепла!..

По мере продолжения своей речи падре привставал на стременах, а дойдя до последнего восклицания, так возвысил голос, что слово «пепла» раскатилось по всей эвкалиптовой роще и вернулось назад в виде отрывистого запинающегося лая. Фраза «черный сгусток Вечности», по-видимому, тоже оказала некоторое воздействие на священника; его глаза потемнели и теперь сверкали из глубины глазниц, как два черных агата, ограненных и ошлифованных искусным ювелиром.

— Падре, вы в порядке? — спросил дон Росендо, осторожно касаясь его руки.

— Я?.. — Падре Иларио прервал свое невнятное бормотание и взглянул на дона Росендо необыкновенно ясным и проникновенным взглядом. — Да-да, я в полном порядке, можете не беспокоиться, теперь я все знаю, все… Сгусток Вечности, черная дыра, пустота, где души грешников исчезают без возврата… Вы меня понимаете?.. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да-да, конечно… — нерешительно начал дон Росендо, но его слова, по-видимому, не дошли до сознания священника. Тот вновь упрятал голову в капюшон, отвернулся и, слегка стукнув пятками в мохнатые бока Микеле, затрусил на своем ослике по тропинке валкой неторопливой рысцой. При этом он еще продолжал что-то бормотать, но выделить в этом полубредовом потоке какие-то отдельные слова было уже совершенно невозможно. Но дон Росендо и не стал утруждать себя этой непосильной, да и в сущности уже не очень интересной для него задачей. Другая мысль подобно вспышке молнии внезапно озарила его затуманенный мозг, высветив и сблизив между собой некоторые обстоятельства последних двух суток. Он вдруг вновь вспомнил фокус дона Диего с голубиным яйцом, его проделку с шаровой молнией, и странное, тревожное подозрение стало буквально по ниточкам, по волоконцам сплетать в его душе сеть доказательств и улик, подобную той, что вьет искусный сыщик для поимки неуловимого преступника. Дон Росендо стал вспоминать все свои встречи с доном Диего от почти случайного знакомства в таверне Мигеля Карреры до его возвращения на ранчо среди ночи под проливным дождем; картинки эти тут же оживали в его памяти, окрашивались в цвет табачного дыма, неба, пыли из-под копыт укрощенного Торнадо… Дон Диего вновь что-то говорил в своей небрежной полушутливой манере, и в его речах то и дело проскакивало издевательское восхищение подвигами Зорро: клоун, фигляр, площадной шут… Дон Росендо вспомнил, что даже тогда, когда он заметил дону Диего, что увести такого неистового жеребца, как Торнадо, мог только искуснейший наездник, тот насмешливо возразил, сказав, что единожды укрощенный конь подобен девице, потерявшей невинность: ее лоно уже познало сладость греха, и потому опытный в амурных делах сеньор никогда не спутает ее гордую с виду неуступчивость со стойкостью убежденной девственницы.

Такое сравнение показалось дону Росендо не то чтобы несколько фривольным, но как бы приглашающим его к беседе на весьма тонкие и щекотливые темы, которые, в свою очередь, либо возвышают разговор до уровня философских обобщений, либо низводят его на ту степень откровения, которую принято называть «жеребятиной». Дон Росендо был не особенно искушен в вопросах философии, прямо заявляя, что «жизнь такова, какова она есть», но когда он высказал свое убеждение дону Диего, тот откровенно расхохотался и, не вступая в дальнейший спор, просто хлопнул дона Росендо по плечу в знак своего полного с ним согласия. Съезжать в «жеребятину» он тоже не стал, потому что в этот момент они как раз поднялись на внутреннюю галерею второго этажа и едва не столкнулись с Касильдой, выглянувшей из двери спальни при звуках их шагов. Дон Диего даже как будто смутился при виде молодой девушки в шелковом халате поверх белой ночной сорочки, но тут же взял себя в руки и весьма галантно извинился перед ней за невольно причиненное беспокойство. Дон Росендо вспомнил, что тут же вступился за своего нового друга, заявив, что если бы не хладнокровие гостя, сон Касильды мог бы быть нарушен гораздо более существенным образом, на что дон Диего лишь замахал руками, сказав, что когда человек знает природу явления, оно становится для него не более опасным, нежели очковая змея, мирно покачивающая своей смертоносной головкой в такт движениям укротителя. Дон Росендо попытался что-то возразить на это утверждение, низводящее подвиг дона Диего на уровень площадного трюка, но тот прервал его на полуслове и, вновь извинившись перед Касильдой, в изысканнейших выражениях пожелал ей спокойной ночи. Сестра с легким поклоном исчезла в дверях, затем из мрака возник падре в образе Иоанна Предтечи, а когда весь этот морок исчез, в руке дона Росендо уже трепыхался мокрый птенец. Еще дон Росендо вспомнил, что в ту ночь, прежде чем положить часы на ночной столик в изголовье постели и задуть огонек коптилки, он взглянул на циферблат и с удивлением отметил, что стрелки указывают на полночь. Это показалось ему странным, ибо по его «внутренним часам» времени должно было быть больше примерно на час. Впрочем, это несоответствие объяснилось очень просто: стоило дону Росендо поднести часы к уху, как он тут же понял, что они стоят.

«Но с какой стати они вдруг встали? — размышлял он теперь, покачиваясь в седле. — Ведь когда я снял заднюю крышку, чтобы убедиться в исправности механизма, то первое, что бросилось мне в глаза, была взведенная до упора пружина и маятник, пришедший в движение прежде, чем я успел коснулся его оси острием своей бриллиантовой заколки. А когда я захлопнул крышку и вновь глянул на стрелки, они показывали уже четверть второго, при том, что я их не подводил. Странно, очень странно…»

Занятый всеми этими размышлениями, дон Росендо почти не обращал внимания на перемены природных декораций, обступавших узкую и все менее заметную среди ковра листьев тропку. Эвкалиптовая роща сменилась болотистой низиной, где почва смачно чавкала под лошадиными копытами, а среди перевитых лианами древесных крон с визгом носились стаи мартышек. Этот гвалт почему-то страшно возмутил Микеле, который вдруг встал и, запрокинув морду, огласил душный влажный воздух такими жуткими воплями, что мартышки вихрем взмыли чуть ли не под самые небеса и даже несколько притихли, словно опасаясь, что страшный зверь не ограничится криком, а вскарабкается по стволу и произведет страшные опустошения среди обезьяньего племени. Микеле, разумеется, никуда не полез, но его крик весьма кстати вывел из задумчивости падре Иларио, который вдруг остановился и дал знак остальным последовать его примеру. Все замерли и невольно прислушались к верховому шелесту древесных крон и тихому согласному звону бесчисленных кровососов, надоедливым роем окружавших всадников на протяжении всего пути.

— Что случилось, падре? — прошептал дон Росендо, замыкавший шествие.

— Пока как будто ничего, — тихо, одними губами, пробормотал священник, обернувшись назад, — но мы уже близко, и потому я бы хотел принять некоторые меры предосторожности…

— В таких делах это никогда не помешает, — добавила Касильда, оглядываясь по сторонам.

Но падре Иларио уже не слушал. Он вынул из-за пояса мачете, подтянул к себе ближайшую лиану и несколькими ударами вырубил из нее бурый одеревеневший кусок примерно в треть человеческого роста. Получилась довольно увесистая шишковатая дубинка, вполне пригодная для того, чтобы ударом по голове оглушить человека среднего телосложения примерно на час-полтора. Дон Росендо еще раз прислушался, завертел головой и даже достал револьвер, чтобы упредить внезапное нападение, но падре не проявлял никаких при— л знаков беспокойства, если не считать того, что он перевел своего ослика на самый медленный шаг и слегка привстал в стременах, вглядываясь в гнилые болотистые сумерки, висевшие над тропкой даже в ясный послеполуденный час. Вдруг ослик остановился, падре взмахнул дубинкой и с силой метнул ее вперед, словно поражая невидимого для своих спутников врага. И не успел дон Росендо охнуть от изумления, как невидимый враг действительно обнаружил свое присутствие; дубинка вдруг словно наткнулась на прозрачную стенку, раздался звук, подобный звону гитарной струны, и в тот же миг в склонившееся над тропкой дерево вонзилась короткая, густо оперенная стрела. Падре тронул пятками бока Микеле, подъехал к дереву и, выдернув стрелу, стал внимательно разглядывать ее наконечник.

— Что вы там нашли, падре? — спросил дон Росендо, обойдя Касильду и приблизившись к священнику.

— Смотрите сами, сеньор, у вас глаза молодые, — ответил тот, передавая ему стрелу. — Только постарайтесь не касаться наконечника, это примерно то же, что сунуть палец в пасть аспида…

Дон Росендо осторожно, двумя пальцами, взял стрелу за крепкий камышовый черенок и, поймав лучик света, пробившийся через многослойный лиственный покров, направил обсидиановый наконечник в это светлое пятнышко. Тусклая вороненая поверхность была сплошь покрыта глубокими извилистыми бороздками, наполненными густой желтой массой, напоминающей ломкий пересохший каучук, что собирают на плантациях пеоны-батраки под палящим солнцем.

— Что это? — спросил дон Росендо, проводя по бороздке кончиком ногтя.

— Смерть, сеньор, — вздохнул падре Иларио. — Одна из ее местных разновидностей: быстрая, легкая, пьянящая, бьющая в голову подобно шампанскому, смешанному с изрядной порцией подогретого виски, с той лишь разницей, что опьянение от виски через некоторое время проходит, а опьянение от этой желтой, невинной на вид смолки покидает вас вместе с душой, навсегда отлучая ее от грешного бренного тела…

С этими словами падре взял руку дона Росендо в свои ладони и осторожно срезал кончиком мачете перепачканный в смоле ноготь.

— Теперь, я надеюсь, вы убедились в том, что кто-то очень не хочет, чтобы вы добрались до идольского капища живым и невредимым? — спросил падре, вынимая стрелу из его онемевших пальцев.

— Ну если так, то я непременно должен быть там как можно скорее! — воскликнул дон Росендо, вонзая шпоры в бока своего жеребца. Тот дико захрапел, поднялся на дыбы и, взбив копытами мутное облачко москитов перед своей мордой, галопом понес всадника по узкой, перевитой лианами просеке. Впрочем, скачка эта продолжалась недолго; перед ближайшим поворотом тропки дон Росендо налетел грудью на лиану, и она выдернула его из седла, как куклу-марионетку, вся жизнь которой заключена в невидимых ниточках, тянущихся к пальцам актера-кукловода. Умный жеребец, почуяв потерю, встал как вкопанный, а дон Росендо от неожиданности вцепился руками в лиану, а когда она провисла, едва не грянул позвоночником об торчащий из земли корень. Сноровка бывалого наездника спасла его от столь серьезного ушиба: в последний миг он подтянул колени к животу и, крутнувшись вперед, воткнулся в прелую листву каблуками сапог. В этот момент его нагнал запыхавшийся от волнения падре.

— Не дурите, сеньор! — коротко, едва переводя дух, приказал он. — Еще неизвестно, что может ожидать вас за этим поворотом!

Это предупреждение оказалось хоть и не лишним, но несколько запоздавшим. Едва путники миновали поворот, как мул под Касильдой стал храпеть, скалить зубы и в конце концов встал посреди тропки, выкатив на всадницу испуганный, покрытый кровавой сеточкой глаз. Следом за ним заартачился жеребец дона Росендо, и лишь Микеле по-прежнему трусил вперед, отмахиваясь от гнуса коротким пушистым хвостиком. Однако вскоре он тоже остановился и, скосив глаз на хозяина, потянул воздух широко раздутыми ноздрями. Дон Росендо спешился и пошел вперед, положив ладонь на рукоятку револьвера. Но едва он обошел Микеле, как ему в нос ударил приторный запах падали. Источник дурного духа находился, по-видимому, где-то дальше по тропе, потому что с каждым шагом мерзкое зловоние становилось все сильнее и в конце концов сделалось настолько невыносимым, что дон Росендо вернулся и, взяв у сестры надушенный платок, до самых глаз обвязал им лицо. Духи несколько заглушили сладкий запах падали, но он все же пробивался сквозь платок, и к тому времени, когда дон Росендо добрался до очередного поворота, вонь так густо пропитала влажный болотистый воздух, что молодой человек едва удерживал спазмы, тугими волнами поднимающиеся от желудка к самому кадыку.

И все же дон Росендо последним усилием плотно прижал платок к лицу, свободной рукой отвел в сторону пучок бледно-лиловых орхидей и невольно отшатнулся, увидев перед собой морду ягуара, беззвучно оскалившую на него кривые бурые клыки. Зверь был мертв; он висел над тропой, свесив объеденные койотами лапы и пяля в пространство пустые дырки на месте выеденных муравьями глаз. Странно было то, что смерть как будто настигла ягуара в прыжке и остановила его полет так, что он упал и повис на лианах, раскинув по сторонам окоченевшие лапы и последним яростным усилием ощерив пасть на своего коварного убийцу. Впрочем, в том, что убийца был коварен, дон Росендо убедился лишь после того, как заметил короткую, густо оперенную стрелу, торчавшую из свалявшейся, просевшей до самых лопаток холки мертвого ягуара. Тут уже любопытство заставило молодого человека преодолеть отвращение, и когда он приблизился к трупу почти вплотную, то заметил, что обглоданная передняя нога зверя выше стопы перехвачена тонким, едва заметным сухожилием. Теперь картина гибели ягуара предстала перед доном Росендо так ясно, словно он видел ее собственными глазами: зверь прыгнул за какой-то добычей, зацепил лапой сторожевую струну самострела и повис на лианах, мгновенно парализованный ядом из вонзившегося в его холку наконечника.

Пока мысленный взор дона Росендо машинально воссоздавал подробности этой ночной трагедии — суматошные крики обезьян, тоскливый вой койотов, бесшумное пике летучей лисицы на коченеющую спину мертвого хищника, — из-за поворота тропы показались падре и Касильда, прикрывшие надушенными носовыми платками не только свои лица, но и морды чрезвычайно встревоженных скакунов. При виде открывшейся картины падре не стал задавать лишних вопросов; он спешился, бросил Касильде повод своего невозмутимого Микеле и, густо оросив платок из темного флакона, кинулся помогать дону Росендо освобождать тропу.

— Мне неясно одно, — вздохнул дон Росендо, когда падре перерубил лианы и полуистлевший труп ягуара с глухим звуком рухнул на землю, — почему охотник, настроивший этот чертов самострел, даже не явился, чтобы содрать шкуру с этого бедняги?

— По всей видимости, его интересовала вовсе не эта шкура, — меланхолически пробормотал падре, набрасывая на заднюю лапу ягуара свитую из лианы петлю. — К тому же заметьте: струна была натянута на уровне конской морды, и если бы ягуар или, скажем, кабан просто шел по тропе, им бы ничего не угрожало…

— Выходит, зверь получил стрелу, предназначенную для всадника? — воскликнул дон Росендо, помогая падре столкнуть труп с тропы.

— Другого объяснения я не вижу, — кивнул тот.

— Бедняга, — вздохнул дон Росендо.

Освободив тропу, путники двинулись дальше и вскоре заметили вдали некоторый просвет. Кроны, густо переплетенные лианами, поредели, среди листьев стали мелькать ярко-голубые клочки неба, а тропа пошла на возвышение и сделалась суше.

— Мы почти на месте, — негромко сказал падре, останавливая своего ослика и оборачиваясь к дону Росендо и Касильде.

— Тогда вперед, чего вы встали! — воскликнул дон Росендо, давая шпоры жеребцу и в три скачка догоняя священника.

— Не спешите, сеньор! — коротко приказал тот, резким движением выставляя мачете перед лошадиной грудью. — Сдается мне, что нас там кое-кто ждет, и прежде чем являться к этому кое-кому, я бы предпочел выяснить, кто он таков и каковы его намерения. Вы со мной согласны?..

— О да, разумеется! — с досадой вздохнул дон Росендо, натягивая повод.

— Тогда следуйте за мной! — сказал падре, вбрасывая мачете в ножны и соскакивая на землю.

Дон Росендо последовал его примеру, и вскоре они оба уже пешком двигались по тропе в направлении просветов. По мере приближения к капищу древесные кроны и переплетения лиан становились все реже, солнечные пятна уже вовсю пестрили лесную подстилку, а когда между стволами открылось пустое пространство, ноздри дона Росендо явственно различили в воздухе горьковатый запашок дыма.

— Если встречающие хотели преподнести нам сюрприз, то им это явно не удалось, — сказал он, вопросительно оглядываясь на падре Иларио.

— Вы хотите сказать, что они не думают скрывать свое присутствие? — усмехнулся тот. — Но я могу предположить и такой вариант, что они вообще не рассчитывали на то, что кто-то из нас доберется до цели нашего путешествия… Что вы на это скажете?

Но дон Росендо как будто не расслышал его вопроса. Он стоял уже на самом краю поляны и, почти не скрываясь от чужих глаз, зачарованно вглядывался в ближайшего истукана, слегка накренившегося в направлении заходящего солнца. Крен этот образовался, по-видимому, от того, что кто-то сперва выкопал у основания каменного идола довольно глубокую яму, но, не обнаружив ничего любопытного или ценного, кое-как забросал ее рыхлой землей, перемешанной с прелыми листьями и ветками. Впрочем, это обстоятельство почти не обратило на себя внимания дона Росендо; его, скорее, вогнал в некое подобие столбняка вид самого истукана, представлявшего собой довольно высокий, почти в три человеческих роста, каменный столб, сплошь покрытый глубокой резьбой, издали выглядевшей как грубый причудливый орнамент. Точнее, чудовищный, нежели просто причудливый, ибо ум и память дона Росендо при всем своем усилии отказывались сопоставить рельефные изображения с чем-либо виденным ранее. Каменные змеи, хвосты которых исчезали в челюстях диких свиней, сами пожирали птиц, рыб и прочую мелкую живность, водяные удавы тугими кольцами обвивали изломанные туловища обезьян и ягуаров, мертвой хваткой вцепившихся в глотки и глаза друг друга, а над всем этим пиром разъяренной плоти возвышалась оскаленная морда, сжимавшая в зубах отрубленную человеческую голову. При этом неизвестные каменотесы оставили кое-где между телами ромбовидные каменные площадки, заполнив их кружками, точками и насечками, составлявшими некое подобие надписей на незнакомом дону Росендо языке.

Однако последнее обстоятельство ничуть не охладило природную любознательность молодого человека; напротив, он настолько увлекся поиском закономерностей в расположении черточек и кружков, что, казалось, совершенно не слышал предостерегающего шепота падре и вздрогнул лишь тогда, когда за его спиной прозвучал негромкий, но весьма знакомый голос.

— Какая встреча! — насмешливо воскликнул дон Диего, внезапно, как из воздуха, возникший рядом с доном Росендо. — Вы не находите ничего странного в том, что два человека буквально нос к носу сталкиваются в такой глуши?

— А вы? — спросил дон Росендо, оборачиваясь к своему странному приятелю.

— Меня уже трудно чем-либо удивить, друг мой! — усмехнулся дон Диего, пристально взглянув на своего собеседника. — В здешних краях порой случается такое, что превосходит самое смелое воображение, да-да!.. Вы согласны? Или вам требуются еще какие-то доказательства?

— От вас?! — дон Росендо даже присвистнул от такого предположения. — О нет, все что угодно, только не ваши фокусы!..

— Какие фокусы? — искренне удивился дон Диего. — Неужели вы думаете, что моих слабых сил хватит на то, чтобы пойти против законов природы? И в таком случае почему вы не считаете фокусом полет обыкновенной ночной мыши?

Дон Росендо хотел было что-то ответить, но не успел он открыть рот, как из-за каменного истукана показалось бледное вытянутое лицо падре Иларио.

— Ночная мышь — отродье сатаны! — воскликнул тот, потрясая жилистым кулаком.

— Сдаюсь! — весело рассмеялся дон Диего. — С сатаной мне не справиться!

От такого ответа падре впал в задумчивость, и дон Росендо, желая заполнить возникшую паузу, вновь обратился к дону Диего.

— Как вы здесь очутились, сеньор Диего? — спросил он, оглядываясь по сторонам в поисках верховой лошади, которая должна была бы доставить сюда его собеседника.

— Случайно, совершенно случайно, уверяю вас! — с жаром воскликнул дон Диего. — Любовь к прогулкам, так, от нечего делать, когда бросаешь повод и, положившись на чутье своего коня, отдаешься случайным, никак не связанным между собой мыслям и воспоминаниям…

На этом дон Диего умолк и остановил рассеянный взгляд на каменной маске, венчающей вершину жуткого обелиска. Дон Росендо хотел было сказать что-либо в таком же духе, но тут за его спиной раздался звонкий насмешливый голос Касильды.

— А вы, дон Диего, случайно, не пишете стихов? — воскликнула молодая девушка, подъехав к собеседникам на своем тонконогом муле.

При ее приближении дон Диего снял шляпу и, отступив на полшага, отвесил Касильде низкий церемонный поклон.

— Убог мой дар и голос мой негромок, — нараспев прочел он, выпрямившись и вновь надев шляпу, — но, может быть, и на земле мое кому-нибудь любезно бытие!..

— Прекрасно! — воскликнула Касильда. — Если одинокие прогулки навевают вам такие строки, то…

— Моей лошади скучать не приходится, я угадал? — со смехом перебил ее дон Диего. — Но, увы, стихи не мои, а так как мне никогда не достичь столь чудного сочетания этой почти воздушной прозрачности формы с бездонной глубиной мысли, то я и не осмеливаюсь пускаться в такое рискованное предприятие, как сочинительство…

— Я не узнаю вас, сеньор! — лукаво прищурился дон Росендо. — За последние четверть часа вы дважды признали свое поражение, даже не обнажив оружия!

— Перед сатаной и гением мои силы столь же ничтожны, как наша жизнь перед бесстрастным ликом Вечности, — сказал дон Диего, смиренно опуская взгляд и похлопывая по пыльным сапогам тонким кожаным хлыстиком.

«На чем же он, однако, приехал?» — вновь задался вопросом дон Росендо, глядя на высоких каменных идолов, беспорядочно торчащих по всей поляне среди черных корявых пеньков и куч хвороста, оставленных неизвестными дровосеками. Хворост уже успел потемнеть и даже покрыться кое-где белесыми пятнами плесени, среди которых тут и там мелькали изумрудные огоньки свежих побегов, выскочивших из спящих почек под благодатной сенью разразившихся дождей. Пни тоже успели оправиться от смертельных ударов мачете и выпустить целые снопы молодых побегов, похожих на пучки стрел, опушенных серебристыми перьями райских птиц, тускло поблескивавших в лучах заходящего солнца. «Однако ребята славно поработали на этой полянке», — подумал дон Росендо, глядя на густые переплетающиеся дебри, обступавшие капище плотной, почти непроницаемой для света стеной. Сама поляна была вытянута с запада на восток в виде огромного наконечника и обставлена истуканами так, что в лучах заходящего солнца их тени накладывались друг на друга, образуя почти сплошную сумеречную вуаль, кое-где перебитую алыми пятнами света с извилистыми краями. Пятна эти составляли причудливый узор, напоминавший шкуру ягуара, но если рисунок на шкуре всегда остается одним и тем же, то здесь, по мере того как солнце опускалось все ниже, одни пятна затягивались сумраком, а другие возникали из ничего, подобно следам крови, проступающим сквозь тонкое полотно, наброшенное на тело приговоренного, расстрелянного целым взводом жандармов. В какой-то миг глаза дона Росендо вдруг усмотрели в расположении этих пятен некую систему, но тут солнце чуть соскользнуло и ритмичный узор вновь сменился беспорядочной цыганской пестротой: юбки, шали, блузы, мониста…

Дон Росендо даже встряхнул головой и потер лоб, словно избавляясь от наплывающего наваждения, но в ответ на эту меру оно не только не рассеялось, но, напротив, обогатилось чешуйчатым шелестом бубнов и приглушенными гортанными воплями, то звучавшими в такт ударам колотушек, то рассыпавшимися сами по себе. Варварские эти звуки доносились из лесу, но, так как невидимый хор то затихал, то усиливался, понять, в каком направлении двигаются певцы, было довольно затруднительно. Впрочем, не прошло и четверти часа, как эта загадка разрешилась сама собой: голоса сменились частым стуком топоров по коре, деревья на дальнем краю поляны затрепетали, пара толстых стволов рухнула, увлекая за собой спутанные связки лиан, и из образовавшейся просеки райскими птицами вылетели четыре смуглые танцовщицы в широких шелковых шароварах и переливающихся блузах с длинными складчатыми рукавами. Танцовщицы лихо колотили в бубны и так сильно отталкивались от земли босыми ногами, что обращались в некое подобие прядильных веретен, обмотанных радужными шелками. Следом за ними из лесу выступили полдюжины полуобнаженных сеньоров, обильно украшенных перьями и браслетами. Мужчины сжимали в мускулистых руках короткие боевые палицы и круглые пробковые щиты, их ноги выколачивали по земле глухую чечетку, а ярко накрашенные рты, усаженные черными зубами, были широко раскрыты и издавали жуткие вопли, от которых по позвоночнику дона Росендо невольно зазмеился мятный холодок. Представление могло быть как обычным, вполне безвинным карнавалом, так и прелюдией к человеческим жертвоприношениям, где жертву можно было определить в согласии с одним из основных законов аристотелевой логики: исключенного третьего.

«А что, если это провал во времени? — мелькнула тревожная мысль. — В одном из местных преданий, кажется, говорится что-то об идольском капище, создатели которого умудрились соединить начало и конец некоей незримой сущности, вроде той, что определяет путь дерева от плода до умершего ствола. Дерево ничего не знает о времени, следовательно, его миг равен вечности, так же, как миг этих исступленных плясок, где каждое движение столь отточено, что кажется выбитым в камне. И чем тогда линии резьбы на истуканах отличаются от линий движения живых человеческих тел? Но живых ли?..»

Пораженный этой странной мыслью дон Росендо попытался вглядеться в глаза хоть кого-либо из плясунов, но вскоре бросил эти попытки: в бледно-лиловом лунном свете их ярко раскрашенные лица чем-то напоминали павлиньи хвосты с множеством пятен, среди которых пара живых глаз попросту терялась. Движения танцоров завораживали, кружили дона Росендо. Земля, растрепанные кроны, истуканы, слои плоских ночных облаков то сливались воедино, то распадались на огромные зазубренные осколки, дававшие самые необычные сочетания: дон Диего и Касильда, взявшись за руки, взлетали к Луне; падре грузил истуканов на спинку своего покорного ослика; за танцорами и среди них порой мелькали знакомые, но неожиданные лица — тот же Манеко Уриарте в широкополой шляпе с красной шелковой лентой вокруг тульи. Впрочем, вид этого лица мгновенно вывел дона Ро-сендо из рассеянного состояния. Никакого провала во времени, никакого «кольца»! Их просто выследили; за ними скрытно шли, направляя движение от ловушки к ловушке; устраивали засады, и если бы не доблестный Зорро, как всегда возникавший бог — или дьявол? — знает откуда, то шансы достижения идольского капища свелись бы к нулю еще до середины пути.