Алевтина была начальницей их отдела. Три человека в нем – она сама, Галушкин и Инга – отвечали за внешние коммуникации, а Мирошина и Аркаша – за внутренние. Бурматов же заведовал всем департаментом коммуникаций, куда входил еще и огромный отдел маркетинга, занимавший почти весь их этаж.

– Обычно да, но я хочу вас познакомить, потому что тебе теперь придется много с ними работать. Алевтина, кстати, тебя хвалила.

– Да? – Инга чувствовала, как с каждым новым словом Ильи у нее в груди разливается блаженная теплота.

– Да. И вообще все в команде довольны твоей работой. И я, но я это уже сказал. Ну что, ты доела, пойдем?

Они расплатились и направились к выходу. В дверях Инга опять вспомнила о пятне на блузке и пропустила Илью вперед. Ей сейчас особенно не хотелось, чтобы он заметил в ней какой-нибудь изъян.



Мать позвонила вечером, как только Инга переступила порог своей квартиры.

– Ты помнишь, что обещала привезти мне фотоаппарат? – с ходу спросила она.

Инга мысленно застонала.

– Я не успела сегодня к тебе заехать. Он тебе очень нужен?

– Конечно, очень. Я, можно сказать, всю неделю живу в ожидании этого фотоаппарата.

– Могла бы сказать, что живешь в ожидании меня!

– Ты меня отлично поняла.

Вздохнув, Инга плюхнулась на кровать.

– Хорошо, я завтра с утра за ним заеду.

– Большое спасибо. Тут, между прочим, очень красиво. И я довязала скатерть. Приедешь, похвастаюсь.

Инга отключилась и вытянулась на кровати во весь рост, глядя в потолок. Потом расстегнула пуговицы на блузке, не вставая, стащила ее с себя и швырнула на пол. Ехать с утра в квартиру матери, а потом еще два часа на дачу совершенно не хотелось, но отказаться было невозможно. Инга пообещала, что вознаградит себя чем-нибудь особенным на следующих выходных.

Утром, когда она проснулась, за окном моросил дождь, а айфон показывал температуру +1. Ингина решимость быть примерной дочерью подверглась серьезному испытанию. Отступать, однако, было некуда, поэтому она поплелась в ванную, где полчаса простояла под горячим душем, а потом сварила кофе и уселась с кружкой за стол перед окном. Она говорила всем, что сняла квартиру из-за этого стола – в сущности, он представлял собой неимоверно широкий деревянный подоконник, за которым было удобно сидеть на высоком стуле и смотреть на улицу. Инга жила на втором этаже, и ее окна выходили во внутренний двор, в центре которого рос каштан. Ей никогда не надоедало на него смотреть. Летом, когда на нем распускались листья, даже стены домов вокруг словно зеленели; зимой его крона казалась воздушной, как облако. Любимой частью Ингиного дня было сидеть за подоконником, пить кофе и задумчиво разглядывать каштан в окне. Если у нее по утрам было на это время, она сразу чувствовала, что живет очень правильной, осознанной жизнью.

Это ощущение, хоть и с опозданием, пришло и сегодня, поэтому за фотоаппаратом Инга поехала в хорошем настроении. Из квартиры матери – той, в которой она сама прожила большую часть жизни, помчалась на вокзал, надеясь успеть на хорошую электричку. Ей повезло: электричка отходила через десять минут. В начале ноября на дачу уже никто не ездил, поэтому внутри было почти пусто. Инга устроилась у окна в середине вагона и закуталась в шарф. По стеклу ручейками бежали капли.

Мать обожала дачу. Она готова была проводить на ней все выходные и отпуск в любое время года и постоянно занималась ее усовершенствованием – делала ремонт, утепляла, шила шторы, вешала и перевешивала картины, вязала пледы. Единственное, чего она категорически не делала, – ничего там не сажала. Для большинства людей дача означала огород – но только не для ее матери. Мать говорила, что это место творчества и она не собирается убивать его такой пошлостью, как грядки.

Участок достался Ингиному отцу – он работал иллюстратором в советском издательстве, и всем сотрудникам полагалось по несколько соток в садовом товариществе. Дом родители построили сами по отцовским чертежам, поэтому он получился особенным, непохожим на типовые дачные постройки. В детстве, проезжая по поселку на машине, Инга всегда с тревогой рассматривала другие дачи, боясь, что встретит ту, которая понравится ей больше, но, подъезжая к своей, каждый раз выдыхала с облегчением – никакая не могла с ней сравниться. Дом был несимметричный, с пристройками и верандами, с окнами под острыми козырьками и даже с флюгером, и походил на замок из сказки, спрятанный в лесу. Внутри он тоже казался ей замком со множеством секретных мест и загадочных предметов – потайные шкафы, деревянные чемоданчики с отцовскими красками, где она каждый раз находила новые наброски, коробка с пожелтевшими газетами, пишущая машинка, мамины гербарии и вазы, которые она привозила из путешествий. Все это Инга обожала рассматривать, когда была маленькой, и даже теперь, приезжая на дачу, испытывала легкое благоговение. Там всегда находилось что-то, чего она раньше не замечала. Особенно после смерти отца. Случайно наткнувшись на его трубку, позабытую на полке за часами, или рисунок, сделанный на полях книги, Инга ощущала трепет, словно нашла еще один недостающий кусочек шифра, который рано или поздно сложится целиком и приведет ее к спрятанному сокровищу.

При всей своей сентиментальной значимости дача нисколько не интересовала Ингу с хозяйственной точки зрения, но мать, кажется, была этому только рада: она ревностно желала обустраивать быт сама. Инга ничего не имела против такой увлеченности, хотя порой это все же начинало казаться ей нездоровым. Несколько раз они крупно ругались из-за того, что Инга хотела приехать на дачу с друзьями или с молодым человеком, а мать отказывалась с нее уезжать.

Выйдя на станции, Инга обнаружила, что дождь перестал. Было холодно, но безветренно, в сером небе появились просветы. Вместе с Ингой вышло всего несколько человек. Она дошла до конца платформы и, прежде чем спуститься, оглядела парковку. Мать она заметила сразу. Ее вообще трудно было не заметить – на фоне остальных людей, одетых в черно-серое, она выделялась бордовым пальто и короткими белоснежными волосами. Сейчас она стояла, прислонившись к капоту машины, и курила, пристально, без тени улыбки, наблюдая за приближением Инги.

– Ты не думала подстричься? – было первое, что она спросила.

Инга машинально дотронулась до волос, которые, она и так знала, были убраны в узел на затылке.

– Как ты это определила?

– Челка тебе в глаза лезет.

– Я ее отращиваю.

Мать щелчком выкинула сигарету в кусты и, ни слова больше не говоря, села за руль. Инга кинула сумку на заднее сидение и сама уселась впереди.

– Как добралась? – спросила мать, выезжая с парковки.

– Нормально. Людей почти не было.

– Поэтому я и люблю приезжать сюда осенью и весной. Никого нет.

– Ты всегда любишь сюда приезжать.

– Справедливо. Фотоаппарат привезла?

– Забыла.

Мать оторвалась от дороги и ошеломленно уставилась на Ингу. Та вздохнула.

– Да привезла я его, конечно. Напугать тебя решила.

Мать еще секунду смотрела на нее, а потом опять отвернулась к дороге, ничего не ответив. Инга тоже отвернулась к окну и стала разглядывать мелькавшие за ним деревья.

– Ты любишь осень? – спросила она.

– Я в том возрасте, когда больше не делишь времена года на хорошие и плохие.

– Тебе пятьдесят три.

– Звучит как вечность. Почему ты спросила?

– Ну не знаю. – Несмотря на то, что в машине было тепло, Инга нахохлилась и снова поправила шарф. – Мне осенью как-то грустно. Меланхолия нападает.

– Ты просто идешь на поводу у дураков, которые думают, что осенью принято хандрить. А на самом деле нужно просто пить хорошее вино и перечитывать классику.

– О, поверь мне, я пью, – мрачно сказала Инга.

– Ну и отлично. Дома, кстати, есть.

Они подъехали к даче. Инга открыла калитку, мать завела машину во двор. Изнутри дома донесся собачий лай.

– Ты заперла Гектора? – укоризненно спросила Инга.

– Не хотела оставлять его на улице.

– Взяла бы с собой.

– Тоже не хотела.

Инга смотрела, как мать идет к дому. Она иногда не понимала, как к ней относиться. То есть, разумеется, это была ее мама и она ее любила, но это чувство было гладким, как булыжник, лежащий на дне. А на поверхности плавало множество других чувств с острыми краями, которые то и дело царапали Ингу.

Чаще всего она испытывала изумление. Ее изумляло то, как мать выглядит – всегда, невзирая на ситуацию. Она могла быть одетой в пижаму или вечернее платье – на нее все глазели. Ингу изумляло и то, насколько мать была к этому равнодушна. Она словно не замечала, какой эффект производит на людей, и это одновременно восхищало и злило. Она никогда не оправдывалась, не извинялась и не спрашивала разрешения. Мать вообще обращала мало внимания на окружающих, хотя назвать ее эгоисткой не поворачивался язык. Она поступала по-своему не потому, что слишком ценила свои интересы, а потому, что считала их универсальным высшим благом. Ей даже в голову не приходило, что у людей может быть иное мнение. Впрочем, как давно заметила Инга, в обществе ее матери иных мнений обычно и не бывало.

Они вошли в дом. Гектор, истерично виляя хвостом, сначала бросился к матери, потом к Инге, потом опять к матери. Она рассеянно погладила его по голове, и он зашелся в экстазе. Гектор был лабрадором, которого мать завела несколько лет назад, когда Инга съехала и стала жить отдельно. Он был самым добродушным псом из всех собак, которых Инга знала, и это воинственное имя ему решительно не шло.

– Пойдем к реке, – сказала мать. – Хочу пофотографировать.

Они вышли из дома и зашагали по поселку. Мать несколько раз останавливалась и щелкала фотоаппаратом – что она снимала, Инга не понимала, но не спрашивала. Гектор трусил впереди, то и дело оборачиваясь. Если он видел, что люди отстали, то садился и ждал.

Река была совсем рядом, на нее открывался вид с холма. Летом холм и берег утопали в зелени и тропинка, ведущая вниз, еле угадывалась в лопухах, но сейчас все кругом было голым и безжизненным. От пышных кустов у воды остались только черные, словно обгоревшие, остовы. Река казалась сизой, а песок на берегу – серовато-белым. На холме дул пронизывающий ветер, и Инга быстро продрогла. К счастью, под холмом он почти не чувствовался.

На берегу Инга уселась на бревно, которое служило тут лавочкой, и смотрела, как мать фотографирует одной ей видимые картины. Несколько раз она щелкнула и Ингу, а потом неожиданно увлеклась и стала командовать, как той лучше сесть и куда направить взгляд. Инга была уверена, что выглядит отвратительно – с растрепанными от ветра волосами и с красным носом, но не спорила, потому что знала: это бесполезно. К тому же приходилось признать, что у матери был талант – обычно на фотографиях, сделанных ею, Инга оказывалась красивее, чем думала о себе. Она много раз еще подростком приставала с вопросом: «Это ты меня так видишь?», втайне надеясь выклянчить похвалу. Мать не поддавалась на провокации и всегда невозмутимо отвечала, что видит только удачный кадр, а то, похожа Инга на себя или нет, – случайное стечение ракурса, света и выражения лица.

Когда стало совсем холодно, они вернулись в дом и начали готовить обед. Мать обожала готовить, но Инга никогда не разделяла ее увлечение. Обычно ее участие ограничивалось тем, что она сидела на кухне и поддерживала беседу. Сейчас она рассказывала, что ее испытательный срок на работе закончился на месяц раньше, чем должен был.

– Не сомневалась, что так и будет, – сказала мать, стоя к ней спиной и помешивая овощи на сковородке.

– Почему? – спросила Инга, заподозрив подвох.

– А почему нет? У тебя хороший опыт, и ты быстро схватываешь.

– Что я слышу! Неужели это комплимент?

Мать ничего не ответила, но когда она на секунду повернулась, Инга увидела, что она улыбается.

После обеда мать заявила, что хочет почитать, а Инга, взяв кофе, отправилась на второй этаж. Там было две комнаты – в одной, приезжая на дачу, она спала, а вторая была завалена вещами. «Отцовский хлам», – презрительно говорила мать, при этом ничего оттуда не выбрасывая. Усевшись в кресло, Инга пододвинула к себе коробку с пластинками и стала их перебирать, читая названия композиций и описания альбомов. Почти все здесь был джаз. Инга не стремилась найти что-то конкретное, ей просто нравилось рассматривать обложки и по потрепанности конвертов определять, какие отец слушал чаще. Она делала это не впервые, но каждый раз испытывала совершенное умиротворение в процессе, как будто это был особый вид медитации. Просмотрев все пластинки, Инга стала перебирать книги на полке над столом – их она тоже знала наперечет, но ей никогда не надоедало. Среди книг появилась одна новая – видимо, мать поставила – «Витязь в тигровой шкуре». Инга начала ее читать и не заметила, как уснула.

Вечером они решили пить вино на веранде: вынесли туда два плетеных кресла и гору одеял. Инга думала, что сразу замерзнет, но было хорошо – то ли стало теплее, то ли вино согревало. Еле слышно шелестел дождь. Мать много курила.

– Как поживает Кирилл? – спросила она, в очередной раз затянувшись.

Инга закатила глаза.

– Мама, мы расстались с ним полгода назад.

– Вы и раньше все время расставались, а потом мирились.

– На этот раз окончательно.

Мать помолчала, глядя в лесную темноту перед собой. Потом снова спросила:

– И что, ты теперь одна?

– В основном.

– Завела бы себе тиндер.

Инга покосилась на мать и, кажется, успела поймать ее самодовольное выражение.

– Ты считаешь, мне обязательно кто-то нужен?

– Мне кажется, это отличное развлечение. Если бы он был в мое время, я бы точно его себе завела.

– Расскажи, как ты познакомилась с папой.

– Я же сто раз рассказывала.

– Ну еще раз.

– Он позвал меня к себе домой и поставил пластинку с Телониусом Монком. Больше я не уходила.

– Ой, а может, сейчас поставим? – Инга даже привстала, воодушевленная идеей. – Его проигрыватель наверху работает?

Мать выдохнула дым и не пошевелилась. Инга замерла, ожидая, что она скажет.

– Ты знаешь, – задумчиво проговорила мать, – мне кажется, я никогда особо не любила джаз.

Инга откинулась в кресле и подоткнула одеяло под ноги.

– Почему же ты тогда «больше не уходила»? – почти обиженно спросила она.

– Видимо, я зато любила твоего отца.

Поздно вечером, уже лежа в кровати, Инга открыла тиндер и принялась быстро его листать. Она установила приложение еще год назад, когда впервые рассталась с Кириллом, а потом так и не удалила, но матери признаваться в этом не собиралась.

Впрочем, тиндер приносил ей исключительно разочарование. Если верить ему, все мужчины делились либо на розовощеких толстяков с жидкой челкой, которые рассуждали о том, какой работящей, сексуальной и покорной должна быть женщина, либо на отфотошопленных кудрявых красавцев, в существовании которых Инга здорово сомневалась. Была еще небольшая прослойка шутников со смешными фотками и нелепыми фразочками в профиле – при такой скудости выбора Инга задерживалась на их страницах чуть дольше. Однако мужчин, которые ей бы по-настоящему нравились, почти не попадалось. За весь год у нее было два или три тиндер-свидания, и все они не зашли далеко.

Смахнув влево очередную анкету, Инга некоторое время созерцала следующую, пока не заскриншотила ее и не отправила Максиму. Страница принадлежала мужчине с волосами, убранными в хвост, который в описании рассуждал о своих сексуальных требованиях к женщине, не стесняясь деталей, но при этом заменял слово «секс» на «кекс». Инга и Максим обожали обмениваться скриншотами впечатливших их аккаунтов и едко шутить на их счет.

Спустя десять минут бессмысленного листания Инга ощущала смертельную скуку, но спать не хотелось и заняться больше было нечем. Она зашла в настройки и увеличила возрастной диапазон претендентов с тридцати пяти лет до тридцати семи. В конце концов, если она не встретит среди них свою судьбу, то хотя бы найдет новый источник для шуток с Максимом.

Она почти бездумно смахнула еще несколько анкет влево и вдруг замерла.

На экране был ее начальник, Илья Бурматов. В профиле всего три фотографии – на первой, основной, он одет в белую футболку, на лице солнцезащитные очки, улыбается расслабленно, позади – ослепительное море. На второй катается на серфе – лица не разглядеть, зато отлично видно мускулатуру. На третьей он в свитере с оленями на фоне наряженной елки – фотография явно студийная, и ее пошлость несколько уравновешивалась скептическим выражением лица Ильи.

Инга внимательно изучила каждую фотографию. На фотке с серфом задержалась особенно долго: ее пленила самовлюбленность, которую, очевидно, испытывает человек, выкладывающий такие снимки. Все фотографии относительно свежие – по крайней мере, Илья сейчас выглядел точно так же. При этом камера явно его украшала – в жизни он не казался ей таким привлекательным.

Рассмотрев каждую деталь, Инга перешла к самому профилю. В нем была всего одна фраза на английском: «More like Russell and ‘state your intentions’, less like Sartre and ‘my mental mess is cute’». Инга тут же загуглила фамилию Рассел и, продравшись сквозь юмористов, актеров и баскетболистов, нашла на Википедии статью про философа Бертрана Рассела. Она ничего про него не знала. Фраза ей, однако, понравилась. Означает ли это, что Илья Рассела читал? Инга уважала начитанных людей. Или он просто подсмотрел где-то фразу? На всякий случай она загуглила и ее, но совпадений не нашла.

В профиле была и ссылка на инстаграм – самая любимая Ингина часть в путешествиях по тиндеру. Она обожала рассматривать фотографии и читать посты – при скудности тиндеровских анкет настоящее знакомство могло произойти только через них. Инга сама не вела инстаграм и использовала его для того, чтобы подглядывать за другими. Из всех коллег она уже находила мирошинский и Алевтинин, а искать инстаграм Ильи ей раньше даже не приходило в голову.

Он вел его не то чтобы часто, но стабильно – примерно одна фотография в месяц. Инга тут же нашла снимки с морем и серфом – сделаны год назад, геотег – Шри-Ланка. Оттуда же были и другие фотки – закат на каком-то пляже (ничего особенного), Илья взбирается на скалу (впечатляющий бицепс), коктейль с зонтиком крупным планом. Среди более поздних фотографий – Илья на какой-то вечеринке, в пиджаке и с бокалом шампанского, Илья что-то кричит на хоккейной трибуне, Илья едет на велосипеде, селфи Ильи в огромных наушниках. На всех фотографиях он был один. Инга пролистала инстаграм ниже. Взгляд выхватил кадр с наряженной елкой. Инга полистала карусель – снимков оказалось несколько. Действительно, студийная фотосессия – белоснежный камин, мягко светится гирлянда, под елкой гора подарков разной формы в блестящей бумаге. Фотографию, где Илья был один, Инга уже видела в тиндере, на остальных трех он был запечатлен в обнимку с какой-то девушкой. Инга рассмотрела ее с дотошностью. Она была очень красивой – с огромной копной золотых кудрей и фарфоровой кожей. Отметки на ее профиль не стояло, в подписи к фоткам – одна-единственная фраза: «С Новым годом!» Дата публикации – 31 декабря два года назад. Инга еще раз внимательно пролистала более поздние снимки – девушка больше ни на одном не появлялась. Инга снова вернулась к новогоднему посту. Посмотрела три комментария и все 112 лайков, но ее аккаунта среди них не нашла.

Она сама не очень понимала, почему ее так захватило это расследование. Ясно, что Илья с этой девушкой давно расстались. Однако она казалась такой исключительно красивой, что Инга испытала что-то вроде уважения к самому Илье. Очевидно, он тоже был в чем-то исключительным, если привлек такую красавицу.

Инга вернулась к его профилю в тиндере, заскриншотила первую фотку, фотку с серфом и отправила Максиму: «Прикинь, наткнулась в тиндере на того самого своего начальника». Лежа в кровати, некоторое время смаковала мысль: а вот взять бы сейчас и смахнуть анкету вправо. Она знала, что не сделает этого, но фантазировать о такой шалости было приятно.

«Ого, – написал Максим. – Понимаю, почему ты решила к нему подкатить».

«Да не решила я к нему подкатить, – сразу же заволновалась Инга. – Я так нажралась, что могла бы гладить ножку стола».

«Я шучу. Но вообще он ничего такой».

«Это фотки, в жизни хуже».

«Для человека, у которого не было секса шесть месяцев, тебе удается быть на удивление беспристрастной!»

«Да при чем тут секс! Ты с ума сошел? Он мой начальник, это вообще не обсуждается».

«Тихо-тихо, не кричи».

«Спокойной ночи».

Инга почти стукнула по экрану, с раздражением закрыв телеграм. Несколько секунд она разглядывала разноцветную мозаику иконок на телефоне, после чего снова нажала на значок тиндера. Открылся профиль Ильи. Инга опять пролистала его фотографии, потом еще раз – в обратную сторону, а потом решительно отложила телефон на тумбочку и закрыла глаза.



Встреча с новым клиентом была запланирована на вторник, и в то утро Инга собиралась с особенной тщательностью. Она так старательно рисовала себе стрелки, что переборщила, и ей пришлось бежать умываться, чтобы успеть нарисовать их заново. Волосы, которые она почти всегда носила собранными на затылке, сегодня тоже никак не желали ложиться. В пятый раз распуская их и укладывая снова, Инга с досадой размышляла, почему так всегда бывает: когда идешь, например, в магазин и наспех завязываешь хвост, то выглядишь королевой, а когда час собираешься перед важной встречей, ничего не выходит.

Что она наденет, Инга решила еще накануне, но, покрасовавшись в своем наряде перед зеркалом, решила вдруг, что выглядит чересчур фривольно. Юбка была слишком коротка для деловых переговоров. Инга выбрала другую, длинную, но все равно осталась не удовлетворена собой – теперь она походила на бабку. В конце концов Инга надела простое синее платье чуть выше колен – она знала, что это платье очень ей шло, и поэтому обычно приберегала его для случаев, когда нужно было произвести впечатление.

Она и правда хотела произвести впечатление – но не столько на клиентов, сколько на Илью. Раз он взял ее в команду до конца испытательного срока, да еще и хочет поручить отдельный проект, она должна показывать себя с лучшей стороны.

– Божечки, где ты купила это платье?! – воскликнула Мирошина, когда Инга подошла к своему рабочему месту. Мирошина следила за ее приближением от самой двери офиса. – Тебе так идет!

– Да я его года три назад покупала, – отмахнулась Инга. На самом деле ей было приятно. – В Лондоне.

– Прям качество, сразу видно. У нас тоже можно такое отловить, но надо искать. Кстати, Бурматов уже подходил и просил тебя зайти.

Инга тревожно посмотрела на экран телефона – было девять ноль две. Вряд ли это считалось опозданием.

Дверь в кабинет Ильи была открыта. Инга вежливо постучала костяшками пальцев о дверной косяк и спросила:

– Звал?

В их компании к начальникам было принято обращаться на «ты» – в рамках все той же показательной демократичности.

– Да. – Илья не сразу поднял глаза от монитора. – Заходи. Хотел тебе дать материалы по Сберу.

– По Сберу?

– Клиент, с которым мы встречаемся.

– Ого, – удивилась Инга. – Ничего себе. Круто.

Илья наконец оторвался от компьютера и посмотрел на нее. Его взгляд блуждал по ее платью ровно столько, чтобы Инге стало одновременно лестно и немного неловко.

– Мы с ними уже работаем по другим проектам, но это новый. Софт для банкоматов. Хочу, чтобы ты внимательно посмотрела, что мы делали с ними раньше, – наконец сказал Илья. – Сейчас расшарю тебе презентации. А вот здесь, в папке, бумажные отчеты. Тоже можешь взглянуть.

Инга взяла со стола папку и помедлила, ожидая, что Илья скажет что-то еще. Он, однако, сразу же уткнулся в компьютер, показывая, что разговор окончен. Как только Инга вернулась на свое рабочее место, ей в почту упало письмо с каким-то вложением – видимо, те самые презентации. Она уже хотела щелкнуть по нему мышкой, но тут ей пришло еще и сообщение.

«Был так впечатлен, что даже забыл сказать: отлично выглядишь».

Инга помедлила, прежде чем ответить «спасибо». Она чувствовала, что жар бросился ей в лицо. Всего лишь вежливый комплимент, строго сказала она себе, но сердце толкалось и подпрыгивало: зачем было присылать его отдельно? К тому же она снова обратила внимание, что Илья написал ей в телеграм, а не в рабочий мессенджер.

Встреча оказалась настолько короткой, что ее основная часть закончилась раньше, чем им успели принести кофе. Все здесь друг друга знали, так что поводом собраться, как быстро поняла Инга, стало просто знакомство с ней. Она чувствовала признательность, но еще больше – удивление: Илья сам привел ее, чтобы представить. Инга попыталась поговорить о проекте, но на нее замахали руками: все рабочие вопросы потом, один на один с девочкой из их пиар-отдела (она тоже была на встрече и, в отличие от Инги, выглядела скучающей). Разговор о сотрудничестве все же зашел, хотя обсуждали старые дела, и несмотря на то, что обращались только к Илье, Инга все равно чувствовала себя очень значительной.

– Пообедаем? – спросил Илья, когда они вышли из офиса Сбербанка. – Тут недалеко есть стейк-хаус, который я люблю.

Инга подумала, что стейк-хаус в разгар рабочего вторника звучит чересчур шикарно, о чем она и сообщила Илье. Он скривился.

– Не люблю есть абы где. Жизнь для этого слишком коротка. – Он засмеялся, и Инга тоже из вежливости улыбнулась, хотя это замечание показалось ей на редкость пошлым. – В общем, не вижу смысла идти в другое место, если это буквально за углом. Даже ехать не надо. Я, конечно, угощаю.

Инга запротестовала, но Илья уже не слушал ее, решительно зашагав по улице. Ей ничего не оставалось, кроме как семенить за ним следом.

Ресторан в самом деле оказался совершенно неуместным для рабочего обеда; он подходил скорее для свиданий. Она чувствовала себя скованно, что по контрасту с подчеркнутой беспечностью Ильи ее беспокоило. Инга пыталась понять, напрасно ли переживает. Строго говоря, переживать было не о чем, но она все равно нервничала.

Илья опять пустился в рассуждения о том, в каких ресторанах хорошая кухня, и Инга подумала, что он просто не знает, о чем с ней говорить. Однако если он сам и чувствовал замешательство, то виду не подавал – наоборот, разглагольствовал с таким упоением, словно это была его любимая тема. Его увлеченность постепенно убаюкала Ингу, и она расслабилась.

– Ты любишь готовить? – спросил Илья.

– Нет. Терпеть не могу всю эту возню, если честно. Люди, которые отдыхают при этом или тем более получают удовольствие, – просто фантастические существа для меня.

– Это я! – рассмеялся Илья. – Обожаю готовить. Ну, не пироги печь, а такую брутальную мужскую еду. – Он скорчил свирепое лицо и тут же опять рассмеялся. – В моем доме кухня – особое место. Я не пускаю туда непосвященных.

На этих словах он так многозначительно посмотрел на Ингу, что она испытала потребность как-то оправдаться.

– Да я и не претендую, – сказала она, улыбнувшись.

– Как знать, может, тебя я когда-нибудь и посвящу.

Инга, разрезавшая стейк, быстро вскинула на него глаза, но Илья уже продолжал как ни в чем не бывало:

– А ты чем любишь заниматься?

Она пожала плечами.

– Да ничем особенным. Рисую немного. Мой отец был художником.

– Ого! Знаменитым?

– Он иллюстрировал советские детские книжки. Ты наверняка видел что-то из его работ, но не знал, что это он.

– И ты пошла в отца?

– Не сказала бы. Даже наоборот. Когда поняла, что рисовать как он я не буду, сразу бросила. Но на уровне хобби это осталось.

– А у тебя есть какие-нибудь фотки того, что ты рисовала? Покажи!

Если Илья и раньше казался преисполненным энтузиазма, то теперь у него прямо-таки загорелись глаза. Инге на секунду почудилось, что все это игра, – уж слишком нарочитым казался такой интерес. Тем не менее она послушно открыла фотографии на телефоне, полистала и нашла акварельный рисунок их дачного дома, который она сделала прошлым летом.

– Это очень хорошо, Инга, – одобрительно сказал Илья, раздвигая пальцами изображение на экране и вглядываясь в детали. – Мне кажется, ты могла бы быть художницей. Покажи еще что-нибудь.

Инга закрыла фотографию и секунду помедлила, вспоминая, где еще могли быть сохраненные рисунки, но, прежде чем она успела перелистнуть страницу, Илья сам ткнул в другой снимок. На экране открылось ее селфи с Кириллом, сделанное в тот же приезд. Дача виднелась за их спинами.

– Это тот самый дом, что ты рисовала? – спросил Илья, снова бесцеремонно тыча пальцами в телефон и увеличивая фотографию. Сначала он посмотрел на дачу, потом передвинул кадр ниже и стал рассматривать Кирилла.

– Да, – коротко сказала Инга и забрала телефон.

– А это твой молодой человек?

– Бывший.

– Оу, сочувствую.

– Не стоит.

Инга испытывала сразу много разных чувств – негодование оттого, что Илья без спроса полез в ее телефон, вторгнувшись в область, куда она его не приглашала; неловкость, что он увидел их с Кириллом; и вместе с тем – странно – еле заметное облегчение потому, что она назвала Кирилла бывшим и этим сразу расставила все по своим местам.

– Извини, если влез, куда не следовало, – сказал Илья, словно прочитав ее мысли. – Увидел дом на фотке и захотел посмотреть. Ты действительно очень хорошо рисуешь, тебе не стоит бросать. А это твой дом?

– Это наша дача, – нехотя ответила Инга. Она все еще была немного недовольна. – Отец с матерью ее построили.

– Кажется, там очень красиво. Далеко от Москвы?

– Под Дубной.

– Забавно, у меня у знакомых там дача недалеко. Как раз ездил к ним на выходных. Может, вы соседи?

Инга пожала плечами. Ее раздражение постепенно прошло, и она улыбнулась.

Когда им принесли счет, Илья вложил в него свою карточку и отодвинул на край стола.

– Сколько я тебе должна? – спросила Инга, доставая из сумки кошелек.

– Нисколько.

– Илья, я так не могу. С какой стати ты будешь за меня платить?

– Почему бы и нет?

Илья сидел напротив, положа руку на спинку соседнего стула, и, как показалось Инге, наслаждался ее смущением.

– Потому что ты мой начальник, – твердо сказала она.

– Я твой начальник, и у меня больше зарплата. И это я тебя сюда пригласил. Поэтому не придумывай. В другой раз ты меня угостишь.

Инга с непроницаемым лицом убрала кошелек обратно в сумку. Ей очень не нравилось чувствовать себя в долгу, но было ясно, что Илья не собирается уступать, и продолжать спор становилось унизительно. Тем не менее Инга отметила про себя, что Илья уже второй раз за разговор намекает на общее будущее. Если обещание еще одного совместного обеда было, скорее всего, просто попыткой успокоить ее, то фраза про кухню для посвященных звучала уже не так невинно. Впрочем, Инга тут же сказала себе, что слишком заморачивается. Чем меньше придавать значения случайным словам, тем легче избегать двусмысленности. Они вышли из ресторана и направились к машине.



Вечером в метро по дороге домой Инга снова залезла в тиндер. После сегодняшнего ресторана она подумала, что сто лет не была на свиданиях. Ее воодушевление, впрочем, быстро сошло на нет: за несколько минут Инга смахнула вправо несколько приятных, но малообещающих анкет, остальные по привычке почти без раздумий отправила влево.

Она давно сделала вывод, что выбор пары в интернете ничем не отличался от интернет-шопинга – человечность в обоих случаях равнялась нулю. Это было не бог весть какое открытие, но Инга не переставала дивиться сходству. И если в обычной жизни еще было место случайности, импровизации и внезапному порыву, то поиск чего бы то ни было в интернете ограничивался сухими характеристиками.

Например, если она покупала платье онлайн, то сразу проставляла в фильтрах нужные галочки: черное, средней длины, с круглым вырезом, размер ХS. Потом она листала отобранные модели одну за другой, пытаясь представить, как они будут на ней смотреться. Даже если ей казалось, что вещь ей подходит, и она ее заказывала, реальность почти всегда расходилась с ожиданиями: то ткань была слишком тонкой, то размер не подходил. В жизни таких проблем не бывало: взгляд как-то сразу сам выхватывал нужное, и хотя в конечном счете это могло быть вовсе не черное, не средней длины и иногда даже не платье, Инга уходила из магазина абсолютно счастливой.

С людьми было так же: в обычной жизни Инга часто влюблялась в мужчин, нисколько не отвечавших ее формальным требованиям, но когда она листала анкеты в тиндере, формальность была ее единственным ориентиром. Она хотела, чтобы ее партнер был худым, – все люди с лишним весом смахивались влево; высоким – туда же отправлялись коротышки; некурящим – минус претенденты с сигаретой на фотографиях. Ей не нравились тусовщики с фотками из клубов, люди без высшего образования, сексисты, безработные, не говоря уже о женатых и тех, кто искал девушку для секса втроем или «госпожу». У остроумцев с избитыми шутками тоже не было шансов – стоило Инге заметить в профиле фразу «если спросят, где познакомились, скажем, что в библиотеке» (эта формулировка встречалась ей безобразно часто), как она моментально теряла интерес. Преимуществом в Ингиных глазах пользовались мужчины с хорошими вузами и работой, машиной, английским языком, с милыми собаками и без посторонних женщин на фотографиях. Однако даже если претендент проходил сквозь сито ее формальных требований, Инга давно убедилась, что на свидании ее все равно ждет разочарование.

Циничность собственного подхода ее расстраивала. Инга предпочла бы встретить любовь случайно и навек, а не рассудочно выбирать мужчину из представленного ассортимента, сопоставляя их рост и наличие водительских прав. С Кириллом Инга познакомилась, когда он чуть было не сбил ее в парке на велосипеде, – и несмотря на то, что в конечном счете избежать разочарования не удалось, вспоминать хотя бы начало отношений было приятно.

С Ингой, однако, редко знакомились случайно. В университете она всерьез тревожилась из-за этого: у всех ее подружек был ворох историй, как парни пытались склеить их в метро или в баре, как таксист клянчил номерок или пьяная компания на улице свистнула вслед, и только с Ингой ничего подобного никогда не случалось. Это было даже обидно, потому что, вообще склонная к тревожности и самоанализу, тут Инга не сомневалась: она красивее всех своих подружек. Тем не менее, если в пятницу она шла с ними в клуб, то через два часа с изумлением наблюдала, как все постепенно обзаводятся поклонниками и только Инга, а вместе с ней еще одна девочка из их компании, толстая Катя, остаются без пары.

Кирилл был первым молодым человеком, познакомившимся с Ингой на улице (хоть и не при совсем обычных обстоятельствах). Ему же она в приступе откровенности и пожаловалась на это, когда они встречались уже несколько месяцев. «Может, у меня лицо какое-то не такое? – с искренним беспокойством спрашивала Инга. – Слишком строгое? Умное? Отталкивающее?» Кирилла, казалось, умилило ее огорчение. «Я давно это понял, но ты – пример как из учебника, – сказал он с иронией. – Самые одинокие бабы – красивые. Все боятся с ними знакомиться. Кажется, у них и так миллион мужиков, и поэтому тебе вообще ловить нечего. А на самом деле все наоборот – они как раз самая легкая добыча, потому что истосковались по вниманию, да еще и успели напридумывать себе неизвестно что. Прямо как ты». На Ингу эти слова произвели большое впечатление в особенности потому, что Кирилл вроде бы сделал ей комплимент, но она чувствовала себя не польщенной, а униженной. Впрочем, Инга вскоре поняла, что это касалось почти всего, что делает Кирилл: его самые благие намерения были как будто с душком. Например, он с готовностью бросался на помощь, когда нужно было забить гвоздь или донести что-то тяжелое, но при этом принимал почти раздраженный вид, словно своей попыткой справиться в одиночку Инга наносила ему личное оскорбление. Она боролась с собой, чтобы поблагодарить его искренне, но у нее не слишком-то получалось.

На экране высветился пуш, что у Инги образовалась новая пара, – она не торопясь нажала на уведомление, чтобы посмотреть с кем. Его звали Антон, он был худой и высокий. В сфере работы написано «IT», образование – МГУ. На одной фотографии он смеялся, сидя за барной стойкой в каком-то пабе, на второй – стоял посреди леса, засунув руки в карманы джинсов. Симпатичный, но ни одного слова в разделе «о себе» – Инга такое не любила, слишком велико пространство для сюрпризов.

Почти сразу же от него пришло сообщение:

«Привет. Как дела?»

Инге с первого взгляда не понравилась эта точка после «привет» – как будто человек настолько не заинтересован в беседе, что даже не расщедрился на восклицательный знак. Отдельного неодобрения заслуживала банальность вопроса. Она сухо ответила:

«Привет. Хорошо. Как у тебя?»

«Застрял в лифте. Дай, думаю, в тиндер пока зайду – а тут ты. Может, не напрасно застрял».

Это было уже кое-что.

«Сочувствую, что застрял, – написала Инга. – Но по крайней мере, у тебя там ловит связь».

Ее поезд начал замедлять ход, и она оторвалась от телефона, чтобы послушать объявление станции. Станцию не объявили – вагон остановился в тоннеле. За стеклом виднелись переплетения труб, покрытых многолетней пылью. Моргнул свет, поезд издал шипение, похожее на усталый вздох.

«А ты что делаешь?» – пришло сообщение.

«Ты не поверишь, но кажется, я застряла в вагоне метро».

«Возможно, это знак».

– Уважаемые пассажиры! – с неправдоподобной радостью объявил женский голос. – Поезд сейчас отправится! Просьба сохранять спокойствие.

«Куда едешь?» – спросил Антон.

«Домой с работы».

«А кем работаешь?»

«Пиарщицей. А ты?»

«Программистом».

Поезд продолжал стоять на месте. Механический женский голос повторил объявление.

«А чем ты занимаешься в свободное время?» – написала Инга скорее из вежливости: разговор не слишком ее занимал, но она сама ненавидела, когда люди, с которыми она переписывалась в тиндере, отвечают односложно и не задают встречных вопросов.

«Да всем. Читаю. Смотрю кино. Хожу в походы в горы. Сложно ответить на этот вопрос что-то оригинальное. Знаешь, у половины девушек в тиндере написано, что они любят «кофе и путешествовать», – но наверняка они все правда это любят».

«Должна признаться. Я тоже люблю кофе и путешествовать».

Дверь, грохнув, захлопнулась, оставив ее в полной темноте.

— Уф! — облегченно выдохнул Лехельт, круто оборачиваясь на месте.

Теперь она ничего не могла увидеть, и руки у него были развязаны.

В парадное он не полез: с его мизерным весом надо сохранять свободу маневра, иначе задавят массой.

Почему-то низенького противника всегда норовят двинуть ногой.

Первый, наскочив, попытался садануть носком высокого шнурованного ботинка Лехельту в живот, но выбил лишь филенку в двери. Почти одновременно второй сбоку ударил кулаком в лицо. Рука его звонко щелкнула костяшками пальцев о дерево, а сам он, напоровшись всем телом на встречный тычок согнутыми пальцами под челюсть, рухнул по инерции вперед, ударившись лбом о косяк. Еще тело его ползло вниз, а Лехельт уже получил сильнейший удар в грудь: внезапно открывшийся из-за спины падавшего здоровяк не оплошал.

Легкий Андрей полетел навзничь, прижав подбородок к груди, и заскользил на спине по льду тротуара, задрав ноги, как на салазках.

Дыхание сбилось.

Справляясь с болью, проехав несколько метров, он вскочил классическим подъемом-разгибом с тротуара прямо на ноги, в боевую стойку.

Подошвы ботинок дружно стукнули об асфальт.

Все события произошли буквально на три счета.

Здоровяк не ожидал такой прыти, отпрянул назад.

Повисла секундная пауза, наполненная лишь тяжелым фырчанием. У всех пар густо валил из раскрытых ртов. Первый нападавший с трудом высвобождал ступню из дыры в двери, второй лежал бесчувственно.

Они шакалили, искали легкой добычи, это было ясно. А тот, кто может уложить противника с одного удара, легкой добычей вряд ли станет. Взглянув в горящие Андрюхины глаза под светлой челкой, толкнув ногой упавшего, здоровяк молча потянул второго подельника за рукав.

Наверное, можно было задержать их, но вот инкриминировать нападение с целью грабежа вряд ли удалось бы.

«Гоп-стоп!» шакалы не кричали, перьями[26] не размахивали и в милиции наверняка заявили бы, что ошибочка вышла.

Мол, хотели посмеяться над приятелем, да обознались.

Перепутали.

Тот тоже мелкий…

Такова казуистика.

А Лехельт не зря учился на юрфаке.

Не успели они скрыться в подворотне напротив, как дверь парадного распахнулась и Маринка с боевым криком выскочила на улицу, подняв над головой найденную ею под лестницей ржавую штыковую лопату на сломанной ручке.

— Тихо! Свои! — Андрей предупредительно поднял руки.

Лицо ее вдруг исказилось ужасом, она опустила лопату.

— Господи, что они с тобой сделали!

Лехельт, дрогнув, поспешно ощупал голову и лицо.

— Где?!

— Нет, спина! Что у тебя со спиной?!

Над левым плечом его возвышался, выпирал из-под куртки отвратительный горб. Лехельт понял — и расхохотался.

В спецодежду разведчика встраиваются разнообразные приспособления, позволяющие в несколько секунд изменить осанку, фигуру и походку человека до неузнаваемости. Можно, например, быстро подложить в один ботинок толстую войлочную стельку — и тотчас совершенно естественно захромаешь на другую ногу.

Можно, как Кира, применить резиновый животик.

В куртку же, прихваченную напрокат Андреем, был вмонтирован надувной горб. Пропущенный удар в грудь активировал устройство накачки и сжатый воздух из маленького баллончика мгновенно превратил стройного гимнаста и фехтовальщика в русского Квазимодо.

— Я тебе потом объясню! — сказал Андрей, нащупывая вентиль, чтобы стравить газ и избавиться от украшения. — Это такая куртка, с приколами! Взял для смеха у приятеля — и забыл тебе рассказать!

Казус с горбом ненадолго отвлек их. Испуг пришел позже, когда они, уже в безопасности, подходили к Маринкиному дому. Андрей почувствовал, как она поежилась под его ладонью, плечи затряслись.

— Как ты их прогнал?

— Это не я. Ребята помогли.

— Какие ребята?

— Не знаю… Шли какие-то, человек пять. Эти и убежали.

— Ты хоть фамилии спросил? — Марина задала весьма дурацкий вопрос.

— Ты думаешь — они сказали бы?! — изумился Лехельт.

— Да не у тех придурков! У ребят, что тебя выручили! Надо же их поблагодарить! Ну, или в газету написать…, — прозвучало не менее идиотское предложение.

— Не догадался! — фыркнул Андрей.

— Эх, ты!..

Бывают ситуации, когда не хочется быть невидимкой.

Через некоторое время она спросила:

— Скажи… А твой папа был такой же, как ты? Ну, в смысле… Вы похожи?

Лехельт понял.

— Да. Он был такой же маленький, как я.

После этого шли молча. В проходе между домами было темно, хоть глаз выколи. Лехельт машинально достал из кармана маленький фонарик.

— Почему у тебя все всегда с собой? — спросила Маринка сердито. — Фонарик, ножик, бинт… Веревочки какие-то… Ты будто в турпоход идешь по городу.

Андрей вздохнул. Он устал на сегодня от объяснений. Все эти вещи входили в обязательную экипировку разведчика, он за три года привык к ним, как к наручным часам, и таскал с собой даже без надобности.

Расстались холодно.

Она даже не спросила, как он доберется домой.

Он вышел на пустынную улицу меж домами, глубоко вдохнул. Грудь еще ныла от удара.

Сам виноват, не зевай.

Лехельт по мобильнику позвонил на «кукушку» и спросил у Виктора Петровича, нет ли экипажа — подбросить его с Поэтического бульвара на Лиговский. Слышно было, как Завалишин запрашивает группы по громкой.

— Наших нет, я сейчас свяжусь с соседями. — ответил он. — Перезвони через пять минут. Ты в порядке?

— В порядке. — вздохнув, ответил разведчик Лехельт.

— В полном порядке? — настойчиво поинтересовался начальник отдела.

— В полном. Мне домой не на чем добраться. На мою зарплату на такси не разъездишься.

— Когда-то можно было, — буркнул Завалишин.

В седьмом отделе нашелся сменный наряд, шедший от Выборга.

Ребята не поленились сделать крюк. В обоих машинах было тесно: кроме разведчиков ехал опер, разрабатывающий операцию.

Лишнего не болтали, но настроение было хорошее — значит, все путем. Лехельт, расслабившись в тепле среди своих, припомнил сегодняшний прокол у калитки рынка — и совсем повесил нос.