Сначала он разрешил вернуться на родину его брату Кальву, воевавшему при Стикластадире против Олава Святого, встретил беглеца с доброй улыбкой, в которой даже самый мудрый знаток человеческих лиц не заподозрил бы коварства, возвратил Кальву его усадьбы. Но однажды в походе Харальд, опытный полководец, вовремя не поддержал дружину Кальва, посланную им в жестокий неравный бой. Кальв погиб. Его дружина была полностью уничтожена. Финн не поверил, что в этой битве Харальд допустил случайную промашку, погубившую его брата, и стал врагом конунга до конца жизни.

Харальд, продолжая утомительную войну, опустошал внезапными набегами Данию. Как-то летом он на легких быстроходных судах отправился в очередной поход, напал на датскую область Истландия, неожиданно получил организованный отпор многочисленного ополчения, ретировался, отвел войско в Лимафьорд. Вход в него был узкий, сам фьорд представлял собой огромную, тихую, почти круглой формы бухту с незаселенными островами. К одному из них подошла флотилия в надежде запастись водой. Воду искали долго. Не нашли. Заволновались. Без питьевой воды в море тяжко. А враг ждать не будет. Корабли Свейна где-то рядом. Понуро бродили по острову норвежцы, с опаской поглядывая в ту сторону, где в узкой горловине бухты могли появиться вражеские корабли. Невеселые возвращались они к Харальду, разводили руками: «Нет воды!»

– Тогда поймайте змею! – приказал недовольный конунг.

Норвежцев напугал странный приказ. Они наслышаны были о походах Харальда в далеких южных странах, знали, что он часто принимал самые неожиданные решения… Знали и другое: голод и жажда может заставить человека делать все, о чем раньше он и подумать не мог без отвращения. Неужели Харальд будет эту тварь жрать? А может быть он хочет напиться кровью змеи? Норвежцы выполнили приказ вождя, хотя каждый из них про себя решил: я еще не очень хочу пить, я потерплю. Харальду терпеть было невмоготу. Он точно знал: корабли Свейна вот-вот подойдут к фьорду. Он повелел разжечь костер и подержать возле него пойманную небольшую змею. Странное блюдо готовил себе Харальд. Оно, конечно, – Византия, греки и прочие странные люди. Чего они там только не едят. Чего только не пьют. Но… эту извивающуюся гадину?! Нет.

Молчали воины, по очереди придерживая палкой змею у огня. Харальд, как опытный повар, смотрел на нее – на блюдо свое, – и казалось, что-то при этом пришептывал – может быть, молитву какую-нибудь басурманскую читал перед вкушением гадюки.

– Хватит, – наконец устало сказал Харальд. – Теперь привяжите к хвосту змеи нить. Она больше нас хочет пить, она найдет воду.

Воины в точности исполнили повеление. Змея, почуяв волю, поползла, извиваясь устало, по нехоженым тропкам острова. Она очень хотела пить. Огонь иссушил ее, воды хотела змея. Она почуяла воду, юркнула под камень.

– Здесь копайте.

Запаслись водой. В тот же вечер во фьорд стали по одному входить корабли Свейна. Харальд, не дожидаясь неравного боя, поплыл вдоль берега к местечку Лусбрейд. Какая змея выдала ему это место, никто точно сказать уже не сможет, но, причалив поздним вечером к пустынному берегу, конунг Норвегии не дал людям ни минуты на отдых. Воины разгрузили корабли, волоком переправили их через узкую полоску суши, разделявшую фьорд и море, и утром флотилия взяла курс на север, в родные края.

В постоянных боях шло время Харальда. И здесь, на северо-западе Европы, он побеждал гораздо чаще, чем терпел обидные поражения. И мстил он жестоко всем, кто пытался встать у него на пути. Финна сына Арне он взял в плен после битвы со Свейном. Стал к тому времени старый Финн сварлив, беспощаден в словах. Он смело говорил с Харальдом – так смело с ним никто не говорил уже давно. Конунг не наказывал его за это, может быть, потому, что чувствовал свою вину перед ним, подержал немного у себя почти ослепшего, одряхлевшего совсем Финна, а затем, поняв, что старик не примирится с ним, отпустил его. Отпустил.

Жестоким Харальд не был. Он был суровым. Разницу в этих словах очень чувствуют некоторые люди. Да все – и друзья, и враги Харальда – чувствовали это. Жестоким он не был.

У жестоких повелителей меньше шансов дожить до возраста величия и могущества: до пятидесяти-шестидесяти лет. У суровых правителей таких шансов больше. Но – вот беда – к пятидесяти годам суровость, как правило, либо тает, как весенний снег, либо затвердевает, превращает человека в этакого несговорчивого меланхолика, либо – ожесточает его. Суровыми не рождаются и не умирают, если смерть не внезапна. Суровость – временное качество души. Оно задумано природой как средство, но не как цель.

К пятидесяти годам Харальд Суровый добился многого: он выстоял в тяжкой борьбе со знатью внутри страны, укрепил власть конунга, одержал несколько крупных побед над Свейном… Двадцать лет прошло, как покинул он Гардарики, двадцать лет. Мог ли Харальд, еще крепкий телом, опытный – пожалуй, самый опытный полководец и политик в Европе, быть довольным своим положением? Вряд ли. Такой человек не мог довольствоваться одной лишь Норвегией. Он рассчитывал и мечтал о большем.

Даже тогда, когда в 1064 году он после семнадцатилетней войны заключил мир со Свейном. И конечно же, он мечтал о большем в 1066 году, когда у него появилась реальная возможность расширить свои владения.

ЛИНИЯ ВИЛЬГЕЛЬМА

В ОЖИДАНИИ ЛАНФРАНКА

«Ужасны порывы царей, Так редко послушных другим, Так часто всевластных». Еврипид «Медея». Древнегреческий поэт-драматург. V в. до н.э.
«Тиранство, надо думать, довольно скучное занятие». Томас Манн. Немецкий писатель. XIX-XX вв.




После разговора с монахом Ланфранком, еще в Англии, дюк[5] Нормандии Вильгельм ощутил в себе неясную потребность вновь побыть наедине с книгой, которой он в детстве с мальчишеским упоением, в юности со страстью бойца и полководца зачитывался, не обращая внимания на время. Казалось, он знал ее наизусть, мог вспомнить любой из эпизодов долгой борьбы величайшего из римлян во всех описанных войнах, особенно в войне Галльской, но несмотря на это, «Записки Цезаря» манили к себе Вильгельма.

Ланфранк уехал в Рим в полной уверенности, что ему удастся добиться у папы официального разрешения на брак Вильгельма с Матильдой Фландрской, потомком двух самых знатных в Европе родов: Карла Великого и Альфреда Великого. Дюк Нормандии надеялся на приора монастыря Бек.

Потянулись томительные осенние дни. Вильгельм ждал. Многочисленных его противников внутри Нормандии, во Франции, в Бретани, видимо, тоже утомила осень, сырая, ветреная. А может быть, они, как и сам Вильгельм, ждали вестей из Рима, которые могли разрешить много проблем! Даст ли папа Римский разрешение Незаконнорожденному, Бастарду, на брак с Матильдой? Этот вопрос волновал в ту осень в западной Европе всех сколько-нибудь знатных и высокопоставленных людей. Ответить на него мог только папа Римский. Ожидание. Неизвестность. Они сковывали инициативу даже очень активных людей. Они портили настроение. Не хотелось воевать. Не хотелось пировать – а разве можно, хоть знатным, а хоть и простым людям, обыкновенным, – не пировать осенью?! Можно. Если томительная неизвестность обволакивает душу туманом, сковывает волю, разум. Ожидание. Осенняя серость. Нудные однообразные мелодии дождей, ветер, скрип старых сосен. Затишье.

Вильгельм, нехотя занимаясь хозяйственными делами, тоже ощущал в душе скованность, странную для него, человека взрывного, деятельного, еще очень молодого человека, поставившего перед собой серьезные задачи. Семь лет назад он обручился с Матильдой Фландрской. Семь лет ждал. Ждать осталось совсем недолго. Но именно это «недолго» – эта нудная осень – показало бы любому оказавшемуся в положении Вильгельма, что такое семь лет ожидания, спрессованные в недели, дни, часы осенние, нудные!

Пока бежали годы буйные, боевые, насыщенные, Вильгельм не замечал дней, недель, месяцев. Но сейчас он мог бы вспоминать их чуть ли не по часам – если бы он не был сыном Роберта Дьявола!

Закончив дневные дела, а то и перепоручив самые незначительные из них слугам, дюк Нормандии уединялся в тихой комнате своего родового замка, садился в уютное кресло, подаренное ему королем Франции Генрихом I, брал в руки книгу, читал ее (в который уж раз!) и удивлялся, повторяя едва слышно: «Почему я на это никогда не обращал внимания?! Ведь ЭТО главное!»

Они покоряли вместе с Цезарем Галлию, ходили с ним по местам обитания многочисленных племен, осаждали города, громили и жгли селения непокорных, строптивых, – все как всегда, как и раньше: строка за строкой, глава за главой, племя за племенем… Нет, не так теперь читал «Записки Цезаря» Вильгельм. Теперь он искал в военном опыте великого римлянина ответы на вопросы, которые судьба могла поставить, а могла и не поставить перед ним, и он понимал это. Записки покорителя Галлии не давали ему покоя. Не спеша он листал страницы, обдумывал прочитанное, находил совершенно новое, важное для него содержание, чувствовал, что еще чего-то важного не хватает ему, задумывался под грустный свет свечей над каждым эпизодом, над каждым сражением.

Шесть тысяч воинов в легионе. У каждого в походном строю: меч, метательное копье, деревянный, покрытый кожей, обитый металлом щит полуцилиндрической формы, металлический же шлем, кожаный, обитый металлическими пластинами панцирь под шерстяной туникой, плащ, кожаные башмаки, багаж (запас хлеба на несколько дней, котелок, две или несколько палисадин, инструмент). Основная ударная мощь армии Цезаря – легион. С такими навьюченными до предела воинами Цезарь проделывал ежедневно от 25 километров обыкновенным маршем, до 30 – ускоренным, до 45 – форсированным. После любого дневного марша разбивался прекрасно укрепленный лагерь. Зимний лагерь возводился еще более прочным. Взять такой лагерь-крепость было очень трудно даже самим римлянам.

Цезарь «выжал» из легиона все, на что была способна эта замечательная по тем временам военная идея. Теперь времена изменились. И люди изменились. Но Цезарь остался. Вильгельм, у которого по общему признанию военных специалистов Европы, была лучшая конница и великолепная пехота, понимал, что Цезарь остался. Учитель. Покоритель галлов, других племен и народов.

Его методы ведения боевых действий, буквально зачаровывали Вильгельма, который, надо сказать честно, в ту осень еще и думать не мог о том, какие племена и народы придется ему покорять. Не думал он еще об этом – мечтал разве что порою, но Цезаря читал очень внимательно. Стремительный переход – возведение хорошо укрепленного лагеря – вновь переход – бой – осада – строительство хорошо укрепленного лагеря. Только так. Чужой народ. Чужая страна. Много неожиданного, много опасного, скрытого от глаза. Нужно учесть все. Быстрота и надежность. Напор и осторожность. Нужно покорить Галлию. Цезарь ее покорил.

Чтобы покорить Англию (а Вильгельм, ожидая Ланфранка, об этом уже думал вполне серьезно), дюку Нормандии необходимо было (хотя и не достаточно!) покорить всего лишь одного человека: Эдуарда Исповедника. Поездка Вильгельма на Альбион убедительно показала ему, что король покоряться никому не желает. Человек с виду мягкий, податливый, тот обладал удивительной способностью при его внешнем равнодушии ко всему происходящему выбирать и отстаивать очень верные для Англии политические ходы. Так думал герцог.

Листая «Записка Цезаря», он дошел до книги четвертой «Галльской войны» и «отправился» с римским полководцем в очередной его поход.

ПЕРВАЯ ПОПЫТКА ЦЕЗАРЯ

«Нужно помнить, что будущее – не со всем наше и не совсем не наше». Эпикур. Древнегреческий философ. IV-III вв. до н. э.
«Важнейшей причиной успеха или неудачи в каком бы то ни было предприятии должно почитать государственное устройство. От него, как от источника, исходят все замыслы и планы предприятий, от него зависит и осуществление их». Полибий. Древнегреческий историк. II в. до н. э.




Галльские племена сопротивлялись римлянам с завидным упорством. Им помогали в этом обитатели Альбиона, о котором Гай Юлий Цезарь знал совсем мало и который манил его не только своей загадочностью, но и выгодами для Римской империи и для Римского консула.

Цезарь начал с главного – с купцов. Этот ушлый люд с давних времен отличался от всего мирного и военного человечества потрясающей степенью просачиваемости в самые отдаленные и, казалось бы, недоступные уголки так называемой Ойкумены и даже за ее пределы. Цезарь купцом не был. И, более того, патриций из знатного и древнего римского рода считал это занятие недостойным для таких людей, как он. Но без купцов невозможно было осуществить ни одно крупное и значительное государственное предприятие. Отказываться от их помощи он не мог.

По приказу консула в лагерь стали прибывать купцы. Они вели с Цезарем короткие и очень похожие друг на друга беседы.

– Каковы размеры Британии? – спрашивал полководец.

– Точно не знаем, – отвечали купцы. – Но очень большой это остров.

– Где находятся удобные гавани? В каком месте безопаснее всего производить высадку? Как много племен проживает в прибрежной полосе?

Молчали купцы, пожимали плечами. О чисто военных вопросах – о количестве воинов в армии предполагаемого противника, о вооружении, о способах ведения боевых действий, о характерной особенности того или иного военачальника и так далее – консул даже не спрашивал. Впрочем, некоторую информацию об Альбионе он мог получить в битвах против тех, кто прибывал небольшими отрядами из Британии на материк, помогая своим соплеменникам в трудной борьбе с упрямым Цезарем, с Римской державой, уже неспособной остановиться в своей завоевательной политике. Но этих знаний было слишком мало для рискованного дела. Сложно воевать в потемках да еще и с завязанными глазами.

Цезарь отправил в разведку быстроходный корабль под командованием опытного Волусена. Тот пересек пролив и, не высаживаясь на берег, ходил вдоль острова, исследуя бухты и гавани. В это время на материке, в стране моринов, совершенно неожиданно для непосвященных собрался большой флот грузовых кораблей. Несколько месяцев в строгой тайне строили их римские мастера с помощью местных корабелов в поселениях, разбросанных по галльскому побережью. Подготовка к дерзкой операции шла полным ходом. Как ни хотелось Цезарю сохранить от островитян в секрете свои планы, сделать это было невозможно. Вскоре с Британии прибыли послы от вождей некоторых племен. Они узнали о грозящей опасности и решили попытаться кончить дело мирным путем. Купцы-купцы! Дела царей и людей их волновали только с точки зрения прибыли. Заплатишь – скажу. Именно купцы перенесли весть о готовящемся вторжении римлян на Альбион.

Цезарь, впрочем, не удивился гостям, будто бы ждал их, будто бы знал наверняка, что они приедут в его лагерь. Послов провели по пристани, показали им готовые к походу корабли, затем гости увидели лагерь, воинов в полном вооружении, после чего британцев представили Цезарю.

Он не отличался, как и все римляне, гигантским ростом, крутыми мышцами, могучей силой. Среднего роста крепыш. Верный взгляд. Выдержка. Точность и краткость. Ясность мысли. В скупых движениях консула угадывалась взрывная энергия, ловкость.

– Ваши вожди приняли верное решение, – сказал Цезарь. – Передайте им и другим вождям, что с нами лучше не воевать. Заложников готовьте. Я прибуду за ними сам.

Послы отплыли на Альбион.

На следующий день вернулся Волусен. Сведения у него были скудные, но Цезарю этого пока хватило. Он вышел на пристань, где стояло 80 готовых к делу кораблей. Два легиона они могли перевезти на остров. В 12 километрах отсюда стояло еще столько же судов для перевозки конницы. Их не пускал к основной базе ветер, капризный, упрямый в этих краях. Он не вздымал огромные волны, он был, если так можно сказать о морском ветре, среднего роста вредный крепыш, чем-то схожий характером с «римской породой» солдат, которые вздумали поспорить с местным ветром и переправиться на Альбион.

Пропустит ли их ветер моря, не набросится ли на флотилию Цезаря в самый неблагоприятный момент?

…Вильгельм сын Роберта Дьявола, прекрасно знал ответы на эти вопросы, но – уже утро проявилось в узких окнах замка – они-то его теперь не интересовали! Его интересовал Цезарь – покоритель. Как действовал консул Рима в каждой конкретной ситуации, из чего складывалась стратегия его побед? Из чего?

В полночь – на пост заступила третья стража – Цезарь отправил в дальнюю гавань конницу, приказал грузиться на корабли и брать курс на Британию. Сам он в ту же ночь повел свою флотилию через пролив.

Четыре часа понадобилось римлянам, чтобы преодолеть пролив – рассвело. Цезарь увидел впереди крутые склоны холмов, похожих на головы сказочных великанов, тесной толпой вошедших в воду. «Прическа» у всех богатырей была одинаковая. Тысячи и тысячи воинов стояли на вершинах холмов, подняв копья.

Цезарь осмотрелся. Кораблей с конницей не увидел. Опаздывали корабли. Что-то там случилось, на дальней гавани. Без конницы он, человек решительный, не решался высаживаться на берег, воевать. А тут еще ветер потянул с берега, будто великаны, не жалея легких, стали дуть в сторону пришельцев.

Девять часов ждал Цезарь у моря погоды. Затем созвал военачальников на совет, строго приказал всем исполнять в точности его команды, повелел кормчим плыть вдоль берега.

Волусен выполнил свою задачу, дал полководцу верную информацию. Через десять километров холмы резко пошли на убыль, и перед римлянами раскинулась неширокая долина с удобной для десанта бухтой. Высадка началась… неудачно для Цезаря. Корабли бросили якорь в нескольких десятках метрах от берега, где глубина моря была около полутора метров: минимальная глубина для тяжелых кораблей римлян, запредельная глубина для невысоких воинов Цезаря. При полном вооружении по первой же команде полководца они бросились в воду, но не успели сделать и пяти шагов к берегу, как раздался топот вражеской конницы и резкий шум боевых колесниц. Неприятель занял удобные позиции на берегу, и полетели в головы, грустно покачивающиеся над мелкой волной, сотни и тысячи стрел.

«Полуморское» сражение, непривычное для покорителей Галлии, могло кончиться для Цезаря печально. Он приказал кормчим провести перегруппировку. Тяжелые грузовые корабли отошли назад, легкие военные суда на полном ходу с помощью весел и парусов рванулись к берегу на правый фланг, где дела у десантников были совсем плохи. Воины местных племен, увидев слаженную работу противника, мерные нырки огромных весел в помутневшую воду, невероятную скорость кораблей, опешили на мгновение: уж не чудо ли птицы устремились на них, отталкиваясь крыльями от моря?!

Цезарь, рассчитывая именно на этот эффект, не дал врагу опомниться, приказал ввести в дело баллисты, метательные орудия, пращников с Балеарских островов. Крупные и мелкие камни, толстые длинные стрелы с непривычным резким звуком полетели на головы изумленных обитателей Альбиона, невольно подавшихся назад. Нельзя было терять ни секунды. Шок от удивления быстр, как свет молнии.

– В воду! Вперед на берег! – кричали военачальники, но даже римские воины – эталон железной дисциплины и исполнительности – не повиновались приказу: слишком грустным был вид качающихся на слабой волне соотечественников.

Головы римлян с вражескими стрелами во рту, в глазах, в щеках, кровь на морской соленой воде вызывали жуткий страх. Прыгать в воду никто не хотел. Один из несчастных коротко вскрикнул: в его голову вонзилось сразу три британских стрелы. Не хочется прыгать в море, не хочется быть мишенью.

В такие мгновения войску и победе уже не нужны гении боя, разные Македоняне, Ганнибалы, Камиллы, Марцеллы, Киры. Все они бесполезны в такие страшные минуты, когда бой спасти могут только герои.

– Прыгайте! – вдруг раздался зычный голос орлоносца 9-го легиона. – Прыгайте, если не хотите отдать орла врагу! – крикнул он еще громче и кинулся в воду с орлом легиона в руках. Он чуть было не захлебнулся, подвернув ногу о камень на дне и невольно подогнув колена – вода на миг закрыла дерзкие его глаза. Но поднялся храбрый воин и пошел с орлом легиона вперед. Орел легиона! Честь легиона. Слава. Всех тех, кто сражался в девятом легионе задолго до тебя, кто будет сражаться в девятом легионе после тебя, если ты не предашь орла врагу, если ты не выполнишь приказ. «Я не предам!» – шепнул зло один воин и прыгнул за орлоносцем в море. «Я не предам!» – шепнул второй воин, и вот уже сотни воинов полетели друг за другом в воду.

Шлепки крепких тел о мелкую волну заглушили почти беззвучный, но очень злой шепот воинов, прыгавших в море, с трудом перемалывающих ногами густую воду. Люди шли за орлом. Орел крупно подрагивал, низко летел над морем вперед, к берегу, откуда летели на людей и на орла сотни и сотни стрел.

Завязался ближний бой. Всегда римляне легко побеждали любого врага в ближнем бою. Но сейчас драться им было очень трудно. В бою больше работали ноги, хотя и невидимая то работа, незаметная. Люди больше верят в руки, больше внимания уделяют в бою своим рукам и рукам противника. В руке оружие. Оружие – смерть. Оружие – это жизнь. Смотреть нужно только на острие меча или копья. Или дротика в ближнем бою. Все верно. Но ловкость и стремительность, мощь и точность рождаются в ногах. А ноги римлян и тела их по грудь были в воде. Британцы делали все, чтобы не пустить противника на берег, не дать римлянам возможность пустить главное свое оружие: железный строй когорт, дисциплину легионов, подчиненных великому гению боя – Цезарю.

Он стоял на носу грузового высокого корабля, следил за ходом сражения, отдавая распоряжения, и шлюпки с воинами неслись, одолевая волну, туда, где британцы, собрав ударный отряд, атаковали римлян, уже приблизившихся к земле. Шлюпки вовремя подоспели своим на подмогу, исправили положение. Никогда еще не видели воины Альбиона такую слаженную работу армии противника. Никогда еще не ступала нога римлянина-воина на остров. Но вот три лодки, набитые легионерами, врезались в берег, и когорта Цезаря в строгом боевом строе нанесла по противнику фланговый удар. Не успели британцы перестроиться, перегруппироваться, как еще три шлюпки уткнулись носами в берег Альбиона.

Цезарь улыбнулся. Британцы в панике разбежались. Для полного разгрома врага римлянам не хватило конницы. Она застряла где-то в пути.

… Как все легко получалось у Цезаря! Пришел, увидел, победил, покорил. Еще бы ему не побеждать! Римская держава к тому времени прочно окольцевала Средиземное море, расширила владения в Европе, Азии, Африке. Сила легионов была известна всем, кто пытался с оружием в руках противостоять Риму. Любая попытка отстоять свою независимость каралась жестоко. И все же попытки освободиться от опеки римских консулов и легатов повторялись с упрямством наката морской волны.

Римляне добрались до Альбиона, покорили племена, разгромленные в том береговом сражении. Да, всего лишь покорили племена. Покорить народ трудно. Завоевать страну – гораздо труднее. Цезарю сделать это не удалось.

На четвертый день пребывания в Британии римляне увидели корабли, перевозившие конницу, обрадовались: конница им была очень нужна именно для закрепления победы, для завоевания Альбиона, отдаленные от побережья племена которого не изъявили покорность Цезарю. Корабли медленно приближались, с каждой минутой настроение у римлян улучшалось, радость росла с каждой прибывшей из далей морских волной.

Но вдруг море взволновалось. Волны стали резко бить о берег. Так зарождается шторм на море: ударом быстрокрепнущей, острой волны о берег. Никто из римлян не успел понять, предугадать, что произойдет в последующие секунды, как с ревом подраненного вепря бросилось море на корабли. Начался неравный бой. Море било кулаками волн по бортам, рвало паруса, ломало весла. Корабли сопротивлялись упорно, пытались пристать к берегу, но море было сильнее. Оно отшвырнуло почти все суда в ревущую темную даль, и лишь несколько кораблей прибились к острову, бросили якоря. Но море не смирилось с этим. Оно и здесь, близ берега, не прекратило бой. Волны стали круче, сильнее, злее. Кормчие поняли, что высадку осуществить не удается, приняли решение вернуться на материк, подняли якоря. Очень верный они сделали ход. Скалы в тех местах были острые, а к вечеру море совсем обезумело. Начался прилив. Полная луна взошла над заливом, океан в приливе чувств подался к берегам Альбиона. Сильные приливы обычны в полнолуние в проливе, а в восточной его части, узкой, как горлышко воронки, они часто приносят огромный вред.

Цезарь вступил в бой с океаном, приказал вытащить корабли на берег. Но он не знал, с какой силой тянется океан к полной луне! За ночь волны разбили много грузовых и военных кораблей, римляне запаниковали. Они надеялись через несколько дней вернуться с победой, с деньгами и заложниками в Галлию на зимние квартиры, но океан решил иначе. Он перекрыл дорогу римлянам на материк. Как быть?

Продуктов на зиму хватит, корабли починить нечем. Местные племена, узнав о бедах пришельцев, наверняка попытаются взять реванш за досадное поражение. А сколько здесь воинов, какое войско могут выставить местные вожди, Цезарь не знал.

Заложники, находившиеся в лагере, внешне ничем не выдавали своей радости, но проницательный полководец понял по их взглядам, что они готовы продолжить борьбу. К утру заложников осталось гораздо меньше. В этой сложной ситуации Цезарь проявил свои лучшие качества организатора и полководца. Часть людей он поставил на ремонт судов, приказал разбирать негодные и приводить в порядок уцелевшие корабли. Несколько когорт ходило по окрестностям, собирало хлеб. Укреплялся лагерь. Работа, тяжелая, утомительная, развеяла панику, убила в душах людских страх.

Британцы подготовились к решающему сражению. Выиграть они его не смогли: римские легионы крушили в первом веке до нашей эры куда более мощные армии. Только отсутствие конницы не позволило Цезарю уничтожить врага. После победы он взял вдвое больше заложников, дождался хорошей погоды и вернулся на материк.

На следующий год он собрал для вторжения на остров уже пять легионов, крупный отряд конницы. Восемьсот военных и грузовых кораблей, больших и малых, подготовил он, и однажды ночью флотилия вышла в море.

И в этот раз море пошутило, правда, не так зло, над римлянами: в полночь затих ветер, и сильное течение отбросило корабли далеко на восток. Утром течение изменилось, Цезарь приказал воинам налечь на весла. С большим трудом удалось справиться со строптивым морем. Все восемьсот кораблей высадились на берег в уже известной римлянам бухте. Британцы не решились дать сражение, испугались: так много кораблей, так много людей было у Цезаря.

Римский полководец занялся привычным делом: повелел разбить и хорошо укрепить лагерь, оставил в нем большой отряд, а сам с отборным войском отправился в поход.

Целый год британцы готовились ко второму вторжению на Альбион и подготовились. Они, казалось, забыли старые обиды друг на друга, выбрали единого вождя Кассивеллауна, тот сделал все возможное для повышения боевой готовности дружин, которые во много раз превышали по численности армию ворвавшегося на остров врага. Одних колесниц у британцев было более пяти тысяч, много было конницы, много пеших воинов. На больших дорогах в удобных местах (например, у бродов рек), британцы оборудовали позиции… Все сделал Кассивеллаун для успешной борьбы с грозным противником, да и свободолюбивые народы острова решили драться с римлянами до последнего. Так им всем казалось. Пока на Альбион не высадился Цезарь со своими легионами.

Уже первые стычки и небольшие сражения убедили Кассивеллауна в том, что в открытом бою сокрушить римлян невозможно. Железные люди, железная воля, лучшее вооружение, прекрасная тактика, великий полководец. Но покоряться врагу британцы и их вождь не думали. Кассивеллаун изменил тактику ведения войны. Он стал отступать, заманивал небольшие отряды римлян в леса, внезапными атаками громил врага. Не британский вождь изобрел эту тактику, не один раз в разных точках земного шара и до него и после подобным образом удавалось сокрушать прекрасные армии. Но только в одном случае: если в армии отступающих нет разлада, если население, на территории которого ведутся боевые действия, полностью поддерживают отступающего. Только так.

Цезарь прекрасно понимал, что в затяжной войне у него нет шансов одержать победу, как не было шансов покорить Рим у Ганнибала, вторгшегося на Апеннины. На чужой территории играть в затяжную войну могут только сумасшедшие. На чужой территории нужно побеждать противника в одном сражении. Либо…

Цезарь приказал опустошать поля, сжигать поселения. Оба полководца будто бы чего-то ждали…

В книге римского полководца Вильгельм Нормандский не нашел ни одной строки, которая говорила бы о том, что Цезарь вел тайные переговоры с вождем местных племен. Но… зачем же Цезарю писать об этом?! Он мечтал о другой славе, он творил свою славу – славу победителя. Как хорошо известно, шпионов и предателей он не любил, хотя и пользовался их услугами! Он не мог сознаться в том, что сам искал в стане врага предателей. Не таков был Цезарь – победитель.

К нему, как пишет он в своих «Записках», явились послы триновантов, одного из могущественных племен Альбиона, пожаловались на Кассивеллауна, лишившего их вождя Мандубракия власти, почестей и всех материальных ценностей. Очень нехороший человек, Кассивеллаун! Одержал над триновантами победу, захватил верховную власть, обидел Мандубракия.

Цезарь слушал послов со строгим выражением лица, хотя ему очень хотелось крикнуть: «Вот она, победа!» Сама пришла к нему в руки победа. Теперь затяжная война на чужой территории была для него не страшна. Римский консул по-отечески успокоил послов, обещал сделать для Мандубракия все возможное, потребовал за это хлеб для своей армии и сорок знатных триновантов заложниками. В знак дружбы. Дружба без заложников ненадежна, как ненадежно море в осеннюю погоду.

Вскоре племя триновантов получило своего вождя. Цезарь умел держать слово. К Мандубракию и к его соплеменникам он и все римляне относились с должным уважением. Через некоторое время в лагерь римлян прибыли послы других племен и народов, пострадавших в жестокой борьбе с Кассивеллауном. Тот, понимая, что почва уходит у него из-под ног, пошел на риск, решил взять стоянку кораблей римлян. Но легионы Цезаря выиграли этот бой, и противник прекратил сопротивление. Цезарь покорил племена, обитавшие на юго-востоке острова, наложил на них ежегодную дань и строго-настрого приказал Кассивеллауну не обижать Мандубракия, триновантов и других своих соотечественников…

Вильгельм сидел за столом. В узком окне горели неяркие свечи вечернего неба.

– Повезло Цезарю! – неожиданно для себя самого сказал он, пожал плечами от удивления и услышал во дворе, у ворот, негромкий шум. То прибыл путник издалека.

«Это Ланфранк», – подумал Вильгельм и быстро поднялся.

Человеком он был могучим, крепким. Порыв души его чуть было не загасил свечи на массивном подсвечнике. Но свечи быстро успокоились, как только дверь захлопнулась за дюком Нормандии.

Он не угадал. То был не Ланфранк, но один из тех вассалов, который встал на его сторону в трудной борьбе с нормандскими феодалами, а затем – и с французским двором, и другими врагами – еще несколько лет назад, когда юный сын Роберта Дьявола впервые самостоятельно повел войско в бой. Таких людей немного было у Вильгельма. Он дорожил ими. Он встретил его с добродушной улыбкой – пришлось пировать. Всю ночь, уже длинную по осени, гость и хозяин сидели за дубовым столом и шумно беседовали под трепетный свет свечей.

Вильгельм, однако, о Ланфранке не забывал – он ждал его.

СТРАТЕГ

«Всегда ли отличить от пользы можешь вред В чем сущность бытия, нашел ли ты ответ? Сокрыты от тебя и тайны мирозданья. А сможешь ли постичь своих друзей? О нет!» Баба Талер Дрьян. Иранский поэт. XI в.
«Я – школяр в этом лучшем из лучших миров. Труд мой тяжек: учитель уж больно суров! До седин я у жизни хожу в подмастерьях, Все еще не зачислен в разряд мастеров». Омар Хайям. Персидский и таджикский поэт, математик, философ. XI-XII вв.




Ланфранк всю эту ночь тоже не спал, корил себя последними словами за мальчишеское, несвойственное ему, легкомыслие, вспоминал то и дело глупую, где-то случайно услышанную мысль о том, что преступников тянет на место преступления, удивлялся, почему прилипла к нему эта мысль, поднимался с жесткой кровати в узкой келье, ходил от двери к окну и обратно, садился на кровать, укладывал голову на подушку, никак не мог уснуть, поднимался. Уже давно перевалило за полночь, ночь приближалась к солнцу.

До этого дня Ланфранк никаких преступлений не совершал.

Родился он в 1005 году в Павии в семье благополучных городских судей, за несколько поколений набравших столь необходимый в этой тонкой профессии авторитет и вес, не говоря уже о специальных и чисто житейских знаниях. Физической силой, ловкостью, могучим голосом, аристократическими манерами, артистизмом Ланфранк не обладал, хотя эти качества могли бы сыграть непосредственную роль в его жизни, в его карьере. Не обладал он и быстрым, бойким – щегольским – умом, часто выполняющим роль одежки, по которой испокон века встречали и провожали в так называемых средних и высших слоях любого общества на земном шаре.

Ланфранк обладал совершенно иными качествами души, ума и сердца, которые никак не могли порадовать его благопристойных родителей, хотя ничего незаконного, антигосударственного, антиобщественного сын их не делал и не помышлял об этом. Он помышлял о чем-то другом, о чем в юности даже не догадывался.

Учился Ланфранк в Болонье, мог получить хорошую должность и сделать карьеру. Но он отказался от этой прекрасной возможности доставить добрым родителям радость и, окончив престижное учебное заведение, ушел в жизнь, о которой знал так же мало, как и о самой крохотной звездочке на полуночном небосклоне.

Юный выпускник рискнул набрать себе учеников и стал преподавать риторику, грамматику, диалектику и право. Порыв молодого учителя удивил многих. Откуда у человека в столь раннем возрасте появляется уверенность – потребность! – учить людей? Что это – голос свыше или зов души? А, может быть, и то, и другое? А, может быть, это обыкновенное тщеславие неспособных на большее людей, либо щит, ограждающий от самых разных ударов судьбы? А, может быть, это – меч?

Худой, невысокий, невзрачный на вид, бродил Ланфранк походкой усталого ребенка по узкой келье, задавал себе вопросы, пытался ответить на них, но вместо ответов мозг его неспокойный, раздраженный ночным странным происшествием, ставил перед ним все новые вопросы.

Чуть позже человечество, изощряясь в поисках терминов, понятий, определений, даст почти точный ответ на все эти вопросы одним лишь словом: призвание. У каждого человека есть свое призвание. И хорошо, если он еще в юности найдет, почувствует его в сердце своем, отдаст ему все силы своего дарования. Почти точный ответ. Почти. Ланфранка он мог бы удовлетворить, если бы ему предстояло утром ответить на все свои ночные вопросы какому-нибудь ученику. Но его лично это «почти» удовлетворить не могло.

Кто дает человеку право учить другого человека любой из наук? Почему сказано: «Не судите и не судимы будете», но не сказано: «Не учите и …» А что дальше? И неучены будете?

Ночь еще спала, еще не пели петухи, еще крепко висели на небе звезды – Ланфранк устал, вспомнил первый вопрос, который разбередил его, сел на жесткую кровать: «Почему преступников тянет на место преступления?» Глупость какая-то! А если человек совершил много преступлений, то ему может и жизни не хватить для того, чтобы все эти места посетить. «Нет, надо спать. Утро лечит».

Педагогом Ланфранк оказался прекрасным. Это быстро поняли все: ученики, их родители и сами домочадцы юного учителя. Спокойствие и уверенность, выдержанная (он преподавал только то, что знал хорошо) логика и внутренняя, непоказная страсть, которая отличает людей скромных, уважение к сидящему напротив ученику и благоговение (еще чисто юношеское) перед удивительным даром Бога – перед разумом, способным познавать секреты и тайны наук, создавали в комнате, где преподавал Ланфранк, атмосферу творческую. Сюда тянулись люди не только из Болоньи, из Италии, но и из других уголков Европы.

Преподавательская деятельность в первую очередь важна была для самого учителя. Уже тогда, в Болонье, он почувствовал в себе не только умение обучать какой-нибудь дисциплине, но и дар убеждать в своей правоте других людей. Пока учеников.

«Не судите да не судимы будете». Не убеждайте да не убеждаемы будете?

Через некоторое время Ланфранка узнали далеко за пределами Болоньи. Город стал мал ему. И он решил отправиться на север. В тот век по дорогам Европы бродило много разного люда. Кто-то шел упрямым шагом далеко на юго-восток к гробу Господнему каяться. По тем же дорогам, с той же человеческой упрямостью, но с другими Целями шли за обозами купцы, мечтая лишь о том, чтобы не встретиться на пути своем с разбойниками: а их было еще больше, чем бредущих в Иерусалим. По тем же дорогам и тропам из крупных и мелких городов скакали на конях, либо плелись пешком люди, жаждущие знаний. То был странный век. Тяга к покаянию, стремление познать тайны мира – Тайны Бога, невиданный грабеж, жестокие распри и войны, тщетные попытки повелителей и владык создать могущественные государства, налеты викингов, остервенелая борьба в Средиземном море между мусульманами и христианами, которые вдруг, неожиданно для самих себя, усилились за счет дерзкой крови скандинавов, способных воевать и воевавших на равных с воинами Аллаха… И скромный на вид учитель, устремившийся из благополучной Болоньи в кипевшую страстями Нормандию.

Что даст Ланфранку этот поход? Почему он держал путь именно туда, где жизнь была нестабильной, опасной во многих отношениях? И на эти вопросы не мог ответить Ланфранк, устало свесивший голову над острыми коленками. Звезды в окне стали подрагивать неспокойно: утро приближалось к келье.

Ланфранк шел наудачу – на северо-запад. Днем шел, подыскивая себе доброго попутчика, иной раз и поздним вечером шел. О разбойниках он знал. В селениях и городах, мимо которых проходил учитель, было много разговоров о разбойном люде, но он был уверен, что его минует участь сия, что разбойники не позарятся на бедного тщедушного путника, в котомке которого, кроме хлеба на день да немного денег, ничего не было.

Ранней ночью, вдыхая запахи увлажненного росою леса, он шел по тропе, освещенной большой луной, и радовался чистоте неба, тоже осыпанного росой, мягкой тропе, беспечно извивающейся между стволами деревьев. Тихий, беспечно-тихий мир. Умиротворенное состояние юной души, немного бестолковой.

Налетели на Ланфранка так внезапно, что он даже не понял, зачем они все это делают, такие сильные, огромные, рычащие по-звериному?! Бандиты первым делом сильно ударили его по голове, выбили из рук суму, обхватили несчастного со всех сторон. Очень было смешно – такой маленький человечек и такие громадные бандиты! Очень было неприятно! Запах нелюбимого с детства лука вперемежку с запахом какого-то гадкого вина, потные руки, жадное дыхание, злобный голос, рыкнувший с пренебрежением, которого, как показалось в тот миг учителю, недостойна даже сильно протухшая рыба:

– Нет у него ничего! Хлеб да пара монет.

– А зачем же он ходит по ночам?! – спросил, сильно обдав Ланфранка луко-винным перегаром, державший его справа здоровяк.

Эта логика понравилась учителю, но за словом последовало дело: бандиты, озверев от неудачи, сорвали с путника недорогую его одежду, обшарили ее, не нашли ничего, пьяно удивились:

– Ты что тут делаешь?

– Иду, – честно признался Ланфранк, и это признание обескуражило разбойников.

– Деньги давай!

– Деньги в суме.

– Это не деньги!

– Нечего на него время тратить, повесим его.

Тут только понял Ланфранк, в чем дело. Настоящие бандиты напали на него, нашли его в этом огромном мире звезд, деревьев, троп, дорог, городов и сел. Неужели это возможно?!

Мысли его метались из стороны в сторону, он не знал, что говорить. Бандиты подвели его к дереву. Кто-то ударил Ланфранка в живот. Никогда его не били. Он не знал, что это такое. Может быть, поэтому не ойкнул, не застонал. Лишь ноги подвели его, ослабли.

– Мешок с дерьмом! – огрызнулся бандит справа и, видимо, по природной своей лени брякнул: – Возиться с ним еще. На дерево лезть.

– Не наш это, – согласился кто-то, и вновь Ланфранк получил сильный удар в пах, ноги его вздернулись коленками вверх, но и на этот раз голос не выдал несчастного путника.

– Тварь бессловесная, – обиделся бьющий и приказал: – Привяжите его к сосне.

Откуда-то появилась веревка, холодная, жесткая, как палка. Ланфранк не мешал бандитам. Они накрепко привязали его к дереву, зачем-то ткнули по разу коленками в живот, вмиг исчезли, будто их и не было.

И он остался один.

На небо кто-то надвинул облака. Луна, ясность, роса земная и небесная, – все сгинуло вместе с бандитами. И ясность ума затуманилась. «Зачем все это? Зачем все это деется на белом свете», – думал крепко связанный Ланфранк, чувствуя, как боль от холодной веревки, от жестких ребер дерева, от ударов в живот, от холода земли и, главное, от обиды, давит со всех сторон, сжимает душу. Обида! Обида на людей, за людей, непонимание людей – что может быть обиднее для человека, которого в Болонье уважительно называли Учителем, а здесь, в Нормандии, привязали накрепко к дереву голого?!

Обида, впрочем, быстро уступила место страху. О смерти он никогда раньше не думал, но сейчас, под низкий шум лесного ветра, понял, что смерть находится совсем рядом. Его собственная смерть. Это внезапное открытие поразило связанного учителя своей удивительной ясностью и скупой – в один всего ход – логикой: вот она, смерть. Даже если удастся дотянуть до утра, не замерзнуть – а холод уже сковывает тело! – то по глухой тропе, самой короткой из одного селения в другое, но почему-то самой нехоженой, никто утром не догадается пройти. Смерть от холода и голода. На заре жизни.

Нет! Нельзя умирать, надо жить, надо… молиться! Бог спасет. Он не даст в обиду человека, который не согрешил еще и не думал грешить. Он только учил людей всему тому, что знал и познавал сам. И всю дальнейшую жизнь он только этим и мечтал заниматься. Зачем его убивать? Его нужно спасти. Он никому не желает зла.

– Господи! Спаси и сохрани, – негромко произнес Ланфранк и запнулся, к ужасу своему поймав себя на том, что он – учитель! – не знает наизусть ни одной молитвы!!

– Господи, спаси и сохрани! – повторил привязанный к дереву, пытаясь вспомнить хоть одну, самую короткую молитву.

Риторика, грамматика, диалектика, право – как хорошо он знал эти предметы, как радостно и гордо было ему сознавать свое превосходство над учениками! Но холод предутреннего леса все крепче прижимался к худому телу Ланфранка, пробирался, казалось, к самому его сердцу. Он стоял один, на узкой неходкой тропе, чувствовал влагу тумана, силился вспомнить хоть одну молитву. Бог был рядом, учитель это понимал, но одного «Господи, спаси и сохрани!» явно не хватало, чтобы убедить, умолить Всевышнего.

Ланфранк дрожал от холода и страха, мысли его растерялись в притихшем лесу, логика запуталась в паутине страха. Осталась всего одна мысль, безо всякой логики. Он повторял ее с упрямством великого страдальца, он гнал от себя страх, холод. Он чуть с ума не сошел, пока не увидел проблеск серого на затуманенном облачном небе.

«Господи, спаси и сохрани!»

Рядом крикнула птица, треснула сухая ветка, прошептала что-то кому-то, падая на землю. Где-то ухнуло тяжело, звук не повторился.

«Господи, спаси и сохрани!»

Небо светлело. Ланфранк вспомнил рассказ одного попутчика. Тот возвращался из Иерусалима, был тихо счастлив, но в минуты вечерние, долгие не мог сдержаться – говорил. Об убийствах говорил, о своей земле, бедной, так и не разбогатевшей на разбое, о главаре банды – об отце своем, который однажды пропал, как пропадает дым от легкого костра. Крестьяне случайно наши его в глухой чаще. Привязанный к дереву, обезображенный птицами битв, полуизглоданный скелет. По останкам одежды узнали крестьяне своего земляка, силача. Трогать труп не решились. Пришли домой, рассказали об увиденном сыну. Тот хорошо знал лес. В детстве по ягоды да по грибы туда ходил, в юности с девушками там в разные игры играл, в молодости – уже семья у него была своя – стал он ходить в лес по иным делам. С отцом. Говорили они своим домочадцам, что уходят в город Париж, либо в другой какой-нибудь город на строительство замка. До Парижа не добирались отец с сыном, останавливались в родном лесу. На поляне встречались с такими же людьми, давали клятву верности, устраивали засаду на лесной дороге, ждали. Дорога была хорошая. Она связывала города Нормандии с Францией, по ней проходили купцы, рыцари, монахи, другой люд.

Небольшой шайке разбойников этой дороги вполне хватало. До тех пор, пока к банде не прибился бакалавр, бедный рыцарь. Он быстро почувствовал вкус к разбойному делу, отец часто спорил с ним. Иной раз дело доходило до ругани и потасовок. Бакалавр был сильным и ловким. Он умело работал мечом и копьем, но без коня он чувствовал себя скованно. Рыцарь без коня – не рыцарь. В пешем поединке он выглядел не так уверенно, тем более без доспехов, хотя справиться с любым человеком из банды ему было не трудно. Только не с главарем, известным на всю округу силачом. Иной раз, разозлившись, отец хватал огромный сук и шел с ним на меч бакалавра с такой уверенностью, что тот невольно отступал, признавал поражение и превращал все в невинную шутку. Он хорошо это делал.

Сыну главаря бакалавр не нравился, он чувствовал, как растет в душе рыцаря тайная злость, не раз говорил об этом отцу. Отец так отвечал сыну: «Нам нужно совсем немного денег, чтобы построить дом. И тебе нужно построить дом. Я не собираюсь разбойничать всю жизнь».

Судьба порешила иначе. Он разбойничал всю оставшуюся жизнь: всего полтора года. Однажды он пропал.

Ланфранк слушал попутчика с этакой умиротворенной улыбкой старого учителя, уверенный в том, что рассказчик все выдумывает: стал бы взрослый человек говорить о своем участии в грабежах и убийствах, возвращаясь из Иерусалима в родное селение!

Ланфранк расстался с попутчиком на окраине деревни, за которой дорога разветвлялась на три тропы. Учитель отправился прямым путем через лес, за которым в нескольких километрах пути лежал городок. Почему Ланфранк не послушался попутчика, не остановился до утра у него в доме?

– Господи, сохрани и помилуй! – шептал привязанный к дереву человек, пытаясь хоть как-то согреться. Худыми ладонями он тер ноги, вертел головой, стопами – холод был сильнее…

Он дождался солнца! Оно пришло, обогрело его, но не успокоило. И вдруг – то ли померещилось ему? – справа по тропе услышал учитель тихий звук. Не голос птицы или зверя, не скрип сухой осины не свист ветра, а… Ланфранк напрягся, вслушиваясь и пытаясь понять, что же это за звук? Звук прекратился! Дрожь заколотилась по телу, уже согревшемуся: неужели это не люди?!

Звук повторился! Несчастный человек, учитель, о котором медленно расходилась по городам Европы заслуженная слава, тонкий аналитик, способный убедить в своей правоте любого, голый дрожал у дерева и мечтал о том, чтобы Бог не лишил его разума в эту радостную минуту.

Он уже понял, что где-то по тропе идут к его дереву люди. И радовался, и боялся потерять от счастья разум. Учителю никак нельзя без разума. Звук надолго пропал – тропа утонула в огромной балке, люди были совсем близко. Дрожь совсем затихла.

И вот, выкарабкавшись из оврага, старая арба покатилась по мягкой утренней тропе, и скрип колес, опережая арбу, побежал по лесному миру, радуя Ланфранка. Спасла его никому в мире неизвестная крестьянская семья. Крепкий мужик даже не удивился, увидев связанного человека, подошел к дереву, весь пропахший луком, развязал Ланфранка, дал ему какую-то хламиду. Путник опять задрожал: хламиду нужно было сначала согреть, затем пользоваться ее теплом. Грубое влажное сукно грелось долго, но согрелся-таки материал, и Ланфранку стало совсем хорошо, и мысль окончательно прояснилась и… сузилась. Большие надежды и широкие дали манили Ланфранка. Здесь, в лесу, радуясь нежданной удаче, пряча глаза от крестьянской девушки, сидевшей на арбе, Ланфранк о далях думать перестал. Ему стало стыдно думать о славе, о великих свершениях, о прочем – человеческом.

– Где здесь самый бедный и убогий монастырь? – спросил он своего спасителя.

– Здесь неподалеку есть монастырь Ле Бек, – сказал крестьянин неожиданно быстро и спокойно, будто ждал этого вопроса, дождался, давно подготовив ответ.

Ланфранк удивился, посмотрел на него.

– За опушкой повернешь направо, будет овраг, ручей, тропа пойдет вдоль балки к воротам монастыря. Он очень бедный, таких не бывает, – пояснил спутник.

За опушкой они расстались. Ланфранк пошел своей дорогой, пришел в Ле Бек. Монастырь был действительно очень бедный: грубо сколоченная, но прочная ограда из горбыля, за оградой деревянная церковь и хозяйственные постройки.

Основателем этого монастыря был Херлуин, человек, который мог бы стать героем самого доброго и лиричного романа о смелых и великодушных людях, о сильных личностях, не желающих идти на поводу у обстоятельств, и даже – у природы человеческой. Около двадцати лет Херлуин служил графу Жильберу, одному из родственников дюка Нормандии Роберта Дьявола. Не раз приходилось ему участвовать в дьявольских операциях Жильбера и Роберта; из года в год копилась злость на самого себя и обида: сильный человек, он никак не мог сбросить с себя рыцарские доспехи, угомонить в себе зверя. Пока был молод Херлуин, сомнения не так сильно мучили его. Роберт Дьявол вел частые войны, граф Жильбер никогда не отказывал родственнику в помощи. Херлуин, отважный и лихой в бою, отличался удивительной везучестью: редко-редко воинам врага удавалось ранить его. Он дрался во всех сражениях, боях и стычках, поражал врагов и друзей ловкостью, чувством боя, чувством крови: своей крови и крови противника. За это его ценили Жильбер и Роберт, за это прощали они ему некоторые вольности в разговорах, в поведении. Но время шло. Все временное уходило в вечность, все вечное оставалось, продолжало отсчитывать время.

Однажды ранним утром 1031 года Роберт Дьявол совершил дерзкий налет на слабоукрепленный городок в Бретани. Жители и воины, застигнутые врасплох, сопротивлялись недолго. У кого были кони, те спаслись от жестокого врага. Коней в городе было мало. Налетчики врывались в богатые дома, жадной рукой хватали все ценное, спешили. Ценного в городе было мало. Нормандцы стали брать в плен детей, девушек. Ошеломленные бретонцы кинулись спасать главное свое богатство, но налетчики пустили в дело огонь, и – еще утренний туман не рассеялся, не очистил овраги и лощины – ускакали по лесным дорогам прочь. В городе пламя трещало, плакали люди, спасали остатки добра от гнева огня.

Поздним вечером отряд Жильбера прибыл в замок графа. Начался пир. Эти пиры Херлуин ненавидел. Смелый в бою, порою жестокий в битве, но честный. То – бой. Звон металла и хруст костей, кровь животных и кровь людей, безумие, радостная дрожь – блаженство силы, блаженство сильных. Херлуин любил сражения. Ему нравилось это блаженство силы. Но пиры он ненавидел. Здесь царила ложь. Здесь наглость и ложь делали слабых сильными, трусов храбрыми. Херлуин пил вино, хватал крепкой рукой мягкие тела девушек, подносивших ему еду, прижимал к себе, ловил их взгляды, ощущал изнутри исходящую радость жизни, забывал о пире, о пирующих, даже о собственной ненависти.

Было время, когда он не замечал собственной ненависти, умел гасить ее. Жизнь брала свое, молодость свое брала. Под одобрительный гогот друзей уводил, а то и уносил он какую-нибудь красотку в стог.

В тот вечер к нему подошла кареглазая толстушка. Он поднялся, пошел за конюшню в небольшой стожок. Лег. Взглянул на рой звезд. Жить захотел, Услышал шорох шагов, шелест сена, шум упавшего на спину тела. Не удивился. Удивился он чуть позже. Она удивила его.

В ней почувствовал Херлуин слишком много того, что мучило его душу с каждым днем все сильнее. В движениях, в нервном неровном дыхании, в ярости нарастающих ласк, в сдавленных стонах, так истово рвущихся на свободу, в крике, последнем усталом вздохе малоопытной в таких делах толстушки рыцарь почувствовал и робость невинной души, поставленной судьбой на грань жизни и смерти, и страстное желание жить, быть счастливой, и хрупкое недоверие ко всему, что люди привыкли называть счастьем, и столь же хрупкое недоверие к своему пониманию счастья, и силу, и слабость, и что-то еще, чему Херлуин не мог дать название…

Он лениво – увальнем – перевернулся на спину, глазами в звезды. Они дышали шумно. Дышала рядом толстушка молодая, отдышалась ровно настолько, чтобы набраться сил и зареветь. Ревела она негромко. Так рокочет дальний гром. Так тревожит дальний гром, когда грозу не ждешь, когда гроза не нужна.

– Ты что? – спросил Херлуин.

– Я… домой хочу. К отцу, матери. К брату. Зачем вы это сделали?

– Они пришлют выкуп, – равнодушно сказал Херлуин. – И ты уйдешь домой.

– Отец потерял ногу. У нас нет денег. Зачем вы делаете зло?

– Зло сделал граф бретонской марки дюку Роберту. Мы отомстили ему.

– Я хочу домой. Я боюсь.

– Зачем ты пришла сюда? Я тебя не звал. Иди.

– Я не хочу туда, – толстушка удивляла своей наивностью, своей глупостью, будто говорила она с отцом, слабым на характер.

Херлуин не хотел, чтобы она с ревом вышла из-за конюшни, хотя никто бы его за это не обвинил. Скорее наоборот. Одобрительный хохот встретил бы заплаканную…

Все было слишком обычно. Необычной была лишь толстушка, лежавшая на сене. Сама пришла, сама легла и ревет. Рыдает, пищит о своем:

– Я домой хочу.

– Ты знаешь, что хочешь, – буркнул Херлуин. – Я – не знаю.

Это признание удивило рыцаря, но на ревущую оно не подействовало.

– Я хочу к отцу, матери! – всхлипнула она. – Гы-гы-гы.

Толчки ее тела волнами уходили в сено, возвращались оттуда, били в спину Херлуина. Она, видно, перед этим хорошо выспалась, отдохнула, набралась сил. Херлуин несколько суток спал плохо. То они пировали с Жильбером и Робертом, то думы мучили его, не давали отдохнуть, расслабиться. Спать ему хотелось.

Толстушка не давала ему спать. Она ревела и пищала до рассвета, ворочалась, толкала его в бок. Он не спал. Слушал ее упрямый, монотонный писк, думал о своем, путанном, перед рассветом повернулся от звезд, положив левую руку на мягкую, неизмятую еще грудь ее, почувствовал слабость, надежду, готовность отдать все (так уж много имела она?), стремительное желание поскорее расплатиться этим всем своим, столь крохотным богатством за бесценный дар – за свободу, услышал толчки ее рыданий (она вдруг поняла, что не нужны ему ее сокровища и заревела), услышал жалкие слова: «Я домой хочу!» и… остервенел, набросился на нее. Она перестала реветь, покорилась его страсти, рассвирепела под шум повлажневшего сена и опадавших звезд.

Он дал ей второго своего коня, выехал с ней из замка. Стражники его хорошо знали. Ворота открыли, закрыли, громко зевая и тихо завидуя рыцарю. Она сидела на коне хорошо. Но еще не догадывалась, чем кончится это ее приключение, и подрагивала – может быть, от холода.

Пищать уже не пищала, молчала.

По лысому склону кони не спеша взошли на высокий холм, поросший кустарником, остановились, будто их, коней, удивила красота земная, а не Херлуина и его спутницу, все еще неспокойную. Внизу, растекаясь от холма зелеными волнами, лежало море леса, в центре которого застыла в таинственной неподвижности большая поляна, тоже зеленая, но словно бы посыпанная тончайшим пеплом солнца. А, может быть, то был не лес, а небо, зеленое, упавшее с неземной высоты вместе с солнцем и впитавшее в себя утреннюю свежесть земли, нежный цвет только что родившегося дня. А, может быть, и дух ее, и все ее тайны. Херлуин никогда не думал о красоте мира, о его тайнах. Сколько раз взлетал он по этому лысому склону на вершину холма, сколько раз отряд Жильбера по пути к замку дюка Роберта Дьявола проносился с тупым звоном копыт по лесной поляне! Поляна как поляна. Их в местных лесах много. И лысых холмов, и утреннего солнца…

Он хотел сказать: «Дальше скачи одна. Там твой дом». Но промолчал, направил коня вниз – к поляне, похожей с высоты холма на солнце, упавшее с неба, орошенное зеленью утреннее солнце. На поляне он сказал эти слова:

– Там твой дом. Коня не загони, хороший конь.

– Ты вернешься за ним? – она уже совсем согрелась, не дрожала больше.

– Прощай!

Он развернул своего скакуна, тот пролетел по дороге несколько метров, остановился.

– Прощай! – крикнула толстушка, и конь ее медленно, словно бы не желая расставаться с хозяином, поплелся прочь.

Херлуин смотрел в спину толстушки, в разбросанные по плечам ее волосы, цвета лежалого сена, затем перевел взгляд на некрасивый сук ели, на холку своего коня, задумался.

Долго думал он. Вдруг услышал детский визг по ту сторону большой поляны, дернулся было на помощь, но вовремя понял, что так визжат только счастливые существа – так визжат дети в теплой реке, близ его вотчины в долине реки Риель неподалеку от Бретонского леса. Так от страха не визжат. Херлуин почему-то пожалел своего второго коня, и легким галопом погнал скакуна в замок графа Жильбера.

– Это же мой подарок! – возмутился Жильбер, когда узнал, куда делся конь Херлуина.

– Ты подарил его мне, – подтвердил с ударением на последнем слове Херлуин.

– Я подарил, – здесь ударение было на первом слове.

– Значит, он – мой, – вассал Жильбера не догадывался, что эта ссора может привести к разрыву.

– Мой подарок тебе!

– Это мой конь. Я мог делать с ним все, что захочу.

Это верно. Но как дорого стоили в XI веке хорошие кони, а боевые – особенно. Жильберу было обидно. Ссора разгорелась. Посыпались обидные слова. Херлуин понимал, что причиной гнева Жильбера является совсем не конь, не толстушка, которую он отпустил, а он сам. Человек в разговорах спокойный, Херлуин в этот вечер говорил резко. Жильбер отвечал ему тем же.

Вечером между ними все было кончено.

Херлуин получил причитающуюся ему долю добычи, рассчитался с Жильбером, получил отпуск от дел и отправился на своем резвом скакуне в долину реки Риель. Отдыхал он от дел лихих недолго. Однажды рано утром вышел из дома, отправился по тропинке вдоль реки в лес, нашел уютное местечко, где в Риель впадает чистый быстрый ручей, и основал здесь монастырь Святой Марии, Матери Божьей. Монастырь у ручья. У источника.

Источник жизни.

Чуть позже люди добрые назвали этот монастырь словом Бек, что на их языке означает «ручей».

Графа Жильбера удивил этот поступок бывшего вассала, но в какой-то степени оправдал в его глазах Херлуина. А тот, в лесу, в уединении, вдали от криков и визгов неугомонного человечества, строил монастырь. Рано утром выходил он из крохотного сруба под соломенной крышей, рубил деревья, обтесывал их, тупил топоры, правил их на камне, вновь тесал бревна, рубил прочные замки – не спешил. Спешит только тот, кто еще не накричался, не навизжался в порывах и мечтах своекорыстных, мелких, никчемных. Херлуин накричался вдоволь, чуть было не сорвал в этих криках голос души своей доброй. Не сорвал, Слава Богу и слава Судьбе. И теперь бывший рыцарь, цепкий в бою боец, тоже бывший, брал с рассветом в руки топор и рубил, рубил замки в бревнах, и стук топора его пробирался сквозь тьму дерев к сердцам и душам разного люда, проходившего ближними дорогами и тропами по делам своим.

Люди слышали удары одинокого топора, но еще не слышали голоса доброй души Херлуина. Первой услышала ее голос мать, женщина знатная, образованная. Она пришла к сыну как-то после полудня, осмотрела опушку с торчавшими то там, то здесь пнями, на сына посмотрела мать, на лицо его, на капли пота, разлетавшиеся с его спокойного лица редкими градинками, на взопревшую туго натянутую на спине рубаху, на щенка у порога домика. И спросила мать сына:

– Что ты задумал?

Херлуин уважительно относился к матери. Коротким ударом воткнул он топор в пень и так же коротко сказал:

– Здесь будет монастырь.

Мать увидела его усталые глаза, поняла, что сын не отступит от своего решения. Она хорошо знала историю своей страны за последние 250 лет, историю Европы, исстрадавшуюся от трех могучих своих врагов: от мусульман на юге, от викингов – на севере, от междоусобицы. Ее дед, а деду – его дед, часто говорил об этих великих бедах. Сам он участвовал в битвах, предки его бились с этими тремя врагами, порою побеждали, порою проигрывали битвы и сражения, надеялись победить всех своих противников. Но с севера холодные ветры гнали корабли викингов во все страны Европы, во Францию, а с юга давили мусульмане, а распри внутри самой Франции ослабляли страну, народ. В лесах Европы бродили разбойники, простые люди, или которые уже не видели никакого смысла в труде: зачем трудиться, если в любую минуту в твой дом может ворваться враг, разрушить, сжечь все, созданное тобой? Мать Херлуина не была государственным деятелем, но, слушая рассказы деда, она, как и любая женщина на земном шаре, пыталась отыскать ответы на самые важные для нее вопросы: «Как спасти своих детей от войн и битв, от гибели?» Она не находила ответы.

Викинги (а их еще называли королями морей, «морскими разбойниками», норманнами – «северными людьми») первых поколений врывались на территорию Франции, крушили здесь все без разбора, в том числе монастыри и церкви. Еще Карл Великий в начале девятого века, услышав о первых налетах викингов на Европу, об их зверствах, предрек великие от них бедствия народам материка. Этот человек знал, на что способен изголодавшийся сильный зверь, какое горе он может принести всем, кто не в силах будет дать ему отпор. Когда-то войско Карла Великого остановило на границе Испании мусульман, пытавшихся ворваться в Европу с юго-запада, с Пиренейского полуострова. Там и осели надолго воины ислама, как раз в тот момент, когда, «проснулись» в Скандинавии вулканы людской безудержной воли, когда, как лавина с гор, как кипящая лава зла, низверглись на Европу люди Севера. Неостывающая более двух столетий лава зла. Кто ее остановит? Где найти нового Карла Великого, способного опрокинуть, сокрушить викингов? Не было такого человека. Не было такой силы в Европе. Люди Севера с огнем и мечом отвоевывали себе жизненное пространство в Европе, вынуждали правителей разных стран искать компромиссы с могучим противником.

В 911 году Карл Простоватый, французский король, отдал вождю викингов Роллону (его еще называли Хрольвом Пешеходом) юго-западную область Франции. А что оставалось делать простоватому королю? Викинги угрожали уже самому Парижу, городу в то время небольшому, но ведь – столице! Король несколько раз пытался собрать войско и дать отпор северянам, но власть у него была такая слабая, графы и бароны были так сильны и так часто дрались между собой, что он вынужден был пойти на эту сделку. Карл Простоватый отдал город Руан с окрестностями Роллону, потребовав взамен охранять границу Франции, не пускать в страну викингов. Роллон, человек огромного роста, гигант, которого не выдерживала ни одна лошадь, за что его и прозвали Пешеходом, дал клятву. По обычаю тех лет он обязан был поцеловать ногу Карлу Простоватому. Очень не хотелось это делать вождю викингов. Свои ведь смотрят – люди Севера. У них не принято целовать ноги даже самым могучим королям. Воткнуть ему копье в грудь – это можно, обмануть, обхитрить – тоже не возбраняется. Но целовать ноги! Мастера на разные прозвища, викинги могли такое имя дать своему боевому вождю, что…

Но договор есть договор. Роллон подошел к королю, нагнулся, взял в свои крепкие руки ножку короля Франции и резко дернул ее на себя, к своим губам. Карл не удержался, грохнулся на землю, и никто при этом не видел, целовал ли Роллон монаршую ножку или нет. Викинга вполне устраивало это. Короля Франции – тоже. Договор был заключен. Роллон получил Руан и богатые земли вокруг города. Область на юго-западе Франции с тех пор получила название Терра Норманнорум, «земля людей Севера», или Нормандия.

В чем-то эта сделка действительно оказалась полезной для дряхлеющей династии Меровингов, но совсем скоро французским королям стало ясно, что во владениях быстро крепнет могучая, довлеющая к самостоятельности сила, в то время как викинги, плодившиеся во фьордах Скандинавского полуострова, как грибы-шампиньоны в урожайный год, нашли новые лазейки для вторжения во Францию: практически все западное побережье страны терроризировали они – более ста лет! Около двухсот лет!!

Надеяться оставалось только на Бога. Между прочим, это стали понимать и те «люди Севера», которые просачивались в страны Европы, оставались там «на постоянное место жительства». Они быстро ассимилировались с местным населением, принимали христианство. Тоже самое случилось и в Терра Норманнорум, дюки которой уже в середине X века стали восстанавливать разрушенные своими предками без сожаления храмы и церкви. Быстро, очень быстро «европеизировались» «люди Севера», оседавшие на земле Франции.

И у многих европейцев появилась великая надежда на Бога.

Именно поэтому мать спокойно восприняла идею сына основать у быстрого ручья монастырь и ту резкую перемену во всем облике, во внутреннем состоянии Херлуина. Она не испытывала в тот миг ни жалости, ни робости, ни гордости, ни восторга; она поняла сына и молча удалилась по извилистой, вдоль ручья бредущей тропе, а Херлуин взял топор в руки, и его негромкие, монотонные удары слышала мать. Она, знатная, избалованная с детства женщина, думала о Боге, о сыне, о себе, и крепло в ней родившееся еще там, у бревна, решение. Впереди послышался шум небыстрых шагов, сдавленный мужской говорок: навстречу шли три человека. Она знала их. Она не удивилась простой одежде молодых мужчин, друзей Херлуина. Скупо поприветствовав ее, путники направились по тропе к монастырю.

Тем же вечером мать вернулась к Херлуину, осталась в монастыре, никому ничего не объясняя, ни с кем не советуясь. Она была сильной женщиной. Это слабые люди вечно находятся на распутье, постоянно испытывают потребность каяться, советоваться, объяснять свои поступки всем, кому ни попадя. Сильным это не нужно. Они – люди действия, люди решений. И в таком вопросе они не потерпят советов других. В таких вопросах сильные не ищут компромиссов, потому что душа не прощает компромиссов. Она зовет к себе человека, когда он уходит из мира в монастырь. В миру душа часто молчит, в миру правит разум. Он создает законы, творит обычаи, путается в них, слабеет, совершает поступки, которые разумными и назвать-то нельзя. У разума – своя жесткая, часто переходящая рамки жесткости, логика. У души – иная логика, иные законы.

Мать, забыв о мирском, обстирывала друзей сына, строивших монастырь, который стал, как считают многие дотошные исследователи, «первым подлинно национальным монастырем в Нормандии», полоскала белье в лесном ручье, смывавшем день за днем, месяц за месяцем все, накопленное там, в миру. С потом, в тяжком труде «выпаривалось» все мирское. Под шум стройки в душах первых монахов рождалось успокоение – а оно не рождается в грязных душах. Иной раз Херлуину – в тот век жестоких драк и войн было много поэтических натур – казалось, что бесстрастное, монотонное журчанье ручья чем-то напоминает ему молитву скромного человека, и он незаметно покидал друзей, увлекшихся беседой, уходил в небольшой свой сруб, зажигал свечу, открывал книгу и читал, читал слово Господа Бога Иисуса Христа.

По разным путям и маршрутам брели и бредут к Богу души разных людей. Кто-то считает – и он хороший человек, – что достаточно и необходимо лишь искренно поверить в Бога и молиться Ему неустанно, соблюдая все Его наставления. Кому-то этого – и они тоже замечательные люди – не хватает. «Что такое вера без знания?» – спрашивают они себя и, не в силах ответить на сложнейший вопрос, открывают книги, пытаясь найти в них ответ. Сложна проблема. Иисус Христос дал людям не так много слов – если объемами можно слово Бога считать, – но как много слов сказали люди, великие и невеликие, исследуя Слово Бога, Мысль Бога! Из корня Мыслей Иисуса Христа вырос громадный буйный сад, каждое дерево, каждый куст, каждую травинку которого заботливо выращивали и взращивали люди, рискнувшие поверить в свою исключительность, в силу своего разума. Правы ли они, удалось ли им проникнуть в Мысль Бога? На этот вопрос каждый, кто идет своими дорожками к Богу, отвечает по-своему.

Херлуин сам не мог разобраться в тончайшей паутине Мыслей Бога, но он честно, как сильный человек, пытался найти лучший устав жизни созданного им монастыря. Он прочитал все свои книги, ходил по Нормандии и Франции в поисках других книг, просил настоятелей помочь ему.

Не везде и не всегда встречали его с распростертыми объятиями. В одном монастыре Херлуина не пустили на порог, в другом чуть не избили, в третьем посмеялись и даже не предложили переночевать. В четвертом монастыре Херлуина приняли хорошо. Но бывший вассал графа Жильбера, отчаянный боец, рыцарь, сам не захотел долго находиться там. Его поразила роскошь, свойственные богатым дворам помпезность, высокомерие, чванство, дорогие одежды монахов. Не о таком монастыре мечтал Херлуин. Он не понимал, зачем людям, посвятившим себя служению Богу, все это нужно? Бога погремушками, блеском золотых монет, «изысканными манерами» не удивишь. Бог – прост, хотя бы потому, что все это – и золотое, и серебряное, и сбрасываемое в выгребные ямы – Он сотворил. Для Него все единое. Так думал Херлуин, считая, что Богу нужны только чистые души. И больше ничего.

Непросто было Херлуину вырваться из этого монастыря так, чтобы не приобрести здесь недругов: они ведь в святом деле могут и навредить. Грустный возвращался он в Бек. Думал.

Разными дорожками идут люди к Богу. По разным причинам. Разными надеждами и мечтами влекомые. Херлуин шел к Богу по простой причине. Он устал. От жестокости, от бессмысленности дел своих. Он был честный человек. Он хотел, чтобы люди поняли то, что понял он. Трудную он выбрал дорогу. С людьми он шел по ней. Одному-то было бы проще. С людьми – очень сложно. Смотрят они в глаза твои грустные, надеются на тебя, основателя монастыря, а ты не знаешь, что и как им делать, ты можешь решать только за себя самого. Этого слишком мало, когда люди с надеждой смотрят в твои глаза.

Ланфранк пришел в Бек в осенний день. Еще утренняя прохлада не согрела в тени траву. Херлуин увидел путника, худого, в чужой неказистой одежде, с печальным, но спокойным выражением лица, и вдруг потеплело у него на душе. Грусть ушла из глаз. А после первой же беседы с ним кантор монастыря Бек совсем повеселел, обрадовался – именно этого человека и ждал он: Бог послал ему Ланфранка в помощь.

Три года Ланфранк посвятил борьбе с самим собой, со своей гордыней. Читал молитвы, учил их наизусть, исполнял повеления кантора, о преподавательской деятельности не помышлял. Херлуин не мешал ему, будто чувствуя, что Ланфранк еще скажет свое слово. Основатель монастыря все эти три года был единственным его учеником. Он многое воспринял от Ланфранка, но главного воспринять от учителя он не мог, да и не стремился. Ланфранк, впрочем, прекрасно понимал, что кантору не обязательно быть аналитиком, логиком, способным, опираясь на известные факты, порождать собственные логические схемы, убеждать людей, расширять вполне осознанно и целенаправленно поле знаний. Он и не пытался переделать гостеприимного кантора, столь радушно встретившего его, приютившего в трудный час. Они оба понимали друг друга. Каждому свое. Ланфранк, ко всему прочему, уважал Херлуина, бывшего рыцаря, самостоятельно сделавшего выбор на сложнейшем перекрестке житейских дорог…

Три года прошло.

Ланфранк стал преподавать. Первые же ученики были восхищены его удивительным педагогическим даром. В Бек потянулись со всей Европы люди. Разные по социальному происхождению и жизненным ориентирам, они в одинаковой степени стремились к знаниям, пытались овладеть аналитической культурой Ланфранка. Удавалось это далеко не всем, но ни один ученик не покинул школу неудовлетворенным.

Монастырь Херлуина стал богатеть. В 1045 году он назначил Ланфранка на должность приора. В школу – современники называли ее «большим и славным училищем словесности» – прибывали (в будущем прославившие себя на разных поприщах) ученики, такие как Александр II, через несколько лет ставший папой Римским, и Ансельм из Аосты – Ансельм Кентерберийский. Окончив курс («либеральный», надо подчеркнуть!), учащиеся не обязаны были оставаться в монастыре Бек, одевать на себя монашескую рясу. Подобное отношение к ученикам могло напугать любого аббата, но Херлуин относился к Ланфранку и к «училищу» с полным доверием.

Самому же учителю претило догматическое изложение того или иного предмета. Ему нужна была мысль – движение мысли по тем или иным аналитическим схемам, которые он выбирал, которые могли удовлетворить его пытливый ум и его тщеславие. Ланфранк не боялся мыслить и учить этому людей. В те годы он являлся, пожалуй, крупнейшим схоластом, тонко чувствующим меру во всем и умеющим где-то мягко, но настойчиво, а где-то жестко, но всегда аргументированно, отстаивать свои позиции. Здесь, в Беке, проявилась еще одна удивительная черта этого человека: способность ладить со всеми, не подчиняясь, а подчиняя своей логике даже знатных людей, даже крупных политиков.

Но зачем Ланфранку, учителю, подчинять, ладить? Разве мало ему было просто учить? Видно – мало. События последующих десятилетий убеждают в том, что Ланфранку слишком мало было просто учительствовать, хотя до 1050 года, когда в Римской церкви разгорелся спор по вопросу о таинстве евхаристии, закончившийся блистательной победой Ланфранка над знаменитым схоластом XI века Беренгарием Турским, мало кто из знавших учителя школы монастыря Бек, рискнул бы говорить о будущем этого человека. До второго евхаристического спора он был известен в Европе прежде всего как крупный ученый. Победа над Беренгарием Турским резко возвысила его в глазах служителей церкви, но даже после этого никто из монархов Европы не обратил на него внимания, не привлек в свой дворец, не попытался использовать его гений, его умение доказывать и опровергать. А зря.

Учителю пришлось самому предлагать свои услуги.

Время требовало действия, стремительности, увлекательных сцен, ярких деталей, интима в конце концов. Любое время требует этого от жизни. Любая эпоха ждет от жизни нечто такого, от чего нервы заходятся в тревожном тремоло, глаза расширяются от удивления, руки трясутся от волнения. Действия давай, действия! – требует плоть людская, но у любого действия есть свой «толкач». Даже не причина, а именно «толкач», который иной раз действует в полном согласии с причинно-следственным вектором жизни, вектором эпохи, но, порою, в силу своей мощи, подправляет направление этого вектора по своему усмотрению, а то и по своей прихоти.

Ланфранк вынужден был сам идти к тем, кто в нем нуждался. Он выбрал Вильгельма сына Роберта Дьявола, и все последующие до начала 70-х годов XI века события в Нормандии и на Альбионе говорят о том, что учитель сделал правильный выбор. В начале семидесятых годов Ланфранк стал сомневаться… но до этого было еще слишком много времени и дел…

Низкое солнце пропечатало кривой квадрат на стене узкой кельи. Ланфранк – он так и не уснул в ту ночь – поднялся с кровати. Где-то внизу, за окном, вскрикнул петух, зашумел крыльями, угомонился почему-то. Замок просыпался. Учитель посмотрел на кривой рыжий квадрат, тихо спросил себя:

– Почему же преступника тянет на место преступления? Что он там находит, что? Непонятно!

Вчера вечером он задал себе этот вопрос в тот момент, когда оказался на развилке уже знакомой ему дороги, на распутье своих мыслей. Одна тропа неширокой полосой уходила в лес – в тот самый лес, приключение в котором привело Ланфранка в монастырь Бек. Другая, огибая лесной массив огромной дугой, шла через небольшой городок туда же – в монастырь Херлуина. Ланфранк спросил себя еще раз, почему же преступников тянет на место преступления, запутался – такой прекрасный аналитик! – в ответах, махнул по-мальчишески рукой, направил своего коня прямой дорогой, через лес, надеясь добраться до монастыря еще по свету.

Настроение у него было хорошее. Он выполнил обещание, данное Вильгельму, убедил Гильдебранда, а через него и папу Римского Александра II дать герцогу Нормандии разрешение на брак с Матильдой Фландрской, которая приходилась дюку кузиной. Он одержал в своей жизни очередную победу. Он был рад!

Ланфранк проехал мимо старой ели, к которой когда-то привязали его бандиты, остановился, посмотрел на дерево, поежился и вдруг услышал дикий свист. Он сразу и не понял, что это может означать – он был уверен, что память его всколыхнулась, породила свист.

То была не память! Бандиты налетели на него со всех сторон, он слетел с коня на землю. И началось то же самое! Так обидно было Ланфранку, так давно он не испытывал отвращения от луко-винного перегара, такое хорошее настроение испортили ему бандиты! Он насчитал их около десяти человек.

Небольшого роста, худенький монах так перепугался, что, не стыдясь людей с черными до глаз повязками, задрожал всем телом, с трудом поднимаясь на ноги. Пошли в ход цепкие руки. Ланфранк смотрел в глаза разбойников, ловил их взгляды, пытался произнести хоть слово и не мог. Денег у него не водилось никогда, не в деньгах дело! Он имел за душой гораздо большее – важную победу, одержанную в Риме! Он не хотел отдавать ее этим пропахшим луком мужикам!

– Люди, побойтесь… – наконец выдавил он и запнулся.

– Мы боимся! – нагло рыкнул кто-то рядом, слева.

– Побойтесь Бога!

– Боимся! Ха-ха! Где деньги? Говори!!

– В кошельке. Больше нет! – сказал Ланфранк и почувствовал во взгляде одного из бандитов любопытство.

– Снимай рясу! Некогда нам, – опять прорычал голос слева, и добавил: – Потом будешь проповеди читать.

– Стойте! – крикнул бандит с любопытными глазами над черной, вздувавшейся от резкого дыхания повязкой, подошел к главарю, сидевшему на рослом коне, сказал: – Это Учитель из монастыря Бек. Я знаю…

– Все мы что-то знаем! Не мешай!

– Я знаю, например, Матильду и Риель, га-га-га! – Ланфранк уже ненавидел этот голос слева. – Ха-ха, раздевайся, говорят!

– Побойтесь Бога! – пролепетал Ланфранк, уже не надеясь ни на что, даже на Бога!

Человек с любопытными глазами что-то шепнул главарю банды, тот скорчил гримасу, поднял руку:

– Не трогайте его. Отдайте ему все. Кроме коня.

– Но… – любопытноглазый пытался что-то сказать, главарь прервал его.

– Кони нам нужны! – крикнул он, раздался страшный свист, и бандиты, мигом взлетев на лошадей, ускакали: через мгновение даже стука копыт не осталось от них.

Только старая ель устало шевелила кистями крепких рук. Ланфранк собрал в суму разбросанные по траве вещи, тщательно отряхнулся, пошел обратной дорогой из леса. Быстро стемнело. Шел он спешно. Выбрался из леса, остановился в недоумении: к развилке, ему навстречу плелся его конь, очень спокойный.

Ланфранк сел на коня, перекрестился, отправился в сторону замка. Коня он выбирал долго. Именно такого – спокойного, способного мирно плестись по любой дороге, не мешая хозяину размышлять. «Я так и не понял, почему преступников тянет на место преступления?!» – улыбнулся он грустно и въехал в ворота замка. Его там будто бы ждали, встретили очень хорошо. Хозяина, правда, не оказалось, но слуги отнеслись к гостю с подобающим уважением. Накормили, проводили в комнату, где на узкой кровати он и просидел всю ночь.

Утро еще не окончило свои дела, а гость уже ехал на коне по кружной дороге к монастырю Бек, вспоминая странное поведение слуги в замке, владельца которого он знал. Несколько лет подряд его сын посещал училище в Беке, затем уехал в Бретань. Слугу Ланфранк видел несколько раз, но никогда раньше тот не прятал от него своих глаз, будто робкая девица.

Дорога пересекла мелкую речку, Ланфранк вздохнул:

– Он был в лесу. Я не мог ошибиться. Эти зеленые глаза. Такие глаза в наших краях редкость.

Конь остановился посреди реки, фыркнул, напился. Седок тронул повод.

Разбойников в том веке было много, даже слишком много. И об этом говорил Ланфранк кардиналу Гильдебранду в Риме, убеждая его выдать разрешение на брак Вильгельма Нормандского и Матильды Фландрской. Никогда до этого известный учитель из монастыря Бек не занимался вопросами, связанными с политикой. Пока Ланфранку хватало монастыря и учеников. Он много читал, писал богословские труды. Победа над Беренгарием могла бы подхлестнуть его писать книги по разным проблемам христианства, но, не забывая об этой увлекательной работе, он вдруг сделал резкий, удививший даже Херлуина шаг: он сам, без приглашения, явился к Вильгельму, покорил его своим откровением, своей проницательностью. И педагогическая деятельность отошла на второй план. Ланфранк сделал выбор.

И теперь, одержав на новом поприще первую победу, он ехал в Руан. Конь поднялся по склону. Ланфранк окинул взглядом огромное поле – поле Европы. И приосанился, такой худой, тщедушный, вспоминая первую беседу в Риме с Гильдебрандом, которого буквально потрясла логика политического откровения и крепкие, логически строго выдержанные аргументы учителя.

Прежде всего было, конечно же, начало. Оно могло напугать Гильдебранда, если бы он был из пугливых. Гильдебранд не испугался, лишь удивился, вида, однако, не подал, решил дослушать до конца.

Уже во времена второго евхаристического спора в церкви созрела куда большая опасность раскола. Для Ланфранка и Гильдебранда было совершенно ясно, что раскол на западную и восточную ветви в христианской церкви стал неизбежен. (Он действительно произошел через несколько лет после их беседы). Рим и Византия разошлись в важнейших вопросах веры. Византийская империя – сильна. По православному обряду (по восточному) в 988 году приняла христианство огромная страна на востоке Европы – Киевская Русь. При князе Ярославе Мудром она заметно усилилась в военном отношении, приобрела международное признание и авторитет. Своих дочерей Ярослав выдал замуж за короля Франции, короля Венгрии и конунга Норвегии. На протяжении нескольких поколений русы укрепляли матримониальные связи со скандинавами, которых как огня боялись многие европейские повелители. В страну русов викинги не вторгались так часто, не творили там так много зла, как в западных странах и на юге континента. Самый знаменитый в середине XI века конунг Норвегии Харальд Суровый несколько лет воевал сначала за Русь, а затем за Византию. Он собрал огромные богатства, женился на Эллисив, дочери Ярослава Мудрого, и вот уже более десяти лет он вел войну в Свейском море, ни на минуту не забывая при этом договора Магнуса с Хардакнутом. Сил у него было не так много. Но если предположить, что Эллисив выпросит у отца средства или воинов для своего мужа, то Харальд станет очень грозной силой на севере Европы, сможет напасть на Англию, создать в Свейском море громадное государство. Пока в Норвегии после Олава Святого Римская церковь имела прочные позиции, но в любую минуту они могли пошатнуться. Англия и ее своевольные народы погрязли в междоусобной распре. Своевольный нрав в Англии у всех народов: у скоттов и пиктов, англов и саксов, валлийцев и данов, нормандцев и ирландцев, даже церковь пронизана этим духом своеволия. Римские папы не раз пытались наставить их на путь истинный – бесполезно! («Причем тут Матильда и ее незаконнорожденный кузен?!» – хотел вскрикнуть Гильдебранд, но промолчал, стерпел). Эдуард Исповедник долго не протянет. Англичане давно мечтали о собственном короле. Если даже Харальд Суровый не завоюет эту страну, то англичане, выбрав своего короля, слишком возгордятся, удалятся от Рима. Если же предположить, что страна русов и в дальнейшем будет наращивать свою мощь, то влияние Константинополя именно через могучий Киев будет распространяться северным, морским, путем на все страны Свейского моря, в том числе и на Англию, от которой, как известно, очень не далеко до Франции.

Наконец-то Гильдебранд понял логику учителя из монастыря Бек! Европа оказалась в кольце Византийских императоров, Византийской церкви! Но этого же нельзя допустить! Кардинал поднялся. Он уже готов был спросить, что же делать, как спасти Европу от растущего влияния византийской церкви? Ланфранк опередил его:

– Нужно дать разрешение на брак Вильгельма и Матильды.

Гильдебранд сел в кресло. Ланфранк продолжил тихим голосом свою речь.

Вильгельм Незаконнорожденный – сын Роберта Дьявола. Уже одно это делает его очень полезным для церкви. Но об этом позже. Матильда даст ему имя. Это имя у него можно будет отнять в любой день, если он сделает что-либо, несогласное с волей Римской церкви. (Вот где кардинал окончательно просветлел лицом!)

Дюк Нормандии мечтает об английской короне, говорит – пока, правда, не очень громко, – о том, что Эдуард когда-то в дружеской беседе обещал сделать его наследником английского престола. Это обещание, даже если оно и было дано юному Вильгельму, ровным счетом ничего не значит, так как по древнему обычаю король в Англии выбирается народом и утверждается собранием Витана, представителями высшей знати и народа, а не назначается и не передается по наследству. Даже Кнут Могучий не мог изменить этот обычай в пользу своих детей. Но Вильгельм упрям и беспощаден, жаден и коварен. Нормандии ему мало. Это знают все. Об английском престоле он мечтает и не скрывает это. А для Римской церкви большего подарка в столь трудный час не придумаешь! Она даст ему разрешение на брак, он породнится с самыми знаменитыми европейскими родами и будет делать все, что выгодно папе Римскому. Другого такого человека в Европе нет. Надо учесть и тот факт, что, несмотря на некоторые качества характера, Вильгельм уже неоднократно доказывал (как и его отец совсем недавно) свое полное расположение к Римской церкви.

Кардинал Гильдебранд уже прекрасно знал, что дюк Нормандии должен жениться на Матильде Фландрской, но прервать Ланфранка он не решался: магия логики учителя покорила его.

Воинов, готовых драться на Альбионе, в Нормандии, в Бретани, других областях Франции и Европы, много. Это – обедневшие рыцари, бесчисленные шайки разбойников, мелкие феодалы, любители приключений. О богатствах Англии им известно от вездесущих купцов…

Гильдебранд поверил во все доводы Ланфранка безоговорочно. Но вдруг тот сказал такое, что даже кардиналу стало не по себе:

– Эта победа воодушевит народы Европы на войну с неверными.

– Какая победа? – стараясь не выдавать волнения, спросил Гильдебранд.