Однако на него написали докладную. Он нарушил строжайшие правила проведения экзаменов, за что любой учащийся – исключений здесь ни для кого быть не могло – получал незачет по всем экзаменам и оставался на второй год. Студент написал заявление ректору с просьбой оставить его «на осень» – то есть дать ему возможность вместе с остальными должниками пересдать экзамены в августе. Это позволило бы ему продолжить обучение на своем потоке. Его просьбу отклонили. В отчаянии он решил прибегнуть к крайней мере и обратиться в суд. Фироз согласился его защищать.

Чудотворная икона Софийской Божией Матери… — начал было он, но тут же был прерван.

По толпе братии прокатился странный шепот, который замер где‑то в самом дальнем углу. Старец вздрогнул и бросил на Константина пронизывающий взгляд темных глаз.

Проктор попросил Прана – как младшего члена комиссии по социальному обеспечению студентов, с которым руководство университета изначально консультировалось по этому вопросу, – присутствовать на слушании. Он кивком поприветствовал Фироза и сказал: «Давай потом встретимся на улице, надо поговорить». Фироз, хоть и выглядел несколько нелепо в черной мантии с белыми лентами на шее, произвел на него приятное впечатление.

Тебе, молодой человек, что надо здесь, в нашем храме любви и смирения? — вкрадчиво поинтересовался он. — Что привело тебя к нам, скромным слугам Божьим?

Видите ли, Грегор Ангулес… — снова попытался начать разговор Константин, но опять был прерван самым бесцеремонным образом. По подземелью прокатилась волна шепота.

Старец с интересом разглядывал Константина. На его морщинистом лице отразились глубокие раздумья. Приняв решение, он сделал властный жест рукой. Повинуясь этому жесту, братия устремилась к лестнице и, стараясь не производить шума, один за другим исчезли за дверью.

Фироз от имени студента направил в суд заявление, в котором утверждалось, что руководство университета нарушило конституционные права его клиента. Главный судья быстро постановил оставить жалобу без движения. Он сказал, что из решений по трудным делам получается плохой прецедент и плохие законы, а университет имеет все полномочия действовать в подобных делах по собственному усмотрению (если, конечно, процесс принятия решения не является вопиюще несправедливым, а в данном случае это не так). Если студент все же настаивает на обращении в суд (поступая, по мнению главного судьи, неразумно), то ему следует подавать иск в местный мировой суд, а не в Высокий. Подача заявлений напрямую в высокие инстанции – неприятное нововведение, появившееся в судебной практике с принятием новой Конституции. Очень часто к этой мере прибегали нетерпеливые истцы, надеясь таким образом влезть без очереди.

Освещаемые слабым светом, в подземелье остались двое: Старец и Константин.

Старец сделал приглашающий жест, и Константин последовал за этим необыкновенным человеком, от которого исходила физически ощутимая энергия власти и мудрости.

Главный судья склонил голову набок и, глядя на Фироза сверху вниз, сказал:

Подойдя к глухой стене, Старец снял с пояса кольцо с несколькими большими ключами, выбрал один, самый большой и причудливый, вставил его куда‑то между камней и повернул. Каменная кладка отошла в сторону, открыв небольшой проход. Ступив вслед за старцем, Константин очутился в длинном сводчатом коридоре. Куда он вел, было неясно, потому что окончание коридора терялось в темноте.

На стенах, справа и слева, висели иконы, много икон. Около каждой горела лампада, запах ладана кружил голову. Видно было, что за помещением заботливо ухаживают. Здесь не было ни пылинки.

– Я не вижу никакого смысла в вашем обращении в Высокий суд, молодой человек. Вашему клиенту сперва следовало обратиться к мировому судье. Если бы тот не одобрил решения университета по данному вопросу, то заявление передали бы окружному судье, а оттуда оно пришло бы сюда. Вам следовало немного подумать и выбрать правильную инстанцию, а не тратить время суда на такого рода пустяки. Обыкновенный иск и заявление в Высокий суд – разные вещи, молодой человек, совершенно разные вещи.

Присаживайтесь, молодой человек. — Старец махнул рукой Константину и сам опустился на жесткий деревянный стул.

Второй стул стоял перед ним. Когда Константин сел, оказалось, что он вынужден смотреть прямо в глаза старцу. Видно, так и было задумано.

На улице Фироз вышел из себя. Он посоветовал клиенту не приходить на слушание и теперь был рад, что тот внял его совету. Фироза самого трясло от несправедливости происходящего. Как главный судья мог его отчитать, упрекнуть в поспешности и необоснованном выборе инстанции? Это неприемлемо! В этом самом зале он не так давно отстаивал интересы заминдаров; главный судья должен знать, что уж кому-кому, а Фирозу такое поведение не свойственно – он всегда тщательно подходил к выбору инстанции и умел аргументировать свою позицию. Да и само обращение «молодой человек» допустимо только в похвале, а в таком контексте прозвучало унизительно.

С вашего позволения, — не ожидая особого приглашения, начал Константин, — я расскажу, как здесь очутился.

Стараясь не вдаваться в детали, поведал Старцу об убийстве Грегора Ангулеса, преследованиях, которым подверглась его несчастная вдова, а также о таинственном списке, из‑за которого, собственно, и началась вся та кровавая заваруха. Константин упомянул также про список на старославянском и о том, что в списке, так до конца и не расшифрованном, упоминались чудотворная икона Софийской Божией Матери, а также Ватикан.

Пран тоже был на стороне студента и сочувственно похлопал Фироза по плечу.

Сюда, к вам, меня привели две вещи: упоминание о храме Святого Иринея в рукописи и знак руки с указующим перстом, который я там обнаружил, — рассказывал Константин. — Тот же знак я увидел на храме снаружи, рядом с расписанием служб. В поисках разгадки рукописи я и оказался здесь…

…воспользовавшись паролем, который подслушали, — догадался Старец.

– Инстанцию я выбрал правильно, – сказал Фироз, развязывая ленты на шее, – они, казалось, полностью перекрыли доступ крови к его голове. – Через несколько лет подача заявлений непосредственно в Высокий суд станет обычным делом, вот увидишь. Пока пройдешь все инстанции – уйму времени потеряешь. Пока мы дождемся первого слушания, август уже закончится. – Он умолк и запальчиво воскликнул: – Вот бы их по уши завалили такими заявлениями! – Потом он с улыбкой добавил: – Конечно, к тому времени главный судья уйдет на пенсию. И вся его братия тоже.

– Ах да, – сказал Пран. – Чуть не забыл спросить. Где Ман?

– А он вернулся? Он в Брахмпуре?

– Нет, потому я и спрашиваю. От него давно нет вестей. Я думал, может, он тебе писал.

Константин вынужден был признать, что именно так все и произошло.

– Разве я сторож брату твоему?[80] – спросил Фироз. – Хотя в каком-то смысле, наверное, сторож, – мягко добавил он. – Да я и не против. Но весточек от него я не получал. Вообще-то, я думал, что он уже приехал, племянника проведать и прочее. Мне он не писал. Надеюсь, повода для волнений нет?

К его удивлению, Старец улыбнулся.

Эх, молодость, молодость… — усмехнулся он. — Все бы вам играть в казаки–разбойники… Зачем играть? Не перевелись еще разбойнички на святой Руси, еще предстоит нам вступить с ними в кровавый бой…

– Нет-нет, я просто так спросил. Мама волнуется. Ох уж эти мамы!

Фироз ответил молчаливой, слегка печальной улыбкой – так улыбалась его мать. В этот миг он был очень красив.

Старец помолчал, прикрыв глаза, размышляя.

– Что ж, – сменил тему Пран, – а своему брату ты случайно не сторож? Почему я так давно не видел Имтиаза? Вы бы хоть иногда выпускали его из клетки – ноги размять.

Затем решительно встал, легко, как будто молодость вернулась к нему.

– Да мы и сами его почти не видим. Все по больным мотается. Единственный способ привлечь его внимание – это заболеть. – Дальше Фироз процитировал стихотворение на урду про любовь, что сама – и болезнь, и лекарство от этой болезни, она же – доктор, ради встречи с которым хочется заболеть. Услышь его главный судья, он наверняка сказал бы что-нибудь в духе: «Не понимаю, как это относится к вашему обращению», – и его можно было бы понять.

– Что ж, пожалуй, так и поступлю, – сказал Пран. – Я что-то стал быстро уставать. И иногда чувствую странное напряжение в области сердца…

Я не буду рассказывать вам историю нашего братства, — решительно произнес он, глядя на Константина, также вскочившего на ноги. — Наш знак «Перст осиянный» — вам уже известен. Скажу только, что братство «Православного похода» существует полтысячи лет и будет существовать вечно, потому что Русь наша всегда влечет к себе алчные взоры врагов.

Фироз засмеялся:

Старец поднял руку и жестом указал на иконы.

– Вот чем хорошо болеть по-настоящему – получаешь полное право на ипохондрию! – Затем, склонив голову набок, добавил: – Легкие и сердце – разные вещи, молодой человек, совершенно разные вещи.

12.11

Вот они, осколки святой Руси, ее подлинного духа, ее сила и надежда. Собрание чудотворных икон, спасенных усилиями братства и сейчас стоящих на защите Родины нашей. В них — наша сила. С ними мы победим.

На следующий день Прану стало плохо прямо во время лекции: ноги подкосились, началась одышка. В голове тоже помутилось, что было ему несвойственно. Студенты удивленно переглядывались, а Пран продолжал читать лекцию, навалившись на кафедру и уперев взгляд в дальнюю стену аудитории.

Не совсем понимая услышанное, Константин тем не менее кивнул.

– Хотя пьесы эти изобилуют картинами сельской местности и охоты – в частности, пять слов: «Вы будете охотиться, мой герцог?» – моментально переносят нас в мир шекспировской комедии… – Пран умолк, затем продолжал: – …тем не менее нет никаких оснований полагать, что Шекспир уехал из Стратфорда в Лондон, поскольку…

Старец заметил:

— Здесь хранятся не оригиналы икон, а их авторские копии. Если будет утрачен подлинник, одна из этих икон заменит его, пройдя обряд «Очищения времени». Смысл сего таинства и мне самому неведом. Это знают только те, кто обитает на дальнем севере России, в одном из монастырей, который славится своей святостью и верностью Родине в лихие годины.

Он опустил голову на кафедру, затем поднял ее. Почему все переглядываются? Его взгляд упал на первый ряд, в котором сидели одни девушки. Вот Малати Триведи. Что она вообще делает на его лекции? Она ведь не получала официального разрешения на посещение занятия. Причем во время переклички он ее заметил. Впрочем, он ведь не смотрит на студентов, когда называет их имена… Несколько парней вскочили с мест. Малати тоже. Вот его подвели к письменному столу. Усадили. «Господин, вам плохо?» – спрашивал кто-то. Малати считала его пульс. В дверное окошко заглянули профессор Мишра с коллегой. Когда они зашагали дальше, Пран услышал обрывки его слов: «…увлекается театром, знаете ли, играет в студенческих спектаклях… да, студенты его любят, но…»

Старец подвел Константина к иконам.

Не ищите среди них лик Софийской Божией Матери. Да, недостатка в копиях этой чудотворной нет.

– Пожалуйста, не толпитесь, – сказала Малати. – Господину Капуру нужен воздух.

Парни, несколько опешив от властного тона этой странной девушки, расступились.

– У меня все хорошо, – сказал Пран.

Но все они прошли через поругание, не были очищены и ныне пребывают в крайне угнетенном состоянии. Нельзя их использовать для вознесения молитв, нельзя держать в святом храме.

– Пойдемте-ка лучше с нами, господин Капур.

– Да я здоров, Малати! – раздраженно пробурчал он.

Поведал Старец Константину и историю чудотворной иконы Софийской Божией Матери.

Однако его отвели в преподавательскую и усадили на диван. Коллеги Прана заверили студентов, что позаботятся о нем. Через некоторое время Пран окончательно пришел в себя, но случившееся не укладывалось в голове. Почему ему стало плохо? Он ведь даже не кашлял, не задыхался. Может, дело в жаре или влажности? Вряд ли… Наверное, Савита права: просто перетрудился.

Малати тем временем решила сходить к Прану домой. Лицо госпожи Рупы Меры просияло от радости, когда она увидела ее на пороге. Потом она вспомнила, что именно Малати, вероятно, уговорила Лату играть в спектакле, и помрачнела. Но почему у нее такое взволнованное лицо? Очень странно…

По преданию, написана была икона евангелистом Лукою на доске из того стола, за которым трапезовало Святое Семейство. Когда первописаный образ с двумя другими иконами представили Божией Матери, Она произнесла: «Благодать Родившегося от Меня да будет с сими иконами». Вначале икона была поставлена в Софийской церкви, откуда и получила свое название. Затем была перенесена в Антиохийскую церковь, а оттуда — в Иерусалим, и далее, в середине V века, — в Константинополь, В Константинополе она находилась во Влахернском храме. Здесь многие, приходившие к Царице Небесной, получали от Нее помощь и исцеление.

Не успела госпожа Рупа Мера заботливо спросить, что случилось, как Малати выпалила:

В Россию икона привезена из Византии в начале XII века как подарок Юрию Долгорукому от Константинопольского Патриарха Луки Хризоверха. Среди многих икон, подаренных Константинопольским Патриархом Юрию Долгорукому, Софийская икона почиталась за особенную.

– Где Савита?

Когда Тамерлан двинул свои полчища на Москву, святую икону две недели несли на руках навстречу его войску. Великий князь двинулся на битву, подняв над дружинами чудотворную икону Софийской Божией Матери.

– Дома. Заходи. Савита, к тебе пришла Малати.

Вдруг от образа стали исходить на врагов ослепляющие и испепеляющие лучи. Сила святых лучей была столь велика, что многократно превосходила всю мощь дикой орды. Приведенный в смятение, побиваемый неведомой силой Тамерлан повернул свои войска из‑под Ельца обратно и бежал, униженный и гонимый силою Пресвятой Девы.

– Здравствуй, – с улыбкой сказала Савита, а потом, почуяв неладное, спросила: – Что такое? У Латы все в порядке?..

Богатства Руси не давали покоя врагам. Чудотворная икона Софийской Божией Матери отвела от людей войско ногайского хана с царевичем Мазовшей, которые так и не смогли захватить Москву.

Малати села, собралась с духом, чтобы не пугать Савиту попусту, и как можно спокойней проговорила:

Другое заступничество Богоматери за Русь было, когда царь Иван III отказался платить дань орде и на Русь были посланы полки хана Ахмата. Встреча с русским войском произошла у реки Угры: войска стояли «по разны бреги» и ждали повода для атаки. В передних рядах русского войска держали чудотворную икону Софийской Божией Матери. Происходили стычки, даже небольшие сражения, но войска так и не двигались, стоя друг перед другом. Русское войско отошло от реки, давая возможность ордынским полкам начать переправу и вступить в битву. Но отошли и ордынские полки. Русские воины остановились, а татарские продолжали отступать и вдруг помчались прочь без оглядки.

– Я была на лекции Прана…

Икону поставили в женском Волынском монастыре, недалеко от Киева. Слух о ее чудотворениях оказался настолько силен, что решено было навечно забрать ее в Москву. Повозка, в которой перевозили чудотворную икону, завязла в болоте вместе с лошадьми, когда до Москвы оставалось совсем недалеко. Когда повозку с превеликим трудом вытащили на сушу, икона исчезла. Предание говорит, что икона сама не пожелала оставлять сей край и предпочла исчезновение переезду.

– А что это ты там делала? – не удержалась госпожа Рупа Мера.

Прошло время, и икона явилась в полутора десятках верст от села Залуцкое, неподалеку от Ярославля, в прекрасном лесистом местечке, привлекавшем верующих со всей Руси святостью, исходившей буквально с неба.

– Лекция была по шекспировским комедиям, ма, – пояснила Малати. – Я решила, что мне не помешает послушать – вдруг узнаю что-то полезное для своей роли в «Двенадцатой ночи».

Предание рассказывает, что в 1510 году Никандр, диакон Приозерского монастыря, возвращаясь с поля в обитель, услышал небесный глас. Поначалу диакон Никандр, отягощенный думами об устройстве монастырской жизни, не внял неземным глаголам. Но спустя немного дней, возвращаясь после полевых работ, он вторично услышал тот же призывный глас. Тогда диакон в трепете стал осматриваться и увидел на большом камне над источником святую икону. Преисполненный страха и радости, он поспешил в обитель и возвестил о дивном обретении.

Госпожа Рупа Мера молча поджала губы, и Малати продолжала:

В 1552 году царь Иван Грозный по пути из Ферапонтова монастыря в Москву отклонился от своего пути, чтобы остановиться в Приозерском монастыре, где царь исцелился от злокозненной болезни ног.

– Так, Савита, ты только не волнуйся, ладно? Во время лекции ему стало нехорошо, он чуть не потерял сознание и вынужден был сесть. Ребята с его кафедры мне рассказали, что пару дней назад с ним уже происходило нечто подобное, но приступ длился буквально несколько секунд и Пран настоял на том, чтобы продолжить лекцию.

Множество чудес, засвидетельствованных очевидцами, записано в монастырских летописях: разрешение неплодства, исцеление глухих, увечных, спасение утопающих, даже воскресение мертвых.

В 1612 году во время Смуты в Ярославле, тогда временной столице русского государства, собралось земское ополчение. В это время началось моровое поветрие, быстро распространяющееся из‑за сухой погоды. Князь Дмитрий Пожарский назначил всенародное моление перед чудотворной Софийской иконой. После торжественного крестного хода эпидемия утихла.

Госпожа Рупа Мера так разволновалась, что даже не подумала упрекнуть Малати (хотя бы мысленно) во фривольном общении с мальчиками.

В это смутное время по неисповедимым путям Господним чудотворная икона Софийской Божией Матери таинственным образом исчезла. Тогда же был разорен и Приозерский монастырь. Соляной завод, единственный источник пропитания иноков, был сожжен, а братья рассеялись по Руси.

– Где он? – охнула она. – С ним все в порядке?

— Недолго скрывала свой Материнский Лик Царица Небесная, — торжественно продолжал Старец.

— Во второй половине восемнадцатого века она снова явилась на том же самом камне. С подобающей честью икону перенесли в полуразрушенный храм Приозерского монастыря. Откуда она вновь таинственным образом исчезла. Наше братство уверено, что к этому приложили руку агенты Ватикана — католики–иезуиты. Этому есть косвенные доказательства.

– Он кашлял? – спросила Савита. – Задыхался?

Неужели нет прямых улик? — В Константине заговорил детектив.

– Нет, не кашлял, но дышал, кажется, с трудом. Надо вызвать ему врача. И если уж ему так надо работать, пусть читает лекции сидя.

Старец не сдержал улыбки.

Вот вам и предстоит заняться поисками этих самых улик.

– Но он ведь еще молод, Малати, – сказала Савита и прикрыла живот ладонями, словно пытаясь защитить ребенка от этого разговора. – Он меня не послушает. Я и так ему говорю, чтобы не перетруждался, не относился так серьезно к своим обязанностям.

Он подошел к маленькому шкафчику, вмурованному в стену, покопался в ящиках и вернулся, держа в руке пару листочков.

Здесь — адрес одного странного человека. — Старец вновь улыбнулся. — Он, по нашим сведениям, обладает какими‑то сведениями, которые вам и нам интересны. Но… Он немного не в себе. Он долгое время собирал реликвии, относящиеся к чудотворным иконам. Эта его страсть не осталась без последствий для здоровья. Снизошла на него. Божья благодать…

– Кроме тебя, он вообще никого слушать не станет, – сказала Малати, вставая и кладя руку на плечо Савите. – Мне кажется, этот случай его напугал, и сейчас он может прислушаться к твоим советам. Он ведь должен помнить не только о себе и о своих обязанностях, но и о вас с малышом. Ладно, побегу обратно: проверю, чтобы его немедленно отправили домой. И не пешком, а на рикше.

Он что, сумасшедший? — поразился Константин.

Госпожа Рупа Мера отправилась бы спасать Прана сама, если бы не боялась оставить Савиту одну дома. Савита тем временем гадала, как ей поговорить с мужем – чем еще можно его пронять? Пран такой упрямый и до абсурда ответственный. Вполне вероятно, что никакие уговоры и мольбы на него не подействуют.

Это как сказать, — уклончиво ответил старец. — Познакомьтесь с ним, возможно, вам он покажется нормальным… В любом случае — это единственная зацепка. Он уверяет, что является владельцем некой реликвии, напрямую связанной с исчезновением Софийской иконы.

Как же она выглядит, эта икона? — не выдержал Константин. Рокотов так много о ней слышал, но ни разу не видел хотя бы копию.

12.12

Старец молча протянул Константину второй листок, предусмотрительно захваченный из шкафчика.

В этот миг Пран как раз демонстрировал свое упрямство. Он сидел в преподавательской наедине с профессором Мишрой, минуту назад выяснившим, что картина, свидетелем которой он ненароком стал в кабинете Прана, была вовсе не сценкой из Шекспира. Профессору нравилось считать себя человеком осведомленным, и он задал студентам несколько вопросов. Новость не слишком его встревожила, однако он отвел спутника в свой кабинет и направился прямиком в преподавательскую.

Вернувшись в машину, Константин некоторое время сидел молча, переживая все, что с ним случилось за последние несколько часов. Затем извлек из кармана полученный от Старца листок. На нем было всего несколько строк:

Только что прозвенел звонок, и коллеги Прана гадали, оставить его одного или опоздать на свои лекции. Профессор Мишра вошел, улыбнулся присутствующим, включая Прана, и сказал:

«На иконе — Матерь Божия, изображенная в полный рост без Богомладенца. Перед нею сосуд, из которого изливается через края елей. Но вид иконы может меняться. Почему это происходит и когда — никому знать не дано».

– Оставьте больного мне, я обязуюсь выполнять все его капризы и прихоти. Как вы, дорогой мой? Я послал прислужника за чаем.

Пран благодарно кивнул:

– Спасибо, профессор Мишра, не знаю, что на меня нашло. Я мог бы и закончить лекцию, но мои студенты, понимаете…

Глава 11

Профессор Мишра положил толстую, бледную руку на плечо Прана:

ДТП НА ЭСТАКАДЕ

К вящему удивлению Бешеного, находившегося у своего наблюдательного пункта у окна, Иван прибыл в задрипанных «Жигулях» первой модели. Никакой машины с охраной поблизости видно не было. Савелий на всякий случай позвонил боевикам и посоветовал им обследовать ближайшие окрестности на предмет затаившегося где‑нибудь автомобиля с охраной. Через полчаса ему сообщили, что никаких транспортных средств с крепкими ребятами в поле зрения нет, а в «Жигулях» сидит один водитель, тщедушный мужичок средних лет.

– Студенты так о вас пекутся, уж так пекутся! А ведь это одна из главных радостей преподавания – живой контакт с учениками. Вдохновлять их, менять их картину мира – какие-то сорок пять минут лекции, крошечный промежуток времени от звонка до звонка способен многое изменить в их восприятии! Вы открываете им самую суть, самое сердце поэтического произведения, и… ах! Недавно один человек сказал мне, что я – из тех преподавателей, чьи лекции запоминаются на всю жизнь… Великий учитель – как Гурудев[81], или дастур[82], или Кхалилуддин Ахмед – есть светоч науки и разума… Как раз об этом я рассказывал профессору Джайкумару из Мадрасского университета, показывая ему сегодня нашу кафедру. Я признался, что это высочайшая оценка моих трудов и похвала, которую я никогда не забуду. Но что-то я заболтался, мы ведь говорили о ваших студентах, а не о моих. Многие из них были очарованы милой и невероятно компетентной девушкой, которая взяла дело в свои руки. Кто она такая? Вы ее раньше видели?

«Что ж, — подумал Бешеный, — такая самонадеянность объекта значительно облегчает задачу».

Он сказал боевикам, что сообщит им, как только объект выйдет из подъезда.

– Малати Триведи, – ответил Пран.

Тем временем в квартире Эльзевиры Готфридовны начался светский ужин. На столе были овощные и фруктовые салаты, а на горячее Марта подала картофельные драники с изысканным грибным соусом. Надо отметить, что все блюда были сервированы на старинных фарфоровых тарелках и тарелочках, а разнообразные травяные чаи, которые Иван любил и которым отдавал дань, подавались в антикварных чашках.

Гость традиционно величал Эльзевиру Готфридовну «мадам» и еще в передней, галантно целуя ей руку, произнес:

– Не мое дело, конечно, – продолжал профессор Мишра, – но зачем она пришла на вашу лекцию? Она наверняка чем-то объяснила это, когда запрашивала разрешение… Отрадно, что слава нашего преподавателя гремит за пределами кафедры. Мне кажется, я где-то видел эту девицу.

— Вы, как всегда, выглядите совершенно ослепительно, мадам!

– Не представляю, где вы могли ее видеть, – сказал Пран и вдруг с ужасом вспомнил: конечно, на Холи, когда профессору устроили возмутительное купание в ванне! – Простите, профессор Мишра, я не вполне понял ваш вопрос, – сказал Пран, которому было трудно сосредоточиться: из головы не шел образ барахтающегося в розовой воде профессора.

А вы, князь, хоть и не дамский угодник, но неисправимый льстец. Видно, кровь ваших предков, а среди них было множество придворных, дает о себе знать, — рассмеялась Эльзевира низким голосом.

Она всегда называла Ивана «князь», хотя и знала его настоящее имя, от которого он отказался.

В отличие от Икса и тысяч остальных людей, вздрагивающих даже при упоминании этого человека, Эльзевира нисколечко его не боялась и обожала его дразнить.

– Ах, не волнуйтесь, не беспокойтесь. У нас еще будет время все обсудить, – сказал профессор Мишра, озадаченный выражением лица Прана; тот поглядывал на него испуганно и при этом чуть ли не насмешливо. – О, вот и чай. – Прислужник подобострастно двигал поднос туда-сюда, пытаясь угадать следующее движение профессора; Мишра продолжал: – Вы знаете, мне уже не впервые приходит в голову, что вы взвалили на себя слишком много. Конечно, от некоторых дел так просто не отмахнешься… Ваши административные обязанности, к примеру. Не далее как сегодня утром мне рассказывали, что вчера вы встречались с сыном раджи Марха – в связи с тем жутким скандалом, в который он вляпался. Разумеется, если его наказать, это взбесит раджу – он у нас человек весьма вспыльчивый, не находите? Работая в такой комиссии, невольно наживаешь себе врагов. А с другой стороны, власть всегда обходится дорогой ценой, да и долгом пренебрегать нельзя. «Суровое дитя божественных речей – о Долг»[83], да-да! Однако надо следить, чтобы это не мешало главной нашей обязанности – преподаванию.

Как хорошо воспитанная дама, отвечу вам комплиментом на комплимент, — наливая гостю чай из немыслимой травяной смеси в фарфоровую чашку XVIII века, сказала Эльзевира. — Для своих немалых лет вы тоже выглядите совсем, неплохо, но выглядели бы еще лучше и бодрей, если бы не сторонились женщин.

Пран кивнул.

У всех нас есть свои маленькие слабости, — не поперхнувшись, проглотил милую колкость Эльзевиры Иван, с удовольствием прихлебывая горячую ароматную жидкость. — Человек, не встретивший свою половину, заслуживает не иронии, а сочувствия.

– А вот дела факультета – это уже другое, – продолжал профессор Мишра. – Я решил, если вам так будет угодно, освободить вас от обязательств, связанных с составлением программы. – Пран помотал головой; профессор Мишра продолжал: – Коллеги из ученого совета прямо сказали мне, что ваши рекомендации – то есть наши рекомендации – никуда не годятся. Джойс, вы знаете, имел весьма незаурядные наклонности… – Он взглянул в лицо Прану и понял, что топчется на одном месте: тот его и не слушал.

Не могу я вам сочувствовать, князь, — кокетливо улыбнулась Эльзевира. — Боюсь, что вы были очень привередливым женихом, а мужем бы стали совершенно невыносимым.

А вы не хотите попробовать? — хищно осклабился Иван.

Пран помешал ложечкой чай и сделал глоток.

Вы что, делаете мне официальное предложение? — притворно удивилась Эльзевира и, как положено приличной и хорошо воспитанной представительнице слабого пола, потупила глазки.

– Профессор Мишра, – сказал он. – Я как раз хотел спросить: состав отборочной комиссии уже известен?

Именно так, дорогая Эльзевира Готфридовна! — торжественным тоном произнес Иван. — Прошу оказать мне честь и согласиться стать моей законной супругой!

Валяя дурака, он вскочил со стула, вытянулся по стойке «смирно» во весь свой немалый рост, а потом не очень ловко упал на одно колено и, изображая страсть вновь припал к ее руке. Перед этой женщиной, в любовниках которой состояли короли и герцоги, Иван не считал унизительным преклонить колени.

– Отборочной комиссии? – с невинным видом переспросил профессор Мишра.

Встаньте, князь, — томно произнесла Эльзевира. Ее эта ситуация очень позабавила. — Признаюсь вам честно, что я уже с большим трудом вспоминаю всех своих мужей и любовников, но, поверьте, я никогда в жизни не сходилась с мужчиной по расчету. А изменять своим принципам в мои года уже поздно.

– По вакансии доцента.

Иван с некоторым усилием поднялся с колен.

Похоже, вас мучает артроз, — с сочувствием произнесла Эльзевира, — я дам вам чудодейственную мазь. Она снимет приступ боли буквально через пять минут.

Эльзевира подошла к небольшому старинному шкафчику красного дерева, выбрала среди множества стоящих там скляночек одну и протянула Ивану. Тот с благодарностью взял и сказал:

Савита в последнее время часто поднимала эту тему в разговорах.

— Вы сами, мадам, даете мне еще один повод обязательно посетить вас, когда я бываю в Москве.

А до этого у вас такого повода не было? — насмешливо спросила Эльзевира. — Разве не вы только минуту назад пытались убедить меня в своей влюбленности?

– Ах да! Тут нужно время, вы же понимаете, нужно время. Учебная часть нынче завалена работой. Но вакансию мы выставили, как вы знаете, и надеемся в ближайшее время получить все резюме. Я уже просмотрел несколько заявок, там есть очень сильные кандидатуры, очень сильные. С хорошей квалификацией и прекрасным послужным списком.

Он приумолк, давая Прану возможность что-нибудь сказать, однако тот упорно хранил молчание.

Независимо от чувств, которые я испытывал, испытываю и буду испытывать к вам, — немного церемонно начал Иван, — считаю своим долгом нанести вам визит вежливости и заверить вас в моем самом почтительном и дружеском расположении.

– Что ж, – сказал профессор Мишра, – не хочу расстраивать такого талантливого молодого человека, как вы, но, думаю, через годик-другой, когда вы поправите здоровье и все остальное устаканится… – Он ласково улыбнулся Прану.

Он не лгал. Его визиты к Эльзевире давно превратились в бессмысленный протокол: он настоятельно просил, она решительно отказывала.

Пран улыбнулся в ответ. Сделав еще глоток чая, он наконец заговорил:

– Профессор, а когда, по-вашему, должно пройти первое заседание комиссии?

В глубине души Иван уже не верил, что когда‑нибудь получит от нее то, чего хочет, но, как человек настырный и привыкший добиваться своего, просто не мог отступить. А кроме всего прочего, его тянуло в эту похожую на музей квартиру, к фантастической женщине, которая была единственным звеном, связующим мир настоящего с миром прошлого, которым он всегда, с раннего детства, восхищался и в котором, будь на то его воля, предпочел бы жить. Там не было буржуа, считающих копейки и сантимы, и не было большевиков, жаждущих все отнять и поделить,..

– О, трудно сказать, очень трудно. У нас ведь порядки совсем не такие, как в Патне: там завкафедрой может запросто выдернуть несколько человек из бихарского комитета по государственной службе и созвать заседание. Такая система, признаю, имеет ряд преимуществ. Наша система формирования комиссий излишне сложна: двое членов должны быть из экспертного совета, одного назначает ректор и так далее. Профессор Джайкумар из Мадраса, только что ставший свидетелем вашего… – он едва не сказал «выступления», но тут же осекся, – обморока, как раз состоит в экспертном совете. Однако он не может приехать в любой день, как и остальные члены комиссии… Нужно подгадать время. Кроме того, проректору в последнее время нездоровится, и он подумывает о выходе на заслуженный отдых. Бедняга, ему только отборочных комиссий не хватало! Да, на все требуется время, что поделать. Впрочем, уверен, вы способны войти в положение и посочувствовать… – Профессор Мишра печально уставился на свои большие бледные руки.

Эльзевира целиком и полностью принадлежала той давно сгинувшей в мировых катаклизмах эпохе. Стиль, манеры, умение вести беседу — все было ОТТУДА. Не принадлежа по происхождению к родовитой аристократии, она все равно была королевой, естественной и органичной во всем, что делала и говорила. И вообще, никто, кроме нее, не называл его «князь»..

Нам с вами, людям не первой молодости, — в глазах Эльзевиры мелькнул озорной огонек, — пристало поговорить о здоровье. Дед мой, давая мне самые начатки медицинских знаний, учил, что большинство болезней возникает от нервов, а остальные от любви. Можно восстановить мужскую потенцию, а вот нервные клетки не восстанавливаются. Потому я стараюсь нервничать как можно меньше. Правда, не всегда получается, — честно призналась она.

– Кому – ему, себе или вам? – непринужденно спросил Пран.

Вы нервничали и переживали из‑за мужчин? — живо спросил Иван.

– Метко, метко! – воскликнул профессор Мишра. – В самом деле, я об этом не подумал: мои слова можно истолковать двояко. Что ж, посочувствуйте всем. Не нужно бояться проявлять сочувствие, от нашей щедрости его запасы не иссякнут. Искреннее сочувствие так редко встретишь в современном мире! Люди зачастую говорят другим то, что те хотят услышать, не задумываясь об истинных интересах человека. К примеру, если бы я посоветовал вам отказаться от соискания должности доце…

И из‑за них в том числе, — кивнула Эльзевира, — но зато теперь никогда не нервничаю. Я давно отошла от мирской суеты, и все, в современном мире происходящее, меня не только не волнует, но и не занимает.

– …я бы ответил «нет», – закончил за него Пран.

Могу только одобрить и приветствовать ваш верный выбор, мадам, — не высказал никаких возражений Иван.

– …то я думал бы только о вашем здоровье, мой дорогой, только о вашем здоровье. Вы так много на себя взвалили, да еще постоянно публикуетесь… – Он сокрушенно покачал головой.

А вот как вам, князь, удается держать себя в такой прекрасной форме? — с искренним интересом спросила Эльзевира. — У вас же жизнь кочевая, полная игры и риска. Она требует огромных затрат нервной энергии. Может, вы какой‑то особой физкультурой занимаетесь или по утрам и вечерам бегаете?

Иван, за здоровьем которого наблюдали тибетские эскулапы и рекомендациям которых он неукоснительно следовал, не счел нужным об этом рассказывать и попытался перевести разговор на другую тему:

– Профессор Мишра, я принял решение, – сказал Пран. – Я подал документы на соискание и надеюсь, что комиссия все-таки выберет меня. Знаю, вы будете на моей стороне.

Лицо профессора на мгновение исказила легкая гримаса ярости, однако к Прану он обратился предельно вкрадчивым и мягким тоном.

— На здоровье я пока не жалуюсь, наверное, хорошая наследственность. А почему у вас, мадам, нет учеников? — с наивным видом спросил Иван. — Ведь, насколько мне известно, вы уже почти не практикуете. Пусть космос даст вам много лет жизни, рано или поздно вы все же покинете этот мир. — И с пафосом он закончил свою мысль: — И вместе с вами уйдут сокровенные эзотерические знания и умения — порвется связь времен.

– Конечно-конечно, – произнес он. – Еще чайку?

Иван стремился внушить хозяйке мысль о неизбежности отдаленного конца, чтобы она все же пошла ему на уступки.

К счастью, профессор Мишра уже покинул Прана к тому времени, когда в преподавательскую вошла Малати. Она сообщила, что Савита ждет его дома и поедет он туда на рикше, который уже стоит у дверей.

Недавно я с интересом и печалью листал старинные книги по магии и алхимии на латинском языке и понял, что эти знания уже безвозвратно утрачены. И в этом виноваты вы, мадам. — Тон Ивана стал строг и суров.

А где же мне взять учеников? — с недоумением спросила Эльзевира. — Даже если бы я захотела это сделать, я же почти ни с кем не общаюсь. Вы, князь, предлагаете мне дать в газеты объявления «Обучу желающих средневековой магии»?

– Да тут только кампус перейти! – возразил Пран. – Ну правда, Малати, я не калека какой-нибудь. Вчера вот преспокойно дошел до Прем-Ниваса.

Я мог бы порекомендовать вам одну юную девицу, — имея в виду Кристину, заметил Иван.

– Это приказ госпожи Капур, господин, – невозмутимо ответила Малати.

Хотя он и подозревал, что дело это безнадежное — она никогда не возьмет никого по его рекомендации. Впрочем, женщины всегда непредсказуемы — чем черт не шутит!

Пран пожал плечами и покорился своей участи.

В нашей профессии, как и в любой творческой деятельности, прежде всего нужен талант, — с вызовом сказала Эльзевира.

Когда он приехал домой, его теща была на кухне. Он велел Савите не вставать и нежно обнял ее за плечи.

Мне кажется, какие‑то данные у нее есть.

– Ну почему ты такой упрямый, а? – От ласки мужа ее тревога вспыхнула с новой силой.

Эльзевире стало крайне любопытно. Сначала этот убежденный женоненавистник предлагает ей руку и сердце, а теперь девочку в ученицы.

– Все будет хорошо, – заверил Савиту Пран. – Все будет отлично.

«Наверняка хочет, чтобы она за мной шпионила и в удобный момент похитила то, в чем он так нуждается», — подумала Эльзевира и спросила:

— Кем вам приходится эта девочка? Она ваша родственница или близкий человек какого‑нибудь знакомого?

– Я вызову врача.

Вовсе нет. Я буквально на днях с ней совершенно случайно познакомился, — не стал вдаваться в детали знакомства Иван.

А чем она вас так заинтересовала, князь? — полюбопытствовала Эльзевира, подумав: «Ты, конечно, бедняжке совсем заморочил головку. Забавно будет побороться за эту душу с князем хаоса и тьмы. Учить- то я ее, конечно, ничему не буду, а вот освободить от твоих чар попробую».

– Себе можешь вызвать, а мне не нужно.

Я, сами понимаете, недостаточно знаком с современной молодежью, особенно с российской, но мне она показалась личностью необычной, — туманно ответил Иван и подумал, что если девчонка узнает хотя бы тысячную долю того, что известно Эльзевире, то цены ей не будет точно.

– Пран, я настаиваю. Если я тебе небезразлична, ты должен хотя бы иногда прислушиваться к моим советам.

Пусть она мне позвонит, — Эльзевира немного задумалась, — недели через три, я пока не чувствую в себе сил встречаться с незнакомым человеком. Да еще молодым.

По ходу обучения вы можете использовать ее как служанку, — гнул свою линию Иван, — она послушная и услужливая. Ведь когда‑то у вас, как и у моих предков, были дворецкие, лакеи, горничные и камеристки. Ваша Марта не так уж молода, ей нелегко вам угождать.

Премного благодарна, князь, особенно за заботу о Марте, — ядовито заметила Эльзевира. — Вы имеете полное право мне не поверить, но я была воспитана в строгости и все по дому умею делать сама. Так что о том, что у меня нет дюжины служанок, не горюю. Почему вы всегда считаете, что мне чего‑то не хватает? — Она вопросительно глянула на гостя.

– Но ведь завтра придет мой кудесник-массажист! Целитель тела и души. – Увидев, что Савите от этого не легче, он добавил: – Давай сделаем так: если мне завтра намнут бока, а лучше не станет, я соглашусь на врача. Хорошо?

Мне было бы больно думать, что такая женщина, как вы, терпит какие‑то лишения и неудобства, — просто и искренне заявил он.

– Ну хоть так, – проворчала Савита.

Выбросите мысль о моих лишениях из вашей занятой более важными делами головы — улыбнулась Эльзевира. — У меня все есть — и деньги, и необходимая помощь. Если вдруг появятся материальные затруднения, я продам какую‑нибудь небольшую картину или трость со стилетом, у меня их немало, вам или какому‑нибудь другому любителю старины. Вы же представляете, сколько такие вещи сейчас стоят!

12.13

С превеликим удовольствием купил бы большую часть вашей коллекции, не раздумывая ни минуты и за любую предложенную вами цену, — галантно согласился Иван.

Значит, я права. И мне не о чем беспокоиться, особенно пока вы живы и бодры, — с легкой издевкой сказала Эльзевира, продолжая его дразнить и сознательно приближая тот момент, ради которого ее гость и явился.

И этот миг настал.

– Мое мастерство – дар Шивы. Он был ниспослан мне во сне, причем не постепенно, а в один миг.

Никак не могу понять одного, — серьезно сказал Иван, глядя на свою хозяйку пронзительным взором, — почему вы с таким упорством отказываетесь от бессмертия? Всего за несколько капель эликсира мы бы озолотили вас и гарантировали бы вам бессмертие, даю слово дворянина.

В данном конкретном случае я вам верю, князь, — столь же серьезно ответила Эльзевира.

Массажист Маггу Гопал – крепко сбитый, могучий здоровяк лет шестидесяти с коротким ежиком седых волос – натирал кожу Прана маслом. Его бесконечная болтовня удивительным образом успокаивала. Они расположились на веранде: Пран разделся до нижнего белья и лег животом на расстеленное полотенце. Массажист закатал рукава и решительно взялся за его дряблые шейные мышцы.

Тогда почему вы, мадам, упрямитесь? — едва сдержал возмущение Иван. — Рано или поздно, но запас эликсира кончится, и вы превратитесь в дряхлую старуху, больную и немощную, а для вас это пострашнее смерти.

Здесь вы правы, князь, — задумчиво произнесла Эльзевира. — Какое‑то время мне придется помучиться, но с этим я уже смирилась. Предстоящие мучения — не слишком дорогая плата за долгую, очень долгую и веселую жизнь, которая выпала мне. А если мучения последних дней будут нестерпимы, вам ли не знать, что есть множество достаточно изящных способов уйти из жизни по собственной воле?

– Ай! – Пран поерзал. – Больно.

Убейте меня, не понимаю, почему вы предпочитаете бессмертию смерть. Наши алхимики раскроют секрет состава эликсира в два счета, и вы…

Он говорил по-английски, так как Маггу Гопал тоже предпочитал английский, изредка сдабривая речь какой-нибудь цитатой на хинди. Кудесник-массажист, которого Прану порекомендовал друг, приходил к нему уже раз шесть, и, хотя за свои услуги он брал больше других массажистов, самочувствие Прана потом всегда улучшалось.

Вам никогда меня не понять, князь, — с упреком перебила его Эльзевира. — Вы в моем поведении обнаружили отсутствие логики. Наверное, так и есть. Но вы слишком мало и плохо знаете женщин, чтобы заметить, что в большинстве наших поступков логика отсутствует начисто. К примеру, я отказываю не только вам, человеку от меня достаточно далекому, но и моему давнему и доброму другу Феликсу, о чем вам прекрасно известно… Какая уж тут логика!

Иван мрачно кивнул.

– Коли клиенту и полежать невмочь, то как прикажете ему помочь? – спросил Маггу Гопал, тоже большой любитель рифмованных куплетов.

Может быть, если бы у меня была свобода выбора, — задумчиво проговорила Эльзевира, — я бы поступила иначе. Но у меня ее нет. Я всего лишь верный исполнитель воли моего деда. Не вам, князь, знатоку и ценителю магии и алхимии, нужно рассказывать, каким кудесником был мой дед. Вот уж кто всегда неукоснительно следовал логике. Именно потому он и не поделился со мной рецептом эликсира и даже не записал его.

Пран послушно замер.

Но это же была чистая глупость, в которой нет никакой логики, — возмутился Иван.

Вы ошибаетесь, князь, дед был ученый, а не коммерсант, и он, еще только создавая эликсир, понимал, к каким непредсказуемым последствиям может привести использование его открытия в коммерческих целях. Больше, чем инквизиции, он боялся, что эликсир попадет в недобрые руки. — Она долгим взглядом удостоила белые холеные руки Ивана с длинными сильными пальцами.

– Я массировал многих высокопоставленных лиц: главного министра Шарму, досточтимых судей Высокого суда, двух министров внутренних дел и бесчисленное множество англичан. Мои руки помнят каждого из них. И все благодаря Шиве, богу змей… – по-видимому, он решил, что преподаватель английской литературы может и не знать таких тонкостей, – богу Ганги и великого храма Чандрачур, который сейчас воздвигают в Чоуке.

Его руки внезапно похолодели, а в пальцах он ощутил неприятное покалывание. Ивану стало немного не по себе. Он явственно ощутил присутствие в комнате кого‑то третьего. Того, кто уже столетия покоился в могиле.

Но напугать Ивана было не так‑то просто. Он всегда полагал, что лучшая защита — это нападение.

Намяв Прану бока, он добавил:

Не одно поколение алхимиков и выдающихся магов всех времен и народов билось над созданием эликсира бессмертия. Но тщетно, — сухо констатировал он. — Существует стойкое убеждение, что и вашему уважаемому дедушке, мадам, это не удалось. В противном случае он не ушел бы в мир иной.

Тут уж возмутилась и разъярилась Эльзевира Готфридовна:

– Кунжутное масло очень полезное и хорошо согревает. У меня есть богатые клиенты – многие калькуттские марвари меня знают. Увы, они совсем не заботятся о своем теле. А я считаю, что человеческое тело – как первоклассный старинный автомобиль, для которого уже не найдешь запчастей. Стало быть, ему нужно первоклассное обслуживание, а осуществлять его должен компетентный инженер, то есть… – он указал на себя, – Маггу Гопал, конечно. Денег жалеть не надо. Отдали бы вы швейцарские часы плохому часовщику только потому, что он мало берет за свой труд? А иные хозяева просят слуг, какого-нибудь Раму или Шаму, делать им массаж. Думают, вся хитрость в масле.

— Не смейте в моем доме говорить глупые слухи, распускаемые завистниками!

Лицо ее раскраснелось. Глаза метали молнии.

Он помолчал, деловито отбил Прану икры, потом заговорил снова:

– Кстати о масле. Горчичное не годится, во всем мире оно запрещено для массажа. К тому же от него остаются пятна. Кожные поры должны дышать. Мистер Пран, на улице такая жара, а ноги у вас холодные. Это говорит о слабой нервной системе. Вы слишком много думаете.

Дед нашел рецепт в глубокой старости, после десятилетий напряженного, можно сказать, каторжного труда. Ему не нужно был бессмертие. Он не хотел больше жить, потому что некому было передать секрет формулы. И сын, и внук, и правнук погибли. А по закону такие секреты передаются только по мужской линии, но род его угас. — Эльзевира постепенно успокаивалась, хотя глаза еще горели каким‑то ярким, неземным светом. — Дед и так меня слишком многому научил.

– С этим не поспоришь, – хмыкнул Пран.

– Знания умножают печали, – сказал Маггу Гопал. – Вот у меня за спиной – девять классов школы, однако ж я кое-чему научился в жизни и неплохо зарабатываю.

Она пробормотала что‑то на неизвестном Ивану языке, и вдруг откуда ни возьмись к нему на колени прыгнул огромный черный кот. Иван, не испытывающий особой симпатии к животным, попробовал согнать его на пол, но не тут‑то было. Кот встал на задние лапы и в упор посмотрел на него прозрачными светло–желтыми бездонными глазами.

Он резко выкрутил Прану голову и заглянул ему прямо в глаза.

Брысь! — крикнула Эльзевира.

– У вас тут чирей на подбородке, знаете, о чем это говорит? Это признак запора. Склонности к запорам то есть. У всех думающих людей – то бишь у мыслителей – есть такая склонность. Поэтому вам надо непременно есть папайю дважды в день и принимать мягкое слабительное, а чай пить без молока, с лимоном и медом. И очень уж темная у вас кожа – как у бога Шивы, – но тут ничего не поделаешь.

Кот мгновенно исчез, будто его и не было.

Натыкаясь уже в который раз на нерушимую стену ее упрямства, Иван бесился и кипел внутри, хотя и пытался сдерживать себя.

Пран кивнул – насколько это было возможно, – после чего кудесник отпустил ему голову и продолжал болтать:

Понимаю, что вы обожали деда и поклонялись ему. Вы, мадам, живое воплощение его блистательной победы над временем. Вы единственная свидетельница того, как за истекшие со смерти вашего деда столетия изменился мир. Только в ваших руках уникальная возможность остаться свидетельницей его дальнейшего движения!

– Мыслители, даже если питаются исключительно легкой пищей, вареной да тушеной, часто страдают запорами. Нутро у них всегда напряжено. А вот простые рикши да слуги, хоть и едят жареное, запоров не имеют – все благодаря физическому труду. Помни:

Какое мне дело до происходящего в этом дурацком и жестоком мире? Сам дед и его завет со мной и во мне. Для меня ничего не изменилось! — упрямо заявила Эльзевира.

В ваших руках, мадам, может быть, самое величайшее научное открытие за всю многовековую историю человечества! — вновь впал в пафос Иван. — А вы не считаете нужным поделиться им с людьми! Где же ваш гуманизм?

Пер гарам, пет нарам, сир тандаДоктор ай то маро данда!

Нетю, — кокетливо, как маленькая девочка, пытающаяся учиться говорить, пролепетала Эльзевира, потом своим низким властным голосом продолжила: — Я вообще не понимаю, о чем вы говорите. Что это за птица — «гуманизм»? эликсир и его неизвестный рецепт — никем не оспариваемая безусловная частная собственность моей семьи. А частная собственность в любом обществе, кроме общества обожаемых вам большевиков, понятие святое. Я, как единственная наследница, вправе распоряжаться ею, как мне заблагорассудится. Разве с точки зрения закона я не права?

Я даже перевел эту мудрость для англичан:

С юридической точки зрения вы, конечно, абсолютно правы, мадам, — поспешил подтвердить Иван, — но есть и более широкие и важные понятия, например, «благо человечества»…

Холодный лоб, мягкий животИ ноги в тепле… Поверь:Если вдруг доктор к тебе войдет —Он перепутал дверь!

Пран широко улыбнулся. Ему уже стало гораздо лучше. Кудесник-массажист мгновенно среагировал на смену его настроения и спросил, почему до этого он был такой грустный.

Наплевать мне на человечество и его благо — отрезала Эльзевира. — Оно, то есть человечество, не выполнило своего предназначения на Земле и не создало ни одного разумного государства. Ему помешали властолюбцы, подобные вам, князь. И потому дальнейшая судьба человечества меня, увы, не занимает. К следующему визиту придумайте какой‑нибудь свежий аргумент, — с откровенной насмешкой посоветовала она.

– Да нет, вроде не грустный, – ответил Пран.

Разговор, как обычно, заканчивался ничем, но Иван не считал свои визиты к этой удивительной женщине бесполезными. Не будучи по натуре заядлым игроком, он в данном случае с удовольствием играл «втемную», не зная, какое количество эликсира осталось в распоряжении Эльзевиры. Он терпеливо ждал того момента, когда эликсир закончится, а Эльзевира испугается приближающейся смерти и согласится на его предложение.

– Очень грустный!

Церемонно прощаясь с гостеприимной, но упрямой хозяйкой, он как бы между прочим сказал:

– Ну что вы, господин Гопал! Ничего подобного.

— У меня есть к вам маленькая просьба — вы меня очень обяжете, мадам, если откажетесь идентифицировать одну икону.

– Значит, что-то вас тревожило.

Какую еще икону? — не поняла Эльзевира.

К вам могут обратиться по поводу одной иконы. С тем чтобы вы установили, подлинная она или нет, — достаточно туманно ответил Иван.

– Нет-нет…

— С какой стати? — искренне удивилась она. — Я же не эксперт по древнерусской живописи!

– На работе не ладится?

Не смею с вами спорить, — про себя обрадовался Иван, — следовательно, у вас есть весомый довод для отказа, если вдруг с такой просьбой к вам обратятся.

И он удалился, оставив Эльзевиру Готфридовну в некотором недоумении.

– Нет.

Направляясь по Ленинградскому проспекту в сторону центра, Иван размышлял о превратностях Власти и Судьбы. Ему, одному из самых могущественных людей на земле, ничего не стоило послать людей, которые бы допросили Эльзевиру с пристрастием и добыли эликсир. Но на такой, казалось бы, логичный шаг он бы никогда не решился. На это были весомые причины. Любое направленное против Эльзевиры Готфридовны действие немедленно вызвало бы бурную и непредсказуемую реакцию всех мировых магов, колдунов и эзотериков — от африканских и гаитянских вудуистов до тибетских лам. Не будучи лично с Эльзевирой знакомы, они тем не менее слышали о ней и почитали ее в качестве старейшины цеха, каковой она, в сущности, и являлась. Так что трогать Эльзевиру никак было нельзя. В противном случае все магические силы могли быть направлены против Совета.

– Дома?

«В сущности, зачем нужно это проклятое бессмертие?» — философски размышлял Иван, когда они повернули к метро «Динамо» и через Петровско–Разумовскую аллею выехали на Масловку.