— О, она артистического типа. Но на самом деле она была намного практичнее, чем старалась показать. Она делала вид, что витает в облаках, а на самом деле твердо стояла обеими ногами на земле. Иногда мне было искренне жаль ее — она следила за ним глазами, как собака за своим хозяином. Я часто думала об этом позднее. Как женщина, у которой есть муж и сын, может так сохнуть по чужому мужу?..
— Судя по фотографии, капитан был весьма красивым мужчиной…
— Да, так оно и было. А где вы видели его фотографию?
Я показал ей объявление Стенли. Она его узнала.
— Эта газета была у Элберта Свитнера. Он хотел увериться, что это капитан Броудхаст, я подтвердила.
— А о женщине он не спрашивал?
— Это не было нужно, он давно уже знал миссис Килпатрик. Она была его учительницей, когда он жил у нас, — протерев очки, она вновь склонилась над фотографией. — Кто дал это объявление в газету?
— Стенли Броудхаст.
— Откуда он взял тысячу долларов награды? У него же цента за душой не было…
— У матери, во всяком случае, так он планировал.
— Понятно… — она подняла на меня глаза, в которых стояло прошлое. — Бедный маленький Стенли! До конца хотел понять, что происходило в охотничьем домике…
Интуиция этой женщины не переставала меня удивлять. Годы хлопот и защиты Фрица заострили ее ум необычайно. Я понимал, что она рассказывает мне все это не без умысла, словно престарелая Шахерезада, возводя стену из слов между мной и своим сыном. Я глянул на часы, было без четверти час.
— Вы должны идти? — быстро спросила миссис Сноу.
— Если бы я мог поговорить с Фредериком…
— Это невозможно. Я этого не позволю. Он всегда винит себя в том, чего не делал.
— Я буду иметь это в виду…
Она покачала головой.
— Вы не должны просить меня об этом. Я вам рассказала даже больше, чем вы узнали бы у Фредерика, — помолчав немного, она прибавила с раздражением: — Спросите у меня, если вы хотите знать еще что-то!
— Только одно. Вы вспомнили о рождественской открытке, которую Марта Никерсон прислала Фредерику…
— Собственно, это не была рождественская открытка, обыкновенная почтовая карточка с поздравлением… — она поднялась. — Постараюсь найти ее, если это для вас так важно.
Она исчезла в дверях кухни, я слышал, как открылись и закрылись другие двери. Потом сквозь тонкие стены до меня долетел шум голосов, истерический — Фредерика и успокаивающий — его матери.
Через минуту миссис Сноу вернулась с открыткой в руке. На цветной фотографии был изображен фасад одноэтажного отеля с надписью: «Юкка Три Мотор Инн». На штемпеле значилось: «Петролеум-Сити, 22 декабря 1959 г.». Текст был написан выцветшими зелеными чернилами:
«Дорогой Фриц!
Мы не виделись так давно! Что слышно в нашей старой доброй Санта-Терезе? У меня маленькая дочурка, она родилась под самое Рождество, 15 декабря, и весила почти три с половиной килограмма! Настоящая куколка, скажу тебе! Мы решили назвать ее Сьюзан. Я очень счастлива и надеюсь, что ты тоже счастлив. Передай мои наилучшие рождественские пожелания своей маме.
Марта (Никерсон) Крендалл».
Едва я окончил чтение, в кухне зазвонил телефон. Миссис Сноу подскочила, словно при звуке пожарной сирены, но прежде, чем поднять трубку, аккуратно прикрыла за собой дверь. Через минуту дверь снова распахнулась:
— Это вас. Мистер Килси, — заявила она, кривя губы, словно у этого имени был горький привкус.
Она отошла в сторону, пропуская меня, а потом застыла в дверном проеме, прислушиваясь. У Килси был встревоженный голос:
— Пилот береговой охраны выследил «Ариадну». Она села на мель в Заливе Дюн.
— А что с пассажирами?
— Дело темное, и выглядит все это не слишком розово. Судя по моим сведениям, прибой в любую минуту может разбить яхту.
— Обрисуйте точнее, где это?
— Сразу за национальным парком, чуть пониже. Вам знакомо это место?
— Да. Где вы находитесь? Я могу подхватить вас по дороге.
— К сожалению, в данный момент я не могу покидать город. Я вышел на один след в деле об убийстве Стенли Броудхаста. Да и район пожара я не должен оставлять…
— Какой след?
— Вчера в окрестностях видели этого вашего типа в парике. Он ехал в старом белом автомобиле по Дороге Грешников. Его видела студентка, гулявшая там незадолго до пожара.
— Она могла бы опознать его?
— Пока не знаю. Как раз еду поговорить с ней.
Килси повесил трубку. Отвернувшись от телефона, я заметил, что дверь в комнату Фрица приоткрыта. В щелке блестел его влажный глаз, словно глаз рыбы между подводных камней. Мать следила за ним, словно акула, из противоположных кухонных дверей.
— Как себя чувствуешь, Фриц? — спросил я.
— Отвратительно…
Он приоткрыл дверь пошире. В мятой пижаме он был больше похож на неаккуратного мальчишку, чем на взрослого мужчину.
— Возвращайся к себе и сиди тихо! — рявкнула на него мать.
Он покачал всклокоченной головой.
— Не хочу сидеть! Меня мучают видения!
— Какие видения, Фриц? — спросил я.
— Мистер Броудхаст в могиле…
— Это ты похоронил его?
Он кивнул и расплакался. Так он и стоял, кивая и заливаясь слезами, пока мать не встала между нами. Она всем своим маленьким весом налегла на его безвольное тело и втолкнула его обратно в комнату. Потом закрыла дверь, повернула в замке ключ и, держа его, словно оружие, повернулась ко мне.
— Я прошу вас выйти отсюда! Вы опять выбили его из равновесия!
— Если это он вчера закопал Стенли Броудхаста, вам не удастся этого скрыть, миссис. Нужно быть сумасшедшей, чтобы пытаться…
Она выдавила звук, долженствовавший символизировать смех, но прозвучавший как тявканье терьера:
— Это не я сумасшедшая. Он имеет такое же отношение к смерти Стенли, как и я. Вы все так напугали его, так все перепутали в его бедной голове, что он уже сам не знает, где был и что делал! Но я абсолютно уверена в том, что ничего плохого он не сделал! Я хорошо знаю своего сына…
Она говорила это с такой уверенностью, что я почти поверил ей.
— Однако, я уверен, что он знает больше, чем говорит…
— Вы хотели сказать «знает меньше», не так ли? Он сам не знает, что он знает. И не стыдно вам преследовать бедную вдову и ее единственного ребенка?! Если доктор увидит его в таком состоянии, он захочет поместить его в сумасшедший дом.
— Он уже бывал там когда-нибудь?
— Нет, но чуть не попал туда. Если бы миссис Броудхаст не заплатила за лечение…
— Это было в 1955 году?
— Да. А теперь я прошу вас покинуть мою кухню. Я не приглашала вас сюда и прошу выйти!
Я поблагодарил ее и вышел. Возле дома стоял желтый спортивный автомобиль, из которого вышел не первой молодости мужчина в тренировочном костюме. Он достал из багажника докторскую сумку и двинулся в мою сторону. Седые волосы и голубые глаза резко контрастировали с его загаром.
— Доктор Жером?
— Да.
Он окинул меня вопросительным взглядом, я сообщил, кто я и чем занимаюсь.
— Меня пригласила Джин Броудхаст. Кстати, как себя чувствует Элизабет Броудхаст?
— Она измучена и потрясена, это привело к сердечному приступу. В целом, все не слишком серьезно.
— Я мог бы поговорить с ней?
— Не сегодня. Быть может, завтра. Но я бы не советовал говорить с ней о сыне. Да и о внуке тоже, — доктор глубоко вздохнул и произнес с неожиданным глубоким сочувствием: — Я осмотрел в морге тело Стенли. Печально, когда умирает такой юный человек!
— Причиной смерти была колотая рана?
— Вероятно.
— Вы были его врачом?
— Большую часть его жизни. Пока он жил дома, я осматривал его достаточно регулярно. Потом он временами наведывался ко мне. Он любил спросить моего совета, когда его что-то тревожило.
— Что именно его тревожило?
Мария Ивановна Арбатова, Шуммит Датта Гупта
Испытание смертью или Железный филателист
— У него были скорее эмоциональные, семейные тревоги. Я не считаю это темой для беседы с посторонними лицами.
— Стенли это уже не повредит. Он мертв.
Хотим выразить огромную благодарность за помощь в предоставлении материалов для сценария и романа
Руководителю Пресс-бюро Службы внешней разведки Сергею Иванову
Заместителю руководителя Пресс-бюро Службы внешней разведки Сергею Гуськову
Историку Пресс-Бюро Службы внешней разведки Елене Барабановой
Президенту Международной контртеррористической тренинговой ассоциации Иосифу Линдеру
Мария Арбатова
Шумит Датта Гупта
— Бог его знает… — не без горечи произнес доктор. — Дорого я дал бы, чтобы узнать, кто убил и закопал его.
— Ваш пациент, Фриц Сноу, утверждает, что закопал его он.
Глава первая
Я следил за его реакцией, он не отвел взгляда своих спокойных глаз и его загорелое здоровое лицо оставалось все таким же. Он даже слегка усмехнулся:
КАМЕРИНО
— На вашем месте я бы в это не верил. Фриц во всем признается.
— Откуда вы знаете, что это не так?
Как всякий немец, Отто Шмидт любил жару. Жители Германии не избалованы жарой, считается даже, что умеренный и ровный немецкий характер обусловлен тем, что страна лежит в умеренном климатическом поясе.
— Он является моим пациентом вот уже двадцать лет…
А нынешняя жара в Камерино, уютно вписавшемся в Апеннины, пересекающие «итальянский сапог» с севера на юг, казалась блаженством. На высоте четыреста метров над уровнем море она не пекла, а ласкала и не шла ни в какое сравнение со знакомой Отто липкой жарой Средиземноморья и сухой, изматывающей жарой пустыни.
— Он душевнобольной?
— Этого я не сказал бы. Он болезненно впечатлителен, склонен к самооговорам, во всем обвиняет себя. Если его вывести из равновесия, он полностью теряет ощущение реальности. Сколько я его знаю, бедняжка Фриц остается маленьким запуганным мальчиком.
Он присел за столик маленького уличного кафе, пристроенного к стене древнего здания, и закурил. На фоне серого выщербленного камня стены пылали и кудрявились красноватые листья винограда. Солнце щедро заливало столик и безлюдную пыльную улочку, помнящую тяжелую поступь умбрийских камертиев.
— А чего он, собственно, боится?
На горизонте зеленела роща, и Отто казалось забавным, что посреди древних итальянских камней, совсем как в Германии, шелестят широкими листьями каштан, граб, ясень и даже дуб.
— Помимо прочего, матери.
Он помнил, что фрукты поспевают в Камерино не так охотно, как в субтропических предгорьях Апеннин, где ветки трещат и подламываются под тяжестью плодов, а голова кружится от запаха цветов.
— Я бы тоже боялся…
Но строгая чистота горной Италии манила Отто больше крикливой и пестрой стихии больших городов. Видимо, напоминала его уютную, сдержанную и четко выстроенную Германию.
— Все мы боялись бы на его месте, — пошутил доктор. — Это, хоть и хрупкая, но железная женщина. Что ж, ее сделала такой жизнь. Ее бедняга муж был очень похож на Фрица. Он не удерживался ни на одной работе. Подозреваю, что в основе всего лежит какое-то генетическое нарушение. Собственно, если дело касается наследственности, мы абсолютно бессильны…
Молодой официант вылетел из-за барной стойки, как черт из табакерки. По блеску в глазах было ясно, что, как всякий итальянец, он извелся без общения в пустом кафе.
Мы оба глянули в сторону дома. Миссис Сноу наблюдала за нами в окно, заметив, что мы смотрим в ее сторону, она опустила занавеску.
— Что желает синьор?
— Я должен навестить пациента, — произнес доктор.
И впился в Отто радостными зелеными глазами. Это ведь миф, что итальянцы темноглазы, они в основном голубоглазы и зеленоглазы, как море, на которое они смотрели столько веков.
— Может, мы поговорим о нем еще как-то? Даже если Фриц невиновен, как вы утверждаете, чем-то он, несомненно, связан с основным подозреваемым в убийстве Стенли, — я рассказал ему об Элберте Свитнере и найденной Килси студентке, которая его видела. — С другой стороны, известно, что Фриц имел доступ к орудиям, которыми выкопана могила. Более того, он признается, что похоронил Стенли…
— Что порекомендуешь из местного? — спросил Отто на отличном итальянском.
Доктор медленно покачал седой головой.
— Если синьор первый раз в Камерино, советую «пан-ночиато» и наш славный анисовый ликер «Варнелли»! Такого ликера синьор не попробует больше нигде!
— Если бы рухнуло небо, Фриц также приписал бы себе вину. Честно говоря, весьма вероятно, что Стенли сам себе вырыл могилу.
— Я учился в Камерино в школе искусств имени Данте Алигьери. Правда, это было давно… Неси ликер и подскажи: я правильно иду в сторону старой церкви?
— Мы с помощником коронера допускали возможность этого…
— Пойдете вверх по нашей улице, и церковь сама встанет у вас на дороге. Но, синьор, клянусь Мадонной, там совершенно нечего смотреть! Не понимаю, что вы, иностранцы, находите в этой свалке старых камней?
— Учитывая факты, это более чем возможность, — отрезал Жером. — Осматривая тело Стенли, я обнаружил мозоли на его руках.
— Это не свалка старых камней, а жемчужина средневековой архитектуры! — назидательно поправил Отто.
— Что за мозоли?
Официант сделал гримасу, выражавшую полное недоумение. Похоже, он готов был болтать о чем угодно, лишь бы не выполнять заказ.
— Самые обычные. На обеих ладонях, — доктор похлопал широкими пальцами правой руки по открытой ладони левой. — Появились в результате механического воздействия, идентичны тем, которые появляются от лопаты на руках непривычного человека. Хотя, конечно, трудно поверить, чтобы кто-то сам копал себе могилу…
— Какая там жемчужина, синьор? Пыльные развалины, каких везде полно… — Тряхнул каштановыми кудрями и протестующе взмахнул руками, но так и не двинулся в сторону ликера.
— Возможно, кто-то вынудил его, — ответил я. — Эл Свитнер, этот человек в парике, был рецидивистом. Он мог стоять над Стенли с пистолетом в руке. А, возможно, у Стенли были другие поводы копать…
— Сам подумай, кто бы взбирался на Апеннины в городишко на несколько тысяч человек, если бы не эти пыльные развалины? И как бы ты без них заработал себе на хлеб? — напомнил Отто.
— Какие?
— Не знаю. Возможно, он сам хотел закопать кого-то. С ним была молодая девушка… И его сынишка…
— Синьор не знает, что наш город славится не развалинами, а университетом! К тому же здесь родился поэт Уго Бетти! Он попал в Первую мировую в немецкий плен и написал там книгу! — Официант похвастался таким тоном, словно был родней этому самому Уго Бетти. — И скажу вам честно, если б здесь совсем не было туристов, я бы с чистой совестью уехал в большой город, как мой младший брат! А эти призраки прошлого, синьор, создают обманчивую перспективу, чтобы не пускать нас в большой мир. Извините, забыл про ликер! Сейчас принесу!
— Что же случилось с ними?
Он неторопливо пошел за барную стойку и вернулся через пару минут с ликером.
— Именно это я еду сейчас выяснять.
— Раз вы учились в школе Данте Алигьери, то, наверное, вернулись найти кого-нибудь? — спросил он с заговорщическим видом.
— Кого? — удивился Отто.
— Какую-нибудь девушку из прошлого… — подмигнул официант. — И хотите глянуть на нее одним глазком, хотя прекрасно понимаете, что у нее уже пятеро детишек и ленивый лысый муж, которого не волнует ничего, кроме молодого вина и футбола. Но ложась спать, она вспоминает ваши свидания двадцатилетней давности!
Глава 23
— С чего ты взял? — усмехнулся Отто.
Этот парень, годящийся ему в сыновья, казался очень симпатичным.
— Так бывает! Не стесняйтесь, синьор, Антонио знает в этом городе всех и достанет любого из-под земли. Конечно, прошлое не вернуть, но приятно искупаться в воспоминаниях.
Выдержав паузу, Отто спросил:
К Заливу Дюн вела крутая боковая дорога, отходящая от шоссе № 1. Над созданными ветром дюнами, уходящими вдоль берега на север, вглубь континента плыли тучи, словно развивающиеся флаги. Они предвещали шторм. Павильон при въезде в национальный парк был заперт и пуст. Не задерживаясь, я доехал до стоянки, с которой открывался вид на океан. Метрах в ста от берега, там, где разбивались волны, лежала на боку «Ариадна». Дальше кружила стая пеликанов, время от времени ныряющих за рыбой.
— А что, многие приезжают за этим?
С пляжа за яхтой наблюдали три человека. Не те, кого я искал. Ближе всех стоял мужчина в форме охранника национального парка, а рядом с ним — двое парнишек с длинными, выгоревшими на солнце волосами, опирающиеся на серфинговые доски.
— В том-то и дело, что нет! — покачал головой официант и снова взмахнул руками — итальянцы ведь разговаривают руками больше, чем языком. — Для меня это было бы дополнительным заработком, ведь наше кафе попадается туристам первым! Я бы легко понял таких людей, потому что сам жду, когда осматривать наши руины приедет Романова!
Я вынул из багажника бинокль и навел его на яхту. Шлюп потерял мачту, такелаж свисал через борт, словно порванная сеть. Корпус, казалось, раздулся от воды. Яхта тяжело двигалась на прибойной волне, то и дело снова тяжело опускаясь на бок. Я поймал себя на том, что тяжело дышу в такт прибою.
— Романова?
По деревянной лестнице, полузасыпанной песком, я спустился на пляж. Охранник повернулся в мою сторону и я спросил его, спасена ли тройка с яхты.
Отто вздрогнул от неожиданно прозвучавшей фамилии, принадлежавшей русскому императорскому дому.
— Да. Они добрались до берега.
— Русская артистка, что играет Татьяну Романову в фильме «Из России с любовью»! Помните сцену, когда Джеймс Бонд и Романова плывут в лодке по каналам Венеции? Я смотрел «Из России с любовью» тринадцать раз! — Зеленые глаза парня засияли.
— Все трое?
— Хочешь взять автограф?
— Да, сэр. Вот эти парни очень помогли.
— Зачем мне один автограф, синьор? Она нужна мне целиком! — Парень отчаянно замахал руками, словно Отто иначе не понял бы его слов. — Клянусь, синьор, если однажды она вот так, как вы, появится на нашей улице с фотоаппаратом, я уговорю ее выйти за меня замуж! Я простой официант, но после смерти дяди мне достанется обувная мастерская, потому что у него нет своих детей. Правда, он требует, чтоб я выбросил фотографию этой русской и женился на дочери нашего соседа Карло. Но вы ведь видели эту Романову?..
Следуя за движением его руки, я повернулся к парнишкам с досками. Они глядели на меня не больно уважительно, видно, не слишком доверяли взрослым.
— Согласен, она красотка! — кивнул Отто и отметил про себя, что парень не умеет читать.
— Ничего с ними не случилось, — заявил старший, и оба в унисон кивнули светлыми головами.
— А где они теперь? — спросил я.
Ведь у Антонио была возможность ровно тринадцать раз прочитать, что спутницу Джеймса Бонда Татьяну Романову играет итальянка Даниэла Бьянчи. Все-таки на дворе стоял 1979 год, люди вовсю летали в космос, изобретали новые материалы, считали на калькуляторах, в Южной Африке сумели пересадить человеку сердце… А этот парень с задворок Европы все еще не умел прочитать титры самого кассового фильма.
Парнишки пожали гибкими плечами.
Фильм «Из России с любовью» о рыцаре плаща и шпаги английской спецслужбы, агенте 007, казался Отто смешным. И он смотрел его не тринадцать раз, как Антонио, а всего три. Непотопляемого Джеймса Бонда играл любимец женщин Шон Коннери.
— Кто-то приехал за ними на машине. — На какой машине?
Это была веселая галиматья про террористическую организацию СПЕКТР, советское шифровальное устройство «Лектор» и соблазнительницу из советского консульства в Турции Татьяну Романову.
Паренек указал на охранника:
— Спросите у него.
В финале злобные преследователи умудрялись перестрелять друг друга; а агент 007, выйдя живым из всех передряг, приезжал в Венецию, чтобы плыть с русской Татьяной Романовой в идиллическом объятии на идиллической лодке по идиллической глади канала.
Я повернулся к мужчине, производившему впечатление устроенного на теплое местечко по чьей-то протекции. Он отвечал с расстановкой.
Отто читал, что фильм услужливо сняли после того, как президент Кеннеди назвал роман Яна Флеминга «Из России с любовью» одной из десяти главных книг своей жизни. И что именно этот фильм стал последним, увиденным Кеннеди перед смертью.
— Это был голубой «Шевроле-комби» последней модели. Я не обратил внимания на номер, так как не считал это необходимым. Я же не знал, что они — беглецы…
Еще Отто читал, что для сцены в катакомбах Стамбула нужны были крысы, а согласно сумасшедшим английским законам в кино запрещалось снимать диких крыс. Их заменили на белых лабораторных, намазав их порошком какао. Но крысы упоенно вылизывали друг друга и светлели к концу каждого дубля.
— Ну, малыш не беглец, скорее — жертва похищения.
Так что съемки крысиной сцены пришлось перенести в Мадрид, поскольку кровожадные испанцы спокойно относятся не только к съемкам крыс, но даже к корриде.
— Он вел себя не как жертва…
Самым смешным в фильме для Отто были таблички на дверях советского консульства. Там было написано «ДЕРГАТ и ПИХАТ», наверное, имелось в виду «дергать и пихать». Отто немного знал русский.
— А как он себя вел?
— Я с детства собираю марки. У меня есть несколько ценных марок из СССР, — признался он, чтобы хоть как-то поддержать русскую тему, значимую для официанта.
— Был испуган. Но тех двоих он не боялся. Шел с ними без сопротивления…
Но парня совсем не интересовали марки.
— Куда они вели его?
— Дядя говорит: Антонио, ты не умеешь работать, только болтать языком, тебе надо было стать политиком или священником! Я бы стал политиком, синьор, но у меня не было возможности закончить школу, — пожаловался официант. — Дядя воспитывал нас братом с тех пор, как отца застрелили за контрабанду, а мама умерла от разрыва сердца.
— В машину…
— У тебя благородный дядя, Антонио, — вежливо ответил Отто.
— Это я понимаю. Кто за ними приехал?
— Вы-то сами-то откуда будете?
— Стройная женщина в ковбойской шляпе.
— Из Западного Берлина.
— Откуда она узнала, что они тут?
— Из западной части Берлина?
— Я разрешил девушке позвонить от себя. Откуда мне было знать…
— После Второй мировой нас, немцев, разделили. Неужели ты ничего не слышал о Берлинской стене?
— Вы не могли бы установить, куда она звонила?
— Я видел что-то такое по телевизору. Но, может быть, это была Китайская стена? И как называют немцев, живущих в разных частях?
— Каким образом? Разве что она говорила по междугородному… Попробую.
— Так и называют — западными и восточными немцами, — вздохнул Отто.
Он поплелся к лестнице, заслоняя лицо от песчаного ветра. Я двинулся следом за ним к павильону у въезда. Он вошел внутрь, чтобы позвонить, а я остался ждать снаружи. Через некоторое время он вышел, покачивая головой и безнадежно разводя руками.
Ликер был хорош, Отто любил все крепкие напитки с анисом, кроме абсента.
— На станции нет ни малейшего следа…
Абсент, придуманный швейцарскими сестричками Энрио и назначаемый их другом лекарем от всех болезней, требовал большой осторожности. Лекарь бежал от Великой Французской революции, где лучшим лекарством считалась гильотина, и предпочитал абсент с анисовым вкусом остальным медикаментам.
— А с полицией вы говорили?
В старой подшивке газеты «Нью-Йорк таймс» Отто читал, что абсент в свое время стал «пороком прогрессивных женщин с надменным характером наравне с велосипедом и сигаретой». И что молодые француженки страдали циррозом печени чаще остальных потому, что пили абсент неразбавленным. Ведь корсет не позволял пить большими порциями, а до прихода в индустрию моды великой Коко Шанель они каждое утро утягивали тело шнуровкой.
— Они приехали и уехали. Капитан из службы шерифа в Петролеум-Сити появился, когда вся троица уже исчезла.
В Алжире, где Отто прожил много лет, давно появились дешевые марки абсента, «спустившиеся» из бокалов богемы в грубые стаканы работяг. Напиток стал доступнее и вреднее.
Я вновь спустился к океану, чтобы еще раз взглянуть на «Ариадну». Она трепетала в прибое, словно птица, которая не может подняться на облитых нефтью крыльях. Повернувшись, я увидел, что старший из пареньков тихо подошел ко мне по песку.
А в некоторых странах он оказался в десять раз дешевле вина и превратился в настоящий яд, продаваемый в забегаловках без столов и стульев. Врачи говорили о наркотическом воздействии и неадекватном поведении любителей, но «абсентье» смеялись им в лицо.
— Обидно, когда такая яхта гибнет, — сказал он. — В дрожь бросает!
В начале века швейцарский фермер, упившись абсентом, застрелил всю свою семью. И только после этого больше восьмидесяти тысяч человек подписали властям петицию с просьбой запретить напиток.
— Что, собственно, произошло?
Вслед за Швейцарией задумалась Франция. Накануне великой войны 1914 года в палате депутатов прозвучало, что «пьющие пиво тевтонцы истребят пьющих абсент упадочных французов», а на улицах появились плакаты, на которых грудастая немка в остроконечной каске варила абсент «для врагов».
— Мотор полетел. Ну, так говорил этот, бородатый. Он не успел поставить парус, как ветер выбросил яхту на мель. От удара сломалась мачта. Мы с братом все это видели. Ну, поплыли и вытащили их на досках…
— Со всеми все в порядке?
— Бороде не повезло. Стукнуло по руке сорванным такелажем…
После 1915 года «винное лобби» добилось запрета жидкого наркотика во Франции, в Германии, Бельгии, Италии, Болгарии, США.
— А как малыш?
Отто любил историю, и, казалось, не было ни одной страны и ни одной детали, которую бы он не положил на полку огромной «библиотеки», уместившейся в его темноволосой бюргерской голове.
— С малышом все нормально. Он замерз, так братишка отдал ему свой плед. Он, бедняга, так трясся, словно никогда не перестанет. Ей Богу! Парнишка сам дрожал от холода, однако держался стоически, словно сын первобытного племени при обряде инициации.
— Антонио, ты когда-нибудь пил абсент?
— Куда они поехали? — спросил я.
— А что это? — насторожился парень. — Это немецкое вино?
Он еще раз подозрительно окинул меня взглядом.
— А вы кто? Агент?
— Это ликер, похожий на вкус на то, что ты принес, только с наркотическими свойствами. Его долго запрещали к производству, а теперь понемногу возвращают в Европу. Абсент пьют в тесных французских ресторанчиках, где все так орут, что почти не слышат друг друга. А там, где он запрещен, подают похожий на него пастис с банановым сиропом или самбуку. — Отто посмотрел рюмку на свет. — В Греции есть узо с таким же анисовым вкусом. А в арабских странах — арак, который становится белым как молоко, если добавить в него льда. Но ваш «Варнелли» не уступает им всем, даже мягче и богаче оттенками.
— Я — частный детектив. И я ищу мальчика.
— Я пил только самбуку. Синьор объехал весь мир! А я не был нигде, кроме нашей дыры и окрестных деревень, — расстроился парень. — Вы, наверное, архитектор или художник, раз учились в школе Данте Алигьери?
— Бороду?
— Нет, малыша.
— Нет, я езжу по странам и продаю машины и химикаты для химчистки нового поколения — несу людям прогресс! А штаб-квартира нашей компании находится в Риме.
— Когда вы говорили о похищении, вы говорили… правду?
— Ездите по странам?
— Да.
— Антонио, я бы, как и ты, сидел дома, если бы его не разрушили. Не мотался бы по свету и не засыпал каждый день на гостиничных простынях, — признался Отто. — Но я не могу видеть железобетонную уродину, делящую Берлин на Запад и Восток.
— Так они не родственники? Они так сказали…
— Там, синьор, настоящая стена?
— А что они еще сказали?
— Настоящая. И возле нее маленькая нейтральная полоска земли, говорят, ночью на ней танцуют тени погибших перебежчиков…
— Борода говорил, что вы… что его ищут за наркоманию. Это правда?
— Каких перебежчиков? — снова не понял Антонио.
— Нет, я только хочу найти мальчика. Его отца вчера убили.
— Борода?!
— Представь, что твой Камерино разделили пополам. И на той половине остались родственники, друзья по школе, бывшие клиенты… и когда они пытаются перебежать к тебе, их расстреливают. А они просто не могут смириться с тем, что им больше не принадлежит весь Камерино!
— Возможно. Я не знаю.
— Бедные люди, я бы тоже не смог так жить, — покачал головой официант.
Паренек отошел, обменялся несколькими словами с братом и вернулся ко мне. Я встретил его вопросом:
— Мне пора. Ариведерчи, Антонио! — Отто положил на стол деньги.
— Что за тайны?
— Я всегда на месте, если понадоблюсь, — кивнул Антонио. — Вы меня огорчили историей про немцев, но знайте, теперь у вас в Камерино есть верный друг.
— Я хотел только уточнить у брата. Девушка сказала, что мы можем забрать плед в Петролеум-Сити, она должна его оставить у администратора отеля «Юкка Три Инн».
Отто улыбнулся и пожал парню руку. Он любил итальянцев с их детскостью, искренностью, порывистостью, забывчивостью и открытостью. Как говорится, для того, чтобы стать другом на севере, надо спасти человеку жизнь, а на юге достаточно дать прикурить.
По дороге к Петролеум-Сити я миновал целые поля буровых вышек и нефтяных скважин. Дальше на горизонте маячили ракетные установки воздушной базы Вандерберг. Сам Петролеум-Сити был провинциальным городком, который, благодаря внезапной конъюнктуре, растекся, минуя былые границы, целыми милями небольших усадеб, заледеневших в своей обыкновенности.
Отель «Юкка Три Инн» за пятнадцать лет, прошедших со времени отправления открытки, разросся. Он располагался на южной окраине городка и занимал три стороны небольшого квартала, замкнутого с четвертой стороны зданием концертного зала. Бегущие буквы на фронтоне над центральным входом рекламировали «бифштексы, омаров и музыку нон-стоп». Припарковывая машину у отеля, я слышал мелодию из вестерна, словно предсмертный стон гибнущего пограничного запада.
Дорогие светлые ботинки Отто утопали в дорожной пыли. Разрушенная церковь медленно приближалась к нему, а он медленно приближался к церкви. На улице было по-прежнему пусто, как бывает днем в маленьких итальянских городках.
Женщина-администратор была одета, словно пародия на ковбоя — яркая клетчатая рубаха и широкополая шляпа из искусственной кожи. У нее было красивое крупное тело, с которым она словно не знала, что делать, не смотря на годы практики.
Антонио оказался прав, местные устали жить среди остатков былой роскоши. Они ценили уникальные развалины церкви только в той мере, в которой она привлекала кошельки туристов.
— У вас никто не оставлял плед? — спросил я. — Мокрый?..
Сегодня церковь не интересовала никого, кроме Отто. Он достал из сумки фотоаппарат, сфотографировал ее с разных ракурсов. Зашел внутрь. Мягкая поступь его шагов не разбудила дремавшую у входа пожилую нищенку, отчаявшуюся получить от туристов монетку.
Она без улыбки окинула меня изучающим взглядом.
Отто не наведывался в Камерино с тех пор, как закончил школу Данте Алигьери. И с раздражением отметил, как сильно разрушилась церковь за эти годы и что никто не задумывается, насколько еще хватит ее руин, хотя бы для привлечения туристов.
— Это не вы одолжили Сьюзи плед, мистер.
Потом споткнулся, сел на груду обвалившихся кирпичей, снял ботинок и вытряс из него натиравший ногу камушек. А когда выходил, кашлянул. Нищенка открыла глаза и окутала его профессионально слезливым взором.
— Я этого и не утверждаю. Сьюзи тут?
Отто бросил монетку в ее жестяную банку от леденцов и вышел на улицу, чтобы сфотографировать церковь сзади.
— Нет, они поехали дальше… — она застыла с приоткрытыми губами, словно охваченная внезапным сомнением. — Я не должна была этого говорить! — Кто вам это сказал?
Его пьянили изысканная пустая улочка, невероятно красивый профиль развалин, горный воздух и анисовый ликер «Варнелли».
— Мистер Крендалл.
Но Отто стряхнул все это, как абсентовое наваждение, и тихо сказал самому себе:
— Лестер Крендалл?
— Отпуск закончился, предстоит увлекательное и небезопасное приключение!
— Да. Он хозяин отеля.
— Я хотел бы поговорить с ним.
— О чем?
Глава вторая