— Пусть тебя учат пилить и строгать в школе, на уроках труда. Уходи, а то еще поранишься. Мама будет меня ругать.
Яуберт пошел в спальню для гостей, промерил стену только что купленной рулеткой. Начертил на бумаге новый чертеж. Взял на кухне еще одно яблоко, сходил за дрелью и металлическими уголками. Оказывается, правильно он купил переходник — его у дрели не оказалось. Потом он отметил карандашом места для будущих дырок. Сообразил, что у него нет спиртового уровня.
Но снова ехать в магазин не было сил. Яуберт решил производить замеры не спеша, аккуратно, ориентируясь на угол комнаты. Он приступил к работе.
Просверлив все требуемые отверстия, он взял с прикроватной тумбочки Ларин переносной радиоприемник. Она всегда хранила запасные батарейки в ящике. Яуберт выдвинул ящик. Так и есть, батарейки до сих пор там. Он вставил их в приемник, включил. Покрутил ручку настройки и нашел Эр-эс-джи, канал на африкаансе. Двое комментаторов комментировали матч по крикету. Он отнес приемник в гараж, где собирался пилить доски.
Слушая песни на африкаансе, он снова погрузился в воспоминания. Его отец не любил крикет. Зато всегда следил за чемпионатами по регби. Регулярно смотрел матчи по телевизору. И ругал комментаторов, игроков и судью, если сборная Западной Капской провинции проигрывала. В перерывах и после матчей на поле всегда выходил оркестр и исполнял «бурскую музыку». Отец воспринимал музыку как сигнал: он вставал и отправлялся в бар. А Яуберту надо было раскладывать костер, потому что субботними вечерами они жарили мясо — устраивали брайфлейс. Иногда Матту приходилось допоздна подбрасывать в костер поленья и ветки, потому что женщин отец к огню не подпускал.
— Жарить мясо — мужское дело!
В детстве он любил бегать за отцом в бар. Ему нравилось, как там тепло, нравилась своеобразная атмосфера братства, добродушной дружбы. Он гордился отцом: все так его уважали!
Яуберт начал пилить. По лбу у него тек пот. Он вытер его тыльной стороной ладони, оставив на лице грязный след. Иногда жужжание пилы перекрывал голос комментатора:
«Перебежка Зели… Он у калитки… Локстон отбивает боулеру…»
Зели, восходящая звезда, в роли подозреваемого. Яуберт не спросил Гейл Феррейру, был ли ее муж знаком с Зели. Но был почти уверен, что она ответила бы отрицательно.
Три загадочных, необъяснимых убийства. Что может связывать женатого мужчину, гея и калеку? Общительного гетеросексуала, скрытного гомосексуалиста и любителя порнофильмов? Первый женат, второй холост, третий женат. Один бизнесмен, другой ювелир, третий безработный.
Между ними нет ничего общего.
Нет, общее одно — только то, что они никак не связаны между собой.
Убийца не оставляет следов. Он убивает без видимой причины. Мотив не прослеживается. «Почерк» не выявлен. Никаких ритуальных действий маньяк не совершает. Нападает рано утром или посреди ночи. Бьет наповал. Как он выбирает жертву? Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать? А может, он увидел человека в толпе и отправился за ним, потому что ему не понравились лицо или одежда?
Такое случалось и раньше. И в ЮАР, и за рубежом. Серийные убийства всегда вызывают повышенный интерес. О них охотно пишут в прессе, рассказывают по радио и телевидению. Начинается паника. Убийства будят в людях примитивный страх: маньяк вышел на охоту. Любой может стать его следующей жертвой… Полиция часто бывает бессильна, потому что в действиях маньяка не прослеживается четкой системы. Предотвратить преступление можно, зная систему, модель поведения преступника. У многих грабителей и убийц имеется собственный почерк. Или внятный мотив. Например, ревность. Или алчность. Но, если в действиях грабителя или убийцы нет системы или она есть, но подчиняется собственной, безумной логике, машина следствия буксует. Не на чем ехать дальше. Бензобак пуст. И двинуться дальше удается не сразу.
А если вдобавок за рулем сидит капитан Матт Яуберт…
Ему нужна тоненькая ниточка, зацепка, которая не растает, как дымка до восхода солнца, позволит на себя взглянуть. Хотя бы одна зацепка. Пусть мелкая.
Яуберт взял распиленную полку и понес в дом, собираясь примерить ее. Выходя из гаража, он услышал, что Зели принес своей команде еще одно очко.
22
Заведующий отделом новостей «Аргуса» листал субботний выпуск. Он искал темы, которые можно будет развить и в воскресенье, — новости, из которых выжали еще не все, что можно выжать.
Он листал газету начиная с последней полосы. На шестой полосе в глаза ему бросилась статейка под заголовком «Жительница Си-Пойнта выбросилась из окна».
Он не стал читать, потому что и так знал, о чем написано в статье. Он лично редактировал материал нового сотрудника.
«Тридцатидвухлетняя Карина Оберхольцер, секретарша фирмы „Петрогаз“, проживавшая в Си-Пойнте, на Йейтс-роуд, выпала из окна своей квартиры на тринадцатом этаже. Она скончалась на месте, получив травмы, несовместимые с жизнью.
Карина Оберхольцер жила одна.
По словам представителя полиции, криминала они не подозревают. „Мы считаем, произошел трагический несчастный случай“».
Заведующий отделом новостей перевернул страницы и стал читать вторую полосу, на которой разместили несколько статей по поводу маньяка с маузером. Посередине красовалась большая фотография капитана Матта Яуберта.
Тут у завотделом в голове, как говорится, прозвенел звоночек. Он придвинул к себе телефон и позвонил по внутреннему номеру. Ему пришлось долго ждать ответа.
— Здравствуй, Бренда. Пожалуйста, как можно скорее принеси мне одно досье из нашего архива. Меня интересует некий Матт Яуберт, капитан отдела убийств и ограблений. — Поблагодарив Бренду, он отключился.
Через восемь минут ему принесли коричневую папку. Завотделом торопливо отодвинул в сторону ненужные документы, открыл досье и начал листать. Скоро он облегченно выдохнул и извлек из папки пожелтевшую вырезку из «Аргуса».
Сжимая вырезку в руке, он отправился в отдел криминальной хроники.
— Ты в курсе, что его жена тоже служила в полиции и погибла, выполняя ответственное задание? — спросил он, протягивая репортеру статью.
— Нет, — ответила Женевьева Кромвель, поправляя пальцем очки. В противовес звучному имени, внешность у нее была неяркой. Ее трудно было назвать красавицей.
— Может выйти неплохой материал. На такие вещи публика всегда клюет. Прошло два года после страшной трагедии, но он по-прежнему на страже закона и порядка… и все такое.
Женевьева просияла.
— Да, — сказала она. — Наверное, он давно завел себе новую подружку.
— Не пялься так на меня, — предупредил заведующий отделом новостей. — Постарайся закрыть тему, чтобы конкурентам ничего не осталось. Возьми интервью у него, у его начальства, друзей, соседей. Почитай его досье, покопайся в его прошлом.
— Знаешь, а он славный.
— Я с ним незнаком.
— Он мне нравится. На снимке он такой застенчивый.
— Милая, хватит пускать слюни! Вперед!
— И симпатичный. Похож на такого большого плюшевого мишку.
— Ну надо же! — Завотделом новостей недоверчиво покачал головой и вышел, что-то ворча себе под нос. Но Женевьева ничего не слышала и не видела. Она сидела на стуле и мечтательно смотрела в потолок.
Прикрутить металлический уголок к стене удалось не сразу.
Яуберт вкручивал первый шуруп в просверленное им отверстие. Он вошел не до конца и решил помочь себе молотком, но после первого же удара по ручке отвертка треснула, а из недосверленного отверстия выпал пластмассовый дюбель. Заодно от стены отвалился солидный кусок штукатурки.
Хотя Яуберт не состоял в лиге сквернословов, он выразился так, что ему бы позавидовал признанный грубиян Гербранд Фос. Эмили, гладившая белье на кухне, хихикнула и прикрыла рот рукой.
В субботу вечером, в четверть шестого, Клуте из управления общественных связей позвонил начальнику отдела убийств и ограблений домой.
Барт де Вит играл в шахматы с Бартом-младшим. Он не рассердился на Клуте, так как безнадежно проигрывал.
— Полковник, извините за беспокойство, но мне только что позвонили из «Аргуса». Они хотят написать большую статью о капитане Яуберте. Потому что он ведет сразу два громких дела. Ловит маньяка с маузером и грабителя по кличке Солнышко. Хотят взять интервью у вас, у его подчиненных, у него самого. Интересуются его биографией, его работой — в общем, всем.
Первой мыслью де Вита было: репортеры что-то пронюхали.
А что, вполне вероятно. Он задумался. Репортеры иногда добывают сведения в самых неожиданных местах. Вот и сейчас что-то заподозрили.
— Нет, — ответил де Вит.
— Простите, полковник…
— Нет. Ни при каких обстоятельствах. Через мой труп!
Клуте приуныл. Он ждал, что полковник объяснится.
Но Барт де Вит ничего не говорил. Наконец Клуте сказал, что передаст его мнение руководству «Аргуса», и попрощался. И зачем он вообще согласился занять этот пост? Нельзя одновременно угодить и начальству, и представителям СМИ.
Он вздохнул и набрал номер репортера.
Яуберт с трудом вкрутил все четыре шурупа.
Потом он отступил на шаг и полюбовался своей работой. Дыры, откуда выпала штукатурка, не было видно. Карнизы висели вкривь и вкось. Он работал без уровня, на глазок, и потому замеры оказались приблизительными.
Наконец он вынес себе суровый приговор: он не рукастый. Ничего, как только на полках встанут книги, карнизы закроются. Эх, ужасно хочется курить. Сейчас бы пивка. Нет, пиво нельзя. Может, съесть грушу?
— Что с тобой происходит? — громко спросил он.
— Что, мистер Матт? — крикнула из кухни Эмили.
Барт де Вит-младший без труда выиграл партию, потому что мысли его отца блуждали вдали от шахмат.
Отец соображал с бешеной скоростью. Самое главное — известно ли журналистам о том, что Яуберт проходит курс психотерапии, а также о том, что его послужной список запятнан. И если да, то как они узнали?
Допустим, сейчас они ничего не знают. Трудно ли раскопать «жареные факты»?
Журналисты — как гиены, подумал де Вит. Они вцепляются в мясо и рвут и тогда шумно наслаждаются и высасывают костный мозг.
Знают они что-то или нет, а капитана Матта Яуберта лучше отстранить от следствия. В понедельник утром.
Задача не из приятных, но это входит в круг обязанностей командира. Иногда необходимо принести жертву, чтобы охрана правопорядка осуществлялась должным образом.
А оба дела он передаст Гербранду Фосу.
У полковника как будто свалилась с плеч огромная тяжесть. Он радостно улыбнулся и сосредоточился на шахматной доске.
— Шах и мат, — сказал Барт-младший и потер пальцем нос. Родимого пятна у него не было.
Яуберт отвез миссис Нофомелу на автовокзал в Бельвиле и вернулся домой. Он устал физически, очень хотелось помыться и поесть. Муки голода стали просто невыносимыми.
Он решил, что ему нужно как следует заправиться. И не фастфудом. Он пойдет в нормальный ресторан. Съест стейк, толстый, поджаристый, сочный, филе, которое тает во рту, а на гарнир возьмет…
Нет, лучше рыбу. Из-за диеты. Макрель. Большой жирный кусок макрели в сливочно-лимонном соусе. Нет, лучше морской язык. Его замечательно готовят в «Омаре» — жарят на гриле с сыром под грибным соусом.
Рот наполнился слюной. В животе урчало. Яуберт не помнил, когда в последний раз испытывал такой голод. Настоящий голод, когда немного кружится голова, когда остро реагируешь на запах еды, предвкушаешь удовольствие насыщения.
Он принял ванну, оделся и поехал в ресторан. Едва устроившись за столиком, он понял, что снова допустил оплошность.
И дело было не в том, что многие посетители косились на одинокого здоровяка. Просто все, кроме него, пришли не одни. За всеми столиками сидели парочки; они тихо переговаривались.
Яуберт быстро, не чувствуя вкуса, заглотал рыбу. Ему хотелось скорее уйти. Потом он поехал домой. Еще с порога услышал телефон. Неуклюже переваливаясь, подошел к аппарату, снял трубку.
— Алло. Капитан Яуберт?
Он узнал голос.
— Здравствуйте, доктор Нортир.
— Помните, я рассказывала вам о группе общения?
— Да.
— Завтра утром Клуб любителей оперы приглашает нас на прогон «Цирюльника». В одиннадцать, в репетиционном зале театра «Нико». Если хотите, приходите. Мы будем очень рады вас видеть.
Слушая ее певучий голос, он представлял себе ее лицо.
— Я… м-м-м…
— Не обязательно давать ответ сейчас же. Подумайте.
— Я занят, сооружаю книжный стеллаж.
Она как будто удивилась и обрадовалась.
— Вот не знала, что вы любите возиться с деревом!
— Ну… я вообще-то…
— Что ж, возможно, до завтра.
— Возможно. — Он попрощался.
Яуберт посмотрел на часы. Половина восьмого. Значит, не только у него свободен субботний вечер!
От этой мысли на душе полегчало.
23
Оливер Нинабер читал воскресное приложение к «Аргусу».
Он лежал в постели, рядом с женой. Жена читала женское приложение. Чтение воскресных приложений стало для них своего рода воскресным утренним ритуалом. Но начиная с позавчерашнего дня Оливер Нинабер читал газеты гораздо внимательнее обычного. Вот почему он обратил внимание на маленькую статейку, посвященную смерти Карины Оберхольцер.
Оливеру Нинаберу захотелось вскочить. Он не мог лежать без движения. Им овладело желание убежать. Подальше от того, что происходит. Как неудачно! Именно сейчас он так близок к цели, к осуществлению своей мечты. Все так хорошо шло — и у него самого, и в семье, и на работе.
И вот пожалуйста — маньяк с маузером и смерть Карины Оберхольцер.
В статье приводились слова представителя полиции: «Мы считаем, что произошел трагический несчастный случай». Нинабер не был согласен с полицией. Он серьезно подозревал, что смерть Карины Оберхольцер не была несчастным случаем. Как это произошло, он и представить себе не мог. Потому что трудно представить, чтобы…
Он снова почувствовал, что стало трудно дышать. Грудь словно сдавила чья-то гигантская рука.
Надо посоветоваться с Макдоналдом. И с Кутзе.
Вдруг его осенило. «Несчастный случай» с Кариной вполне могли подстроить и Макдоналд, и Кутзе. Макдоналд достаточно здоровый и крепкий; он мог выкинуть из окна женщину вроде Карины Оберхольцер одной рукой. Но зачем ему…
А Кутзе? Может быть, Кутзе? Нет. Бессмысленно как-то. Все бессмысленно.
Оливер Нинабер вскочил — резко, рывком.
— Что такое, милый? — спросила жена, массируя свой лоб — безупречно гладкий, без единой морщинки.
— Только что вспомнил… мне надо срочно позвонить.
— Ты никогда не отдыхаешь. — В голосе жены слышался не упрек, а восхищение. Потом она вернулась к своему воскресному приложению.
Оливер Нинабер зашел в кабинет и набрал рабочий номер Макдоналда. К телефону никто не подошел. Да ведь сегодня воскресенье, идиот! — выругал себя Нинабер. Завтра надо будет съездить в Хаут-Бэй. Надо все обсудить.
Ему стало не по себе. Как некстати! Как не вовремя!
Маргарет Уоллес воскресных приложений не читала. Особенно теперь, после гибели мужа.
Она лишь бегло проглядела первую полосу «Санди таймс», купленной матерью. Увидела репортаж о маньяке с маузером и маленькую фотографию Ферди Феррейры.
Маргарет Уоллес вышла в сад и села в кресло, держа в руке чашку с кофе. Теплые солнечные лучи как будто немного облегчали боль.
Где она видела это лицо?
Думай, велела она себе, думай. Тут нужна система. Начни с работы Джимми. Думай, и ты поможешь полиции найти мерзавца, отнявшего у нее Джимми. И может быть, ей станет чуточку легче. Если бы только знать, зачем кому-то понадобилось убивать Джимми… Кому понадобилось причинять зло — ему, ей, им?
Распилив все доски, Яуберт положил полки на карнизы, подвинул поровнее. Теперь предстоит самое приятное — расставлять книги.
У него были заняты не только руки. Он напряженно размышлял.
«Цирюльник»… Что еще за «Цирюльник»?
Название какой-то оперы? Да, наверное. Что-то он когда-то слышал. Почему он прямо не спросил у Ханны Нортир? От глупости, вот почему! «Доктор Ханна, растолкуйте, пожалуйста, тупому копу, что такое „Цирюльник“». Скорее всего, она посмеялась бы, и все. Зато он сейчас не мучился бы неизвестностью. Но люди — странные существа. Никто не любит сознаваться в собственном невежестве. Лучше лгать и притворяться, будто ты и сам все знаешь.
Если «Цирюльник» — опера, ему не хочется идти.
Из-за воскресной послеобеденной музыки. Когда он учился в старших классах школы, приходя домой, бывало, часами слушал радио. Тихонько, чтобы не потревожить родителей. Ему приходилось быстро переключать канал, если там транслировали оперу. Какая-нибудь толстуха визжала так, словно ее резали…
Одна полка вышла слишком короткой.
Эх, напортачил! Но почему, как? Он ведь так старательно все измерил. Значит, одной полкой меньше. Он не успеет доделать стеллаж за вечер.
Зато если он завтра пойдет в оперу, то увидит Ханну Нортир.
Насладится ее странной красотой.
Но ведь там будут и другие. «Группа общения». Сборище психов. Яуберт не хотел идти с ней в оперу в компании целой толпы бешеных овец. «А вот и доктор Нортир со своими пациентами! Здрасте, док. Ох, какая жалость! Гляньте-ка на того здоровяка со стеклянными глазами. Он, наверное, контуженый».
Вдруг он вспомнил Гриссела. Надо будет его… нет, не «навестить». Слово «навестить» тут не подходит. Надо его повидать.
Но тогда можно и…
Яуберт решил сходить на прогон (еще одно незнакомое слово, будь оно неладно), а потом съездить к Бенни. Если успеет.
Ханна Нортир, хмурясь, стояла в проходе репетиционного зала.
Яуберт сразу заметил, что она одета по-вечернему, и внутри у него все сжалось. На нем самом были серые брюки и черный свитер с эмблемой команды полицейского колледжа по плаванию. Под свитер он надел белую рубашку с малиновым галстуком. Она, в длинной темно-синей юбке, белой блузке и белых сандалиях, выглядела маленькой, стройной и беззащитной. Увидев его, она улыбнулась — на ее лице застыло странное выражение, потому что она продолжала хмуриться, даже улыбаясь.
— Больше никто не пришел, — сказала она и посмотрела мимо него в сторону входа.
— Вот как? — отозвался он.
О такой возможности он даже не думал. Яуберт стоял совсем рядом с ней, и ему было не по себе. Свитер немного жал ему в плечах. Он скрестил руки на груди. Ханна Нортир рядом с ним казалась совсем крошечной. Она, по-прежнему насупившись, смотрела на вход, потом намеренно подчеркнуто бросила взгляд на часы. Правда, Яуберт ничего не заметил.
— Сейчас начнут. — Ханна Нортир нерешительно топталась на месте. Она явно тоже чувствовала себя не в своей тарелке.
Яуберт не знал, что и сказать. Он разглядывал других любителей оперы, входивших в зал. Видимо, наряжаться было не принято. Он не увидел ни одного галстука. Ему показалось, будто все на них смотрят. На него и Ханну Нортир. Тоже мне парочка — красавица и чудовище.
Наконец она решилась:
— Пойдемте сядем.
Она зашагала по проходу впереди него. Зал был большой, почти такой же, как олимпийский бассейн, в котором он истязал себя по утрам. Места были расположены пологим амфитеатром; они шли снизу вверх, разделенные проходом посередине. На полукруглых ступеньках стояли кресла. Почти все места оказались уже заняты. Ниже, в центре, стояло пианино, несколько стульев и стальные пюпитры для нот.
Яуберт уныло разглядывал свои черные туфли. Забыл почистить! Жаль, что нельзя их спрятать! Ему казалось, что глаза всех зрителей прикованы к нему, к его жалким туфлям. И к его галстуку.
Наконец Ханна Нортир села. Яуберт опустился на кресло рядом с ней. Огляделся по сторонам. Никто не обращал на него никакого внимания. Все были заняты собой.
Признаться ли ей, что в опере он ничего не смыслит? Вдруг она захочет поговорить, и тогда он окажется в глупом положении. Наверное, надо предупредить ее заранее.
— Итак… — Ханна Нортир посмотрела на него и улыбнулась. Морщины на лбу уже не было. Хотелось бы и ему так же легко избавляться от огорчения, досады, обиды — так же быстро и полностью. — Именно вас я не ожидала увидеть, капитан Матт Яуберт!
Скажи ей! Признайся!
— Я…
В зал вошли несколько человек. Увидев их, зрители бурно зааплодировали. Прибывшие сели на стулья у стены за пианино. Один мужчина остался стоять. Аплодисменты стихли, и мужчина улыбнулся. Потом он заговорил.
Слушая высокий, напевный голос, Матт Яуберт улыбнулся. Похоже, музыковед нашел бы общий язык с Дрю Уилсоном.
Мужчина рассказывал о Россини. Голос у него был негромкий, но Яуберт хорошо его слышал. Он покосился на Ханну Нортир. Та зачарованно слушала.
Яуберт глубоко вздохнул. Пока все не так плохо, как он думал.
Выступающий говорил с воодушевлением. Яуберт начал слушать.
— А потом, в тридцать семь лет, Россини написал свою последнюю оперу, «Вильгельм Телль», — сказал докладчик.
Ха, подумал Яуберт. Значит, хищница-смерть не брезгует и плотью знаменитостей!
— В оставшиеся сорок лет жизни он не написал ни одной оперы — правда, некоторые считают оперой Stabat Mater. Надоело ли ему? Устал ли он? Или у маэстро просто иссякло вдохновение? — спросил мужчина и ненадолго замолчал. — Этого мы так никогда и не узнаем.
Значит, не умер, подумал Яуберт. Что ж, Россини чем-то похож на него. Они как братья. Нет, пожалуй, капитан Яуберт переплюнул композитора. Ему всего тридцать четыре, а он уже устал, и у него уже иссякло вдохновение. Неужели он, автор нетленного творения «Государство против Томаса Масена» и хватающих за душу трудов вроде «Дела насильника из Ораньезихта», больше никогда не раскроет классическое преступление?
Этого мы так никогда и не узнаем.
Или узнаем?
Докладчик тем временем перешел к «Севильскому цирюльнику». Яуберт несколько раз повторил название про себя, чтобы лучше запомнить. Ему не хотелось попасть в глупое положение, если Ханна Нортир затеет разговор о музыке.
— Любопытно, что итальянцы едва ли не освистали первое представление «Цирюльника» на сцене, — сказал докладчик. — Какое унижение должен был испытывать Россини!
Яуберт улыбнулся про себя. В самом деле, друг Россини, я прекрасно тебя понимаю. Уж мне-то известно, что такое унижение.
Докладчик начал пересказывать либретто. Яуберт не знал, что такое либретто. Он жадно слушал лекцию, впитывал каждое слово, искал подсказки, ключи. Наконец он пришел к выводу: наверное, либретто — то же самое, что содержание.
— В этом сезоне нам выпала большая честь принимать у себя известного итальянского тенора Андро Валенти, который будет исполнять партию Фигаро. — Докладчик с нежным голосом развернулся. За ним поднялся другой мужчина. Зрители зааплодировали, а Валенти поклонился. — Андро исполнит для нас каватину Фигаро, Largo al factotum. Вы все ее знаете.
Судя по тому, как аплодировали зрители, Яуберт понял, что каватина (очередная загадка) действительно хорошо известна и любима.
Он наблюдал за итальянцем. Певец, хоть и невысокий, оказался очень широкоплечим. Поза его была непринужденной, расслабленной; он стоял опустив руки вдоль корпуса и широко расставив ноги. К пианино присела молодая женщина. Они с итальянцем обменялись кивками. Итальянец улыбнулся, когда женщина начала играть. Потом набрал в грудь воздух…
Голос у Валенти оказался мощный. Как будто вдруг включили радио, только звук слишком громкий.
Слов Яуберт не разбирал. Итальянец пел на родном языке; часто повторялось одно и то же имя: Фигаро. Музыка была легкая, ритмичная, мелодия на удивление приятная для уха. А пел Валенти самозабвенно.
Яуберт смотрел на тенора как завороженный. Как он уверенно держится, как пылко и с какой легкостью поет! От звуков его голоса дрожал деревянный пол. Неожиданно Яуберт почувствовал себя виноватым. В пении итальянца ему как будто послышалось обвинение. Он попытался понять, в чем дело, но трудно было отрешиться от музыки, которая захватила его целиком.
Итальянец пел с наслаждением. Пение — его ремесло, хлеб насущный. Он хорошо делает свое дело и радуется, не сдерживаясь.
Как сильно он отличается от капитана Матта Яуберта!
В душу закралось подозрение. Не поэтому ли Ханна Нортир заманила его сюда? Может, оперная музыка — такая тайная, замаскированная терапия?
Он поневоле заслушался красивым голосом и сладкой, чарующей мелодией. В то же время музыка наполнила Яуберта непонятной тоской. Он сосредоточился на своих ощущениях, позволил тоске, безымянной и бесформенной, проникнуть в подсознание.
Его осенило перед самым концом. Ему тоже захотелось встать и запеть, встать рядом с итальянцем и прореветь: да, он тоже может испытывать эйфорию! Ему тоже хочется, чтобы жизнь бурлила в нем, как в огромном котле. Ему хотелось делать дело с полной отдачей. Он завидовал пылу итальянца, рвению, страсти. Он вспоминал те редкие секунды полной гармонии, когда кажется, будто жизнь смеется вместе с тобой. Он тосковал по жизни. Он устал и боялся смерти. Но… так соскучился по настоящей жизни! Когда публика зааплодировала, Матт Яуберт хлопал громче остальных.
Потом они пили кофе в ресторане.
— Вам понравилось? — спросила Ханна Нортир.
— Я совершенно не разбираюсь в опере.
— Чтобы что-то нравилось, не обязательно в этом разбираться.
— Да… я… — Яуберт прекрасно понимал, что беседует с психологом, мастером разговорного жанра. Он уронил голову на грудь, понурил плечи. — Вначале было замечательно. Но потом…
— Вы чувствовали себя как ребенок, который объелся конфетами?
Смысл ее слов не сразу дошел до Яуберта. Увидев его недоуменный взгляд, доктор Нортир объяснила, что она имеет в виду. Первая конфетка вкусная, сладкая, сочная. Но потом, когда сладкого оказывается слишком много, наступает пресыщение.
— Да, — кивнул он, удивленный, что она так хорошо его поняла.
— То, что вы испытали, называется сенсорной перегрузкой. Скажите спасибо, что слушали не Вагнера.
— Фамилия Вагнер мне смутно знакома, — заметил Яуберт. — По какому делу он проходил?
Оказывается, он не разучился острить! Как легко оказалось признаться в собственном невежестве и как радостно признавать ее первенство.
Ханна улыбнулась, и Яуберт возликовал. От него не укрылось, что она весь вечер думает о чем-то своем. То и дело она морщила лоб, хмурилась. В ней чувствовалась некая отстраненность — она как будто отдавала отчет в каждом переживании и в каждой реакции окружающих на нее саму. Наверное, подумал он, такова цена, которую она платит за знания, накопленные в голове. Каждая мысль соотносится с абзацем из учебника.
— Я дам вам послушать диск с записью «Цирюльника». Когда привыкнете к музыке, сумеете лучше ее понять.
— У меня нет проигрывателя.
Когда-то давно Лара купила музыкальный центр — дешевый. Какой еще они могли себе позволить на скромное полицейское жалованье? На нем неплохо звучали песни любимых групп Лары «АББА» и BZN. Иногда она включала звук на полную мощность, так что лопались барабанные перепонки, и танцевала в темноте, одна, а он сидел в кресле, любовался ею и знал: когда она закончит…
Его немного беспокоили соседи. Что, если они начнут проявлять недовольство? В то же время он не мог дождаться, когда ее энергия, получившая музыкальную подпитку, вольется в него. Потом, уже после ее смерти, Яуберт часто вспоминал те минуты, когда она, наполненная музыкой, вела его в спальню. Была ли она тогда с ним или представляла на его месте другого, идеального партнера? А может, муж был всего лишь орудием, помогавшим ей достичь цели? Она встряхивала головой; в черных волосах мелькали рыжие проблески. Яуберт вспоминал: глаза жены закрыты, на груди блестят капельки испарины, бедра двигаются быстро, ритмично. Она начинает постанывать, приближаясь к пику наслаждения. Ритмичнее, быстрее, быстрее… И вот она уже задыхается от счастья, и вот ей уже хорошо, она не ведает о том, что он любуется ею, задыхаясь от любви и благодарности за такое счастье, стараясь сохранить в памяти каждый миллиметр ее невероятно гибкого тела.
Ханна Нортир что-то сказала; он встрепенулся и покраснел. Оказывается, он настолько погрузился в собственные мысли, что не заметил, как приоткрыл рот.
Она поняла, что он ее не слушал.
— Я запишу. У вас есть магнитофон?
— Да.
— И телевизор. — Она считала наличие телевизора само собой разумеющимся.
— Нет, телевизора как раз нет. — Яуберт не собирался рассказывать, что подарил телевизор уборщице, потому что просиживал перед ним ночь за ночью, как зомби, смотрел одну американскую комедию за другой, перебегал с канала на канал, раздражаясь от назойливого, искусственного смеха за кадром. И все глупые истории всех глупых сериалов с собственной идиотской моралью словно пересказывали его собственную глупую, никчемную жизнь.
— Значит, вы не видели себя по телевизору в пятницу вечером?
— Нет.
Ему не хотелось, чтобы их свидание превращалось в сеанс психотерапии. Он сидит в ресторане с красивой женщиной. Как не похоже на вчерашний вечер! Очень не хочется уходить. Наверное, посторонние считают их парочкой.
— СМИ очень стараются отрабатывать свои денежки, — сказала она, и он понял, что ей тоже хочется избежать разговоров на профессиональные темы.
— Да. Как будто никаких других новостей просто не существует.
— Вы читали вчерашний «Бюргер»?
Яуберту показалось, что Ханна Нортир расстроилась. Ну что он за дурак. Нет у него ни музыкального центра, ни телевизора.
— Да, вчерашний читал.
— Думаете, убийца и грабитель — один и тот же человек?
Он глубоко вздохнул. Неуверенность в себе призывала закрыться, ответить сухо и коротко. Он боялся, что не сумеет обосновать свой ответ, боялся, что в очередной раз выставит себя дураком перед этой миниатюрной красивой женщиной.
— Сомневаюсь, — сказал Яуберт и заговорил — медленно, осторожно подбирая слова. Он рассказал ей обо всех трех убийствах, об их версиях, которые рассыпались на глазах, о единственном подозреваемом, которого пришлось отпустить. Понемногу он оживлялся. Поделился своими соображениями о логике поведения преступников, вспомнил кое-какие прошлые дела. По мере того как он говорил, крепла его уверенность в себе. Не все еще потеряно. Он по-прежнему достоин своего призвания. У него по-прежнему есть право существовать.
Ханна Нортир задавала вопросы умело, деликатно. Яуберт отвечал, объяснял, не сводя взгляда с ее лица. Какой у нее нежный овал лица, какая нежная, белая кожа! Глаза… Брови, то и дело сходящиеся над переносицей, мягкая линия подбородка. Она — само совершенство!
— Вы заметили, как расхваливают кассиршу из банка? Называют ее смелой, отважной героиней. Полная ерунда! По-моему, она просто оцепенела от страха и спугнула грабителя. Маньяка с маузером не так легко напугать. Чтобы убить человека с близкого расстояния из большого пистолета, требуется совсем другой характер. Да, иногда грабители оказываются и убийцами. Но наш грабитель — не убийца. Он клоун, паяц. Постоянно меняет маски, болтает. Я в это просто не верю.
— Вы не хотите побеседовать с криминалистом?
Яуберт настолько увлекся, что не сразу понял, о чем она говорит.
— С криминалистом, чьи слова приводятся в газете. А. Л. Босхофф уверяет, будто своими действиями убийца выражает протест против общества в целом.
Яуберт пожал плечами. О беседе с криминалистом он как-то не думал.
— Вам не кажется, что разговор с криминалистом поможет вам лучше разобраться в психологии убийцы?
Как ей объяснить, что для сдачи экзаменов на чин сержанта, а потом лейтенанта и капитана психологические познания ни к чему? Яуберта учили, как проводить допрос, как разыскивать нужные статьи в уголовном и гражданском кодексах, вести следствие. Когда все сходится, он берет ордер на арест и едет за преступником.
— Не знаю. Психология скорее по вашей части.
— Во всяком случае, вреда от этого не будет. В университете анализируют самые современные данные и результаты исследований. Они читают лекции студентам. Неплохо будет применить их теоретические выкладки на практике.
— Может, и неплохо, — согласился он.
Внизу дежурила та же медсестра, что и в предыдущий раз.
— Я пришел спросить, как сержант Гриссел, — вежливо и осторожно сказал Яуберт.
Глаза медсестры за толстыми стеклами очков казались огромными.
— Вчера вечером попросил, чтобы ему дали лекарство.
Похоже, сестра его простила.
— Можно его повидать?
— Сейчас он спит. Он даже не поймет, что вы приходили.
Яуберт поверил ей на слово. Поблагодарил и повернулся к выходу. На пороге остановился.
— Почему он раньше не принимал лекарство?
— Сказал, что он его не заслужил.
Яуберт стоял на пороге, смотрел на медсестру и соображал.
— Вы его родственник?
— Нет. Просто друг.
— Нам часто попадаются такие… пациенты. Они специально долго борются. С бутылкой. Думают, в следующий раз будет легче вспомнить, как тяжело было бросать.
— Спасибо, — механически сказал Яуберт и вышел.
Надо расставить книги на полках. И еще почистить туфли. Чтобы к завтрашнему вечеру они блестели.
24
Утром в бассейне оказалось много народу. Члены «бизнес-клуба» собрались в полном составе. Наверное, многие вернулись из отпусков.
Яуберт плавал без устали, не давая себе пощады.
Будь проклята диета! Вчера ночью он голодал. Может, голод обострила беседа с Ханной Нортир, а может, его утомило сооружение стеллажа? Но нет, он не станет есть еду, от которой толстеют, хотя ужасно хочется яйца вкрутую с майонезом, жареную картошку и сандвичи с яичницей и беконом из кафе. Он похудеет и утрет нос Барту де Виту, и докторше-диетологу, и психологу.
Зато он много курил. Как будто восполнял недостаток питательных веществ. Заглушал голод сигаретами. Вчера он курил «суперлегкие» без всякого удовольствия, одну за другой, пока во рту не пересохло и не появился противный вкус. Его беспокоило странное отношение к психологу Ханне Нортир. Может, он влюбился? С каких пор ты стал дамским угодником, Матт Яуберт? Не успел потерпеть неудачу с юной красоткой, как уже думаешь о следующей. Дон Жуан Яуберт. Куда подевались твои горе и боль? Ты и правда думаешь, что сумеешь сбежать от Лары?
Яуберт нарочно издевался над собой; одна его часть была зрителем, наблюдающим за тем, как течет его жизнь. Эта часть отпускала язвительные замечания и смеялась над владельцем видеомагнитофона и груды кассет. Давай, Матт Яуберт, посмотрим одну из них. Видишь, вот твоя покойная жена Лара. Она сидит за туалетным столиком и причесывается. Тебя не раздражает, как методично она проводит щеткой по волосам? Обрати внимание, как напрягаются мышцы на ее загорелых плечах. Смотри, как подпрыгивает ее грудь — голая грудь, которую тебе видно в зеркале. Она встряхивает головой и с досадой произносит:
— Матт, подумать только, мы все выходные проводим дома! Почему ты не хочешь идти в гости?
А вот и ты сам. Лежишь в постели с книгой на груди.
— Меня раздражает громкая музыка, — слабо возражаешь ты.
Лара разворачивается к тебе. Сколько в ней жизни, сколько огня! Вот как надо жить, вот каким надо быть. Всеми фибрами души чувствовать, переживать, выражать себя. Жить сегодняшним днем.
— Тогда я пойду одна. Бог свидетель, Матт, когда-нибудь я пойду в гости без тебя!
Конечно, все образы живут только у него в голове. Воспоминания о том, что было перед ее гибелью и после. Неужели демон, сочинявший либретто его страшных снов, пишет и жуткие сценарии, которые проворачиваются у него в голове?
Яуберт методично работал руками и ногами, плыл, не давая себе отдыха. Надо возместить вред от беспрерывного курения и заглушить страх, вызванный воспоминаниями.
Он проплыл больше, чем во все предыдущие разы. И ему стало немного легче.
У него на столе лежал отчет судебно-медицинской экспертизы. Он раскрыл его. Так и есть. Маузер-«черенок». Патроны старые.
Зазвонил телефон. Яуберта вызывал к себе де Вит. Он встал, захватил с собой отчет. Перед кабинетом де Вита стоял Гербранд Фос.
— Я хочу сначала перекинуться словом с капитаном Яубертом, — сказал Фосу де Вит.
Он пропустил Яуберта вперед, вошел сам и закрыл дверь перед носом у Фоса. Тот остался в коридоре.
— Капитан, поймите меня правильно, я ничего не имею против вас лично. Но дело маньяка с маузером выходит из-под контроля. В одиннадцать к нам пожалует начальник уголовного розыска. Он требует представить подробный отчет по делу. И еще журналисты. Раздувают панику, кричат об убийствах. Мой долг — защитить вас.
— Да, полковник?
— Капитан, боюсь, кто-нибудь проговорится. Люди остаются людьми даже у нас. Я намерен отстранить вас от дела до того, как они все пронюхают.
— Что пронюхают?
— Что вы посещаете психолога. Мы обязаны защищать честь мундира. Представляете, как накинется на нас пресса?
Де Вит говорил так, словно сеансы психотерапии — проступок, за который в ответе он лично.
— Полковник, я вас не понимаю.
Де Вит криво улыбнулся:
— Чего вы не понимаете, капитан?
— Каким образом журналисты пронюхают. Ведь о моем… лечении известно только вам, мне и психологу, так?