– Значит – пятеро.

Альв и Истома переглянулись…



В живых остался лишь один Найден – опять повезло. А может, снова получив удар по голове, он просто слишком быстро вырубился, так, что его сразу сочли мертвым? Четверым хазарским воинам – вооруженным слугам Вергела – повезло меньше. Вернее сказать, вовсе не повезло. Четыре остывающих трупа с колотыми ранами в груди лежали у подножия холма, зачем-то аккуратно уложенные лицами на восток. Один из них держал в мертвой руке желтый пергаментный свиток.

Хельги нагнулся, разжал скрюченные пальцы:

– Вргл хзр, – было написано рунами. – Хазарину Вергелу, – перевел ярл. Развернул свиток, бросил взгляд на Вергела:

– Читать?

Хазарин кивнул.

– «Если хочешь увидеть живой свою дочь, через десять дней зароешь на этом же месте сто кун», – прочел Хельги и тут же подсчитал: – Пять гривн серебром. Не очень-то большая цена… Похоже, здешние лиходеи еще не совсем потеряли остатки чести. До нитки не раздевают.

– Так она жива, слава Иегове! – До Вергела наконец начал доходить смысл письма. – Да я не пять… я десять гривн готов заплатить. Жива! А десять дней. Что ж, подождем…

– Да, пожалуй, – согласился Хельги. За это время многое можно придумать, хотя, вообще-то, можно и ничего не придумывать, а просто сидеть и ждать, ведь и в самом деле, выкуп за красавицу Халису потребовали невеликий. Однако не сумма выкупа насторожила Хельги, впрочем, может быть – и она тоже. Но самое главное – руны. Почему письмо было написано норманнскими рунами? Не хазарскими, не местным словенским письмом – глаголицей. Почему? Автор не знал словенского? Маловероятно.

Хельги чувствовал, как в голове его снова начинают шуметь барабаны… Все разрозненные образы, предположения и догадки постепенно сливались в единую картину… Автор письма – норманн, несомненно, норманн. И он знает, что в окружении хазарского купца тоже норманны. И даже, наверное, точно знает, кто. Более того, уверен! Скорее всего, это кто-то из Халогаланда, может быть, даже – если вспомнить найденную на берегу фибулу – из окружения Скьольда Альвсена. А уж Скьольд своей выгоды не упустит. Наверное, он направил в Альдегьюборг кнорр с товаром, и, может быть, даже не один. Затем кнорры перегрузили и вот… И вот зачем им эти нелепые десять дней! Халиса им и не нужна вовсе, это лишь предлог, чтобы на десять дней задержать караван Вергела. Да, похоже, все так. Но купец совершенно напрасно полагает, что его дочери ничего не грозит. Как раз наоборот. Она ведь похитителям не нужна, не нужен особо и выкуп. Скорее всего, Халису убьют, либо продадут в рабство, а несчастный Вергел… что ж, пусть сидит здесь все десять дней…

Пожалуй, следует ему помочь, хотя бы из-за Халисы, она-то здесь вообще ни при чем. А погибнуть может запросто. Все-таки придется попробовать выручить девушку. Так… Сначала надо установить точно, кто и как устроил этот налет. Не может же быть, чтоб никто ничего… С рыбаками переговорить, с артельщиками, с пастухами – вон, травы-то здесь какие сочные, наверняка где-то рядом выгон. А потом… Нет, даже не потом, даже – сейчас, поговорить с Найденом, если, конечно, он пришел в сознание…

Найден пришел в сознание. Правда, ненадолго, слишком уж силен был удар – на этот раз был пробит череп. С ним пытался говорить Кон-хобар Ирландец. Найден, с перевязанной окровавленными тряпицами головой, лежал на кошме в кормовом шатре и бредил:

– Снова они, снова… Это он их послал, он… Он не человек… Он приносит… Жертвы… Жертвы… Кровавые жертвы… Бедный Важен, бедный… Как он кричал! И этот… с окровавленными руками. И волки. Волки. Волки… Они воют… На все Перуново капище… Но нет! Нет! Эта жертва не Перуну… Князь… Князь… Жертва… Кром… Не знаю такого бога…

Ирландец вздрогнул и затряс Найдена за плечи с такой силой, словно хотел вытрясти душу:

– Как звали того бога, которому приносили в жертву людей? Кром? Да услышь же!

Найден неожиданно очнулся и внятно произнес:

– Кром.

И снова закатил глаза.

– Но кто, кто приносил жертвы? – Не отставал до крайности возбужденный Ирландец.

– Они… Те, что были в лесу… И князь…

– Какой князь?

– Киев… Князь… Дир…

Найден дернулся и впал в забытье, на этот раз уже не реагируя ни на что.

– Да кто, кто был в лесу?

Напрасно взывал к раненому Хельги. Тот больше не отвечал. Лишь Конхобар Ирландец дико шептал что-то, глядя прямо перед собой округлившимися глазами. Хельги прислушался.

– Бог Кром. Кром Клейх, древнее кровавое божество Эйрина. Я думал, он давно уже закончил свой страшный путь, однако… Однако, оказывается, ему до сих пор приносят кровавые жертвы! И где? В Киеве. Князь Дир… Это все неспроста. Я чувствую, чувствую злую силу Черного друида Форгайла, ярл!



– Вот тебе, белокожая сучка! На, получай! – Старший приказчик Вергела, круглолицый Имат, с оттяжкой ударил плетью по голой спине привязанной к мачте рабыни. Полетели вокруг кровавые брызги. Рабыня дернулась и застонала.

– А, кричишь? Кричи, тварь! – Имат с наслаждением ударил еще. – Такие же, как ты, белокожие, похитили Халису… Мою Халису… На же, тварь, получай!

Привязанная к мачте девчонка уже не стонала – выла. Спина ее быстро превращалась в бурое кровавое месиво. Остальные рабы в страхе смотрели на взбесившегося хазарина.

Услыхав крики, не раздумывая, вспрыгнул на борт ладьи проходивший мимо Хельги-ярл. Хоть и понимал умом, что негоже вмешиваться в отношения хозяина и собственности, тем не менее… словно что-то его подтолкнуло…

Хельги, подбежав к мачте, схватил хазарина за руку, вывернул… Плеть со стуком упала на окровавленные доски палубы. Имат скривился от боли и зашипел, злобно, словно оторванный от сметаны кот. С холодной улыбкой ярл положил руку на рукоять меча. Хазарин подхватил плеть и стрелой вылетел с ладьи.

– Кто ты? – Подойдя ближе, ярл приподнял за подбородок заплаканное лицо рабыни. Дрожащая от страха и боли девушка была почти полностью обнажена, лишь бедра прикрывала рваная грязная тряпка. Хельги всмотрелся. Белая, чуть тронутая загаром, кожа, растрепанные волосы по плечам, словно спелая рожь, глаза чистого василькового цвета, полные слез и надежды. Не эту ли девушку ярл видел тогда на улицах Альдегьюборга?

– Меня… меня зовут Ладислава, – сквозь слезы прошептала рабыня.

– Ладислава? – вздрогнув, переспросил ярл. – Где-то я уже слышал это имя…

– Что ты здесь делаешь, князь? – раздался за спиной молодого ярла хрипловатый голос Вергела. Из-за высокой костистой фигуры купца выглядывало перекошенное злобой лицо Имата.

– Я? Спасаю твою собственность, купец Вергел, – с усмешкой ответил Хельги. – Иначе твой сумасшедший слуга забил бы ее до смерти.

– Эта рабыня – собственность Имата, и он волен делать с ней, что хочет, – сухо произнес купец. – Если же уважаемому ярлу угодно что-либо, он может высказать это мне, и мы все уладим.

Хазарин неплохо говорил по-словенски.

– Уважаемому ярлу угодно, чтоб здесь не было никаких воплей. Они очень мешают размышлять о спасении Халисы, – резко заявил Хельги.

– О спасении? Но ведь за нее назначен выкуп?

– Напрасно ты веришь в это, купец. Я расскажу тебе все, но прежде прикажи своему слуге не бить больше своих рабынь.

– Он все исполнит. – Вергел строго посмотрел на приказчика. Тот посерел лицом, даже вроде бы словно стал ниже ростом. – Ты же поведай мне все, что узнал, ярл. – Хазарин повернулся к варягу. – Я и сам чувствую, тут не в одном выкупе дело…



– Что же вы там встали, входите? – увидев чью-то тень перед шатром, громко произнесла Халиса. В шатер, плотоядно улыбаясь, вошли Истома Мозгляк, Альв и мокроносый Лейв Копытная Лужа.

– Ну, кто будет иметь ее первым? – оглянувшись, вымолвил Истома на языке славян. – Ты, Альв? Или уступим молодому хозяину, хоть, говорят, ему больше нравятся мальчики-рабы?

– Первого же, кто дотронется до меня, сожгут, – ничуть не испугавшись, надменно произнесла пленница. – Остальных оскопят и продадут людям халифа, скопцы там ценятся дорого.

– Откуда ты знаешь словенский? – усаживаясь рядом со связанной девушкой, удивленно спросил Истома Мозгляк. Та ничего не ответила, лишь презрительно скривила губы.

«А хороша! – подумалось Истоме. – Хороша! И ведь, похоже, совсем не боится». Последнее сильно насторожило его. Мозгляк по опыту знал, что подобная смелость должна иметь под собой хоть какие-то основания.

– У вас на ладье полно лишних глаз, – соизволила пояснить Халиса. – И вы думаете, их не заставят говорить?

Истома сглотнул слюну. Не глупа, змея, не глупа! Эх, надо было убить ее сразу, там бы и закопали. Быстро и безопасно. А все Альв… Ишь, захотелось попробовать красавицу.

– Что? Что она говорит? – нетерпеливо выпытывал Лейв, а Альв Кошачий Глаз молчал, вожделенно пяля на красавицу маленькие бесцветные глазки.

– Она смиренно просит не трогать ее, – соврал Истома. – Обещает рассказать кое-что об отцовских делах. Думаю, неплохо будет послушать.

Не слушая его, Альв дернулся было к красавице. Истома тут же ухватил его за рукав туники:

– Разве я когда-нибудь советовал тебе плохое, Альв? – яростно шепнул он. Варяг кивнул, задумался…

– Завтра ты можешь иметь ее хоть всю ночь, – снова шепнул ему Мозгляк. – А сегодня надо воспользоваться моментом, задобрить ее и побольше вызнать.

– Хорошо, – уяснив суть идеи, кивнул Лейв. – Узнавай, что надо. А мы, пожалуй, придем завтра.

Натужно зевнув, он вышел на кормовую палубу. Потоптавшись, Альв Кошачий Глаз тоже последовал за ним. Повернулся и Истома Мозгляк.

– Не уходи. Сядь, – тихо произнесла Халиса, и Истома послушно опустился на кошму.

– Я слушаю тебя, ханум, – произнес он на родном языке пленницы. Та улыбнулась.

– Ты почему-то показался мне умней остальных, – сказала она. – Слушай же… Я хочу стать женой шада Хазарии. Главной женой. И ты можешь помочь мне в этом. Представляешь, какова будет награда?

– И как же я тебе помогу?

– Ты поможешь мне бежать. Наймешь в ближайшем селении лодку и людей.

Истома кивнул. Вот это женщина! Как она близка к нему по духу… Вот бы…

– Не бойся, я не обману тебя. Слишком мелким был бы обман.

– Что я получу сейчас?

– За мое спасение? – Халиса рассмеялась. – Часть серебра моего отца. Но не здесь, в Булгаре. Я умею быть благодарной. Ну, решайся же быстрее. Думаю, за нами уже скачет погоня. Они быстро догонят нас, ведь река петляет.

А ведь хазарка права, во всем права, подумал Истома. Особенно в том, что касается тайной части похищения. Да, всем этим слугам, гребцам, кормчим на роток не накинешь платок. Разболтают, обязательно разболтают. А если еще кого-нибудь и пытать будут… А им с Лейвом еще в Булгар плыть, а Булгар – это почти Хазария. Булгарский каган хазарскому подчиняется, это так. И не скроешься там нигде – земля незнакомая, народ чужой. Найдут, схватят – дело времени – а потом… Не очень-то хочется быть оскопленным, правда, этого пока не понимают соратнички. Глуповат Альв, да и Лейв этот – тоже не ума палата. У него, у Истомы, по здравому размышлению два выхода осталось: либо немедля бежать обратно в Белоозеро и дальше, до Ладоги… А бежать нельзя – тот, за кем велено следить, как раз в Булгар поплывет. А Дирмунд-князь, хоть и далек, да гневлив больно. Правда, и щедр, этого не отнимешь. Нет, возвращаться нельзя. Значит, один путь остается – тот, что предложила эта хитрая хазарская девка. Ну, умна, ну, хитра, ну, коварна!

– Вижу, ты уже решился, – улыбнулась Халиса. – Вечером обговорим все. Сейчас иди… Нет, постой… Поцелуй меня…

У Истомы задрожали колени. Это ж надо, он, Истома Мозгляк, лежит в жарких объятиях молодой хазарской красавицы, быть может, будущей царевны.

– Ну, хватит, хватит… – расхохоталась Халиса. – Моя девственность слишком дорогой товар, чтобы ею разбрасываться. Помни про оскопление.

– А как… как я найду тебя в Булгаре?

– А, ты насчет денег? – Халиса задумалась, потом сняла с левой руки синий стеклянный браслет, слишком дешевый, чтобы кто-то попытался его с нее снять. С силой разломив браслет пополам, девушка протянула половину Истоме:

– Будь у крайних рядов, там, где торгуют купцы халифата. Надень это на шею, мой человек найдет тебя…

Ночью к становищу каравана Лейва бесшумно подплыла лодка-однодеревка с двумя гребцами. Ее встречал сам Истома. Выбрался на топкий берег, прокричал по-утиному, махнул гребцам, затем обернулся. Легкая женская фигурка, закутанная в длинный плащ, выбежала из леса и проворно прыгнула в лодку, тут же исчезнувшую в ночи.

– Вот так женщина… – стоя на берегу, восхищенно прошептал Истома.



А лодка к утру вылетела к излучине, что за бобровой запрудой. Халиса велела гребцам держать к берегу. Место уж больно удобное.

– Для чего удобное? – переглядываясь, пожимали плечами гребцы но не спорили – уж слишком щедро было заплачено, да и еще обещано столько же.

Где-то на берегу, за ближайшим лесом, послышался стук копыт. Хазарка вздрогнула.

– Ну, вот, кажется, и они… По крайней мере, хоть не тащиться до Белоозера. Эй, гребцы, высаживайте меня на берег, сами – в камыши. Если махну, подплывете, если нет – плывите до Белоозера, там получите расчет.

Стук копыт приближался, еще миг – и из-за леса вылетели всадники. Остановились у излучины. Халиса разглядела всех: отца, Имата, красивого варяжского ярла…

– Эй, сюда! – замахала она руками. – Я здесь. Сюда же скорей!

Всадники прислушались и, увидев девушку, во всю прыть помчались к реке.

Глава 7

Песнь халисы

Как маски, тут девичьи лица,Спит смех на мраморных губах.И голубой огонь искритсяУ юношей на темных лбах.Герман Казак «Плот мертвых»
Август 862 г. Итиль-река

В урочище, что на правом берегу реки, на поляне, окруженной темными елями, горели костры. Темнело небо, по краям которого ходили мелкие неприметные тучки, сизые, как внутренности кобылы. Никто их покуда не воспринимал всерьез, да и не особо заметно было, за деревьями. Уткнувшиеся носами в песчаный берег, ладьи издали напоминали огромных водомерок с убранными на время лапами-веслами. От судов к поляне, громко переговариваясь, непрестанно сновали люди. Готовились к ночи – ставили шатры, настилая для тепла и мягкости лапник, конопатили износившуюся во время пути обшивку, варили сытную мясную похлебку, заправляя ее ячменной мукой. Примерно через трое-четверо суток – по словам Хакона – должно было показаться становище кочевников болгар, которое все по привычке именовали городом. Да и, собственно, как еще его называть, коли в тех местах, кроме Хакона, никто никогда не был. Да и Хакон-то побывал там лет двадцать назад и мало что помнил. Широкая река, называемая хазарами Итиль, неспешно несла свои воды на юг, и караван Лейва казался мелким и никчемным по сравнению с великой мощью реки, просторы которой вызывали невольное уважение даже у норманнов.

Усевшись у костра прямо на лапнике, начальники каравана тщательно подсчитывали товары, планируя возможную прибыль. Лейв Копытная Лужа, склонив голову набок, внимательно прислушивался к разговору. Говорили в основном Истома Мозгляк и старый Хакон, официальное доверенное лицо Скьольда Альвсена. Альв Кошачий Глаз, пока не очень стемнело, отправился на охоту, а остальные караванщики были не настолько важными людьми, чтобы с ними советоваться. Сам Лейв, слушая Истому и Хакона, время от времени глубокомысленно кивал головой. Он сообразил наконец, что начавшие уже местами подгнивать кожи следует продать болгарам. То же касалось и нескольких тюков подмоченного сукна, а также стеклянных бус, которые предпочтительнее было сплавить диким болгарам, нежели рассчитывать на удачу в Хазарин. Наибольшие споры вызывала судьба рабов – двух женщин и нескольких юношей, включая того самого мальчика, Карла, которого слуга Грюм почти каждую ночь приводил в шатер Лейва. Истома Мозгляк (хотя никто его вроде и не просил давать советы, кто он был-то – никто, но Лейв ему сильно доверял с некоторых пор) предлагал немедленно продать их болгарам, уж больно не нравился ему понурый вид живого товара, как бы не сдохли раньше времени. Хакон же противился этому, мотивируя тем, что чем дальше на юг, тем дороже ценятся светловолосые невольники.

– Дороже всего там ценятся скопцы, – устав спорить, усмехнулся Мозгляк. – Их можно выгодно продать людям халифа. Очень выгодно.

– Да, скопцы стоят раз в тридцать дороже обычных рабов, – соглашаясь, кивнул Хакон. – Их охотно берут евнухами в гаремы.

– Неужто, и в самом деле, так дорого? – усомнился Лейв. Видно было, что в голове его зарождалась какая-то идея. Он в задумчивости походил по лесу, снова вернулся к костру и несколько раз о чем-то спрашивал Хакона с Истомой. К костру при этом никого из остальных караванщиков не подпускали, даже верного Грюма, до ушей которого доносились лишь случайные обрывки фраз:

– …опасно… помрут, так что можем оказаться в убытке… надо просто крепче перевязать тряпками ноги и не давать поначалу пить…

Так ничего и не поняв, Грюм махнул рукой и поспешил к одной из ладей, где как раз раздавали промокшую муку. Неплохое дело вот так, на халяву, разжиться харчами. Зря радовался! Не успел он набрать и полплошки, как в небе загрохотало, и тут же налетел ветер, срывая шатры и раздувая пламя костров почти до самого неба. Небеса разверзлись – вот они, тучки! – и хлынул дождь, быстро перешедший в самый настоящий ливень, из тех, что налетают внезапно и так же быстро проходят, не оставляя после себя ни единого сухого места.

– Ну, только тебя и не хватало! – Прячась под раскидистой елью, злобно погрозил небу Истома Мозгляк. А дождь шел все сильнее, барабанил по кронам деревьев, заливал ладьи, куда старый Хакон отправил уже слуг – накрывать припасы. Самое ценное вытаскивали на берег и укрывали еловыми лапами, впрочем, помогало это мало – что на берегу, что в ладьях, повсюду было мокро, скользко и холодно. Ударил гром, такой силы, что, казалось, вот-вот лопнут перепонки в ушах. Сверкнула молния, поразив высоченную сосну. Вмиг, объятая пламенем, она с треском повалилась на землю, расщепленная на две половины.

Несчастные людишки, попрятавшиеся под деревьями, напрасно взывали к милости богов – ливень все не кончался, наоборот, усилился, так что за серой пеленой дождя стало не видно ни зги, лишь сполохи молний терзали фиолетовую мглу, да звуки грома и треск падающих деревьев заглушали истошные крики…

– Выпьем за дочь мою, Халису, и за тех, кто спас ее от позора и смерти! – напыщенно произнес Вертел, в очередной раз поднимая бокал. – Удачи тебя, ярл! Удачи и милости богов.

Хельги-ярл встал, поклонился, приложив руку к груди. Именно он настоял тогда на немедленных поисках пропавшей девушки, и, кто знает, если б не эта настойчивость, что бы случилось с ней? Да все, что угодно…

Сам купец, его старший приказчик Имат и доверенные дружинники Хельги в лице Снорри, Ирландца и Радимира вольготно расположились в хозяйском шатре, вкушая только что поджаренную на костре баранину, грецкие орехи в меду, халву и прочие яства, коими потчевал их благодарный хазарин. Шатер – впрочем, не один – располагался на большой красивой поляне, поросшей ярко-зеленой травой, небесно-голубыми васильками, синими колокольчиками, желто-бело-пурпурными фиалками, розовато-красным иван-чаем и еще целым сонмищем разноцветных цветов. Темнело вечернее небо, чистое, словно слеза младенца, ни одно дуновение ветерка, даже самое легкое, не раскачивало ветви склонившихся к самой воде ив, не тревожило листву на березах, даже травинки – и те не шевелились. Тишь. Не верилось, что всего пять дней назад бушевала гроза и желтые молнии пронзали лиловое небо, а ветер швырял в лица потоки воды и даже чуть было не перевернул одно из судов, спасли, слава богам и искусству кормчего Иосифа.

У одной из раскидистых сосен, что росли на самом краю поляны, на коленях стоял Никифор и, подняв глаза к небу, молился, испрашивая у Господа удачи и прощения за то, что бросил родную обитель.

– Господи, Иисусе! – с легкой улыбкой шептал он. – Я знаю, что не так достоин милостей твоих, как брат Константин, что отправился в здешние места два лета назад нести Твое слово заблудшим душам. Но все же… Но все же я никогда не желал никому зла… как не желают его и мои друзья, прости же их, Господи, за то, что они язычники, я же со своей стороны приложу все усилия, все старания и все терпение, какое только Ты ниспошлешь мне, аминь.

Поднявшись, он отряхнул колени от налипших иголок, оглянулся вокруг, восхищаясь открывшейся красотой, и с наслаждением вдохнул теплый, напоенный ароматом цветов, воздух. Брат Никифор – бывший раб, бывший пастух Трэль Навозник – казалось, в точности различал запахи самых разных цветов. Да и как было их не различить? Вот этот, сладковатый – клевер, пряный – иван-чай, немного горьковатый – чабрец, а вот и кислый щавель, а вот это… вот это… смолистая сосна и еще что-то… гниль, что ли… что-то тяжелое, мерзкое…

Монах обошел сосну и увидел забросанную ветками яму. Подошел ближе, нагнулся, откидывая ветви…

– О, боже! – в ужасе воскликнул он, отступая…

На берегу, напротив лодок, караванщики неспешно занимались своими делами, наслаждаясь тихим погожим вечером, а в шатре Вертела продолжался пир. Хельги-ярл не то что бы сильно опьянел от вина и меда, но чувствовал себя каким-то отяжелевшим, уставшим. Может, и на самом деле устал, что и немудрено. Снорри с Ирландцем тоже клевали носами, лишь один Радимир держался довольно бодро, то и дело разражаясь взрывами неуемного хохота.

– Где же ходит ваш друг? – поинтересовался хозяин.

– Какой друг? А, Никифор. Так он же монах. Ему нельзя пить. Поди, молится где-нибудь своему богу.

– Вот как? Молодец. – Хазарин одобрительно покивал. Он был иудеем, как и многие хазары вот уже в течение более чем полутора веков, со времен кагана Обадии. Особой строгости в вере Вергел не придерживался и, почитая Иегову, иногда даже приносил небольшие жертвы Тенгри-хану, старинному божеству неба. Впрочем, сам не очень строго соблюдая обряды, купец уважал это качество в других, даже и в иноверцах.

– Знаете, други, – подняв вверх золоченую чашу, широко улыбнулся Вергел. – Моя дочь просила меня дозволения спеть вам. – Он хитро подмигнул Хельги.

Услыхав это, молодой ярл оживился, а Снорри с Ирландцем и Радимиром радостно загалдели.

– Думаю, я позволю ей это, хотя, конечно, и поступлю против обычаев… Эй, Имат, сходи, позови Халису, она, уж верно, вся извелась в нетерпении.

Поклонившись, Имат бесшумно выбрался из шатра… Отсутствовал он недолго. Казалось, не прошло и мига, как, откинув расшитый узорами полог, в шатер вошла Халиса. На ней было длинное темное покрывало, падающее до самой земли, волосы схватывал узкий золотой обруч. Тенью следовавший за ней Имат нес изящный, напоминающий высохшую и отполированную тыкву инструмент с длинным грифом и тремя туго натянутыми струнами.

Халиса поклонилась, села, сложив по-турецки ноги, осторожно тронула струны, отозвавшиеся высоким звенящим звуком, и запела, мечтательно подняв глаза. Голос ее был приятен и нежен, а смуглые, украшенные золотыми браслетами, руки без устали порхали по струнам, наигрывая простую, но не лишенную приятности мелодию. Девушка раскачивалась в такт музыке, томно прикрывая глаза.

– Это песня о богатыре Булане и его возлюбленной, красавице Хануссе, дочери великого кагана Арпада, – нагнувшись к Хельги, прошептал Вергел. – Чтоб добиться руки Хануссы, Булан совершил тысячи разных подвигов. Но, пока он их совершал, Ханусса умерла, да и сам Булан, возвратившись, вскоре умер от горя.

Хей, Булан, хей!

– пела Халиса, и в черных глазах ее, казалось, навеки застыла грусть.

Мелодия постепенно становилась все быстрее, ритмичнее. Халиса вскочила на ноги, передала инструмент Имату, сбросила покрывало и закружилась по шатру, помахивая над головой руками. В узких зеленых шальварах, расшитых золотыми узорами, в облегающем лифе, открывающем плоский жвот, Халиса была столь прекрасна, что дыхание перехватило не только у Хельги. Ирландец и Снорри тоже попытались покачиваться в такт песне, только вот получилось у них это не очень удачно – опрокинули вазу с орехами и заляпали медом кошму. А Халиса все плясала, томно изгибаясь всем телом, и черные, с желтыми искорками, глаза ее неотрывно смотрели на молодого ярла. Наконец она утомилась и, выдохнув, села рядом с отцом…

А уходя, поманила за собой Хельги…

В ее шатре пряно пахло благовониями. Хельги вошел, опустился на мягкое ложе и почувствовал, как нежные руки Халисы взлохматили его волосы. Ощутив теплый запах женского тела, молодой ярл обнял девушку. Та не сопротивлялась, даже позволила снять лиф, обнажив дивной красоты грудь… но когда Хельги протянул руку к шальварам…

– Нет, – смеясь, покачала головой хазарка. – Не сейчас… и не здесь.

Разочарованный ярл готов был кричать. Готов был взять красавицу силой… как и поступил бы на его месте почти любой викинг, без всякой оглядки на последствия… Но Хельги сдержался. Обидеть женщину – низкий, подлый, неблагородный поступок. Это женщине позволительно обижать мужчин. Да и, в конце концов, Халиса ведь не его наложница и вообще еще девственна. А нарушить девичью честь – значит, опозорить не только девушку, но и весь ее род. Так поступают только нидинги.

– Как же тебе все-таки удалось бежать? – отстраняясь, спросил Хельги. Спросил просто так, лишь бы что-нибудь спросить. Он так и не знал толком всей этой запутанной истории, которую, Халиса, говорят, рассказывала.

– Это был местный народец, меряне, – с улыбкой пояснила хазарка. – Их вождь хотел взять меня замуж…

– Вот как? – удивился ярл. – А мне почему-то казалось, что к этому причастны мои соплеменники. Ну да, ведь задержать твоего отца – прямая им выгода!

– Ах, да… – досадливо отмахнулась Халиса. – Я их тоже помню. Несколько ладей. Но они, кажется, остались в Белоозере. Я больше не видела на реке караванов. Тихо! – Девушка прислушалась. – Кажется, отец идет. Беги! Нет, не сюда, во-он за то покрывало…

Выбравшись из шатра, Хельги направился к своим. Было темно – если б не звезды – хоть глаз выколи, как бывает в Халогаланде зимой или поздней осенью. Навстречу из кустов ломанулись вдруг две черные тени. Хельги схватился за меч…

– А вот, наконец-то и ты, ярл!

В свете звезд Хельги узнал Радимира. Рядом с ним, похоже, был Никифор. Да, он.

– А где Снорри с Ирландцем?

– Спят в шатре, не добудишься. – Радимир усмехнулся. – Слушай, ярл, тут такое дело… Никифор, скажи!

– Нет, – покачал головою монах. – Пойдемте, и увидите все сами…

Он быстро пошел к краю поляны, туда, где на фоне усыпанного желтыми звездами неба маячили черные кроны сосен. Хельги с Радимиром, придерживая мечи, последовали за ним.

– Вот… – Зайдя за сосну, Никифор указал куда-то вниз. – Жаль, вы не прихватили факел или огниво.

– Ну, кто не прихватил, а кто… – Радимир хлопнул по подвешенному к поясу огниву с тяжелой бронзовой ручкой. Наклонился, нашарив смолистые ветки, высек искру. Ветка вспыхнула ярким оранжевым пламенем.

– Смотрите! – кивнул Никифор.

Это были трупы. Юноши, почти что дети, кто-то убил их и, бросив в яму, прикрыл сосновыми ветками. А сколько крови вокруг! Бурой, запекшейся, пахнущей сладковато-пряно… Но что это?

Хельги наклонился ниже. Трупы были в таком состоянии, как будто их терзали дикие звери!

– Да они ж все оскоплены! – всмотревшись, прошептал Радимир. – Ну да… Видно, кто-то хотел с выгодой продать их, да, похоже, просчитался. Не всякому сделать такое под силу, тут опыт нужен и сноровка. Видно, они умерли от закипания крови… Страшная смерть! – Радимир поежился, да и Хельги почувствовал озноб. – Люди не должны умирать так. Даже рабы. Думаю, это сделали хазары или болгары, чтоб им подавиться собственными испражнениями.

– Напрасно ты обвиняешь в этом хазар, Радимир, – тихо произнес ярл. – Похоже, здесь поработали мои соплеменники. Что скажешь, брат Никифор?

Вздрогнув, монах подошел ближе, склонился над ямой.

– Кровавый орел! – выдохнул он. – Жестокая забава викингов.

– Да, кто-то хорошо поглумился здесь над мертвым телом. Оттачивал выучку? Или – не над мертвым? Впрочем, им уже все равно…

– Их надо закопать. – с твердостью в голосе произнес Никифор. – Я буду молиться, хоть, похоже, они и язычники. О, Господи, накажи тех, кто сотворил это.

– Думаю, не стоит будить остальных, – перебил его Радимир. – Пожалуй, мы справимся сами.

Хельги кивнул, погружаясь в неприятные мысли. «Кровавый орел». Здесь явно были норманны! И не так давно. Но почему же Халиса утверждала, что… Почему она сказала неправду? Зачем ей было лгать? Зачем?



А хазарская красавица Халиса в этот момент поила сладким щербетом Имата. Почему бы не приручить и его? Как почти приручила этого глупого молодого варяга. Как приручила хитрого славянина Истому. Именно поэтому Халиса и не распространялась о тех, кто на самом деле похитил ее. Зачем? А может, стоило бы сказать, чтобы, в случае чего, не вызывать лишних подозрений? Ну, уж как получилось – так и получилось. Даже и самым коварным и хитрым людям не всегда удается просчитать все ходы. И у них бывают проколы… А вот с этими троими – не должно! Славянин может пригодиться в Булгаре или даже дома: умен, хитер, коварен. Что же касается этих двоих, из них могут выйти неплохие любовники… После того, как удастся удачно выйти замуж. Халиса засмеялась, перевернулась на живот и, выпроводив Имата, уснула, крепко, без сновидений, как спят исключительно простые и честные люди. Виделся ей во сне древний небесный бог Тенгри и несчастный хазарский витязь Булан, почему-то с лицом молодого варяжского ярла…

Глава 8

Ладислава

Где звуки жизней дальних?Где он, поющий лес?Куклы в цепях кандальныхПод кривизной небес.Герман Казак «Куклы в сумерках»
Сентябрь 862 г. Булгар

Почему же, почему Халиса сказала неправду? Может, она просто не знала про других варягов? Да, скорее всего, так, и совершенно незачем подозревать девушку во лжи. А вдруг, вдруг… вдруг?

Вряд ли такие тонкие вопросы интересовали бы обычного варяжского наемника. Хельги же давно привык продумывать любые возможные последствия, вытекающие или даже только могущие произойти из, казалось бы, совсем уж мелких и малозначительных событий. Вот и на этот раз не успокаивался почему-то молодой бильрестский ярл, не давала ему покоя возможная ложь Халисы, не спал ярл, ворочался в расшитом хазарском шатре, думал. Допустим, все же – соврала хазарка. Тогда возникает вопрос – зачем ей это надо? Нет… Вопрос не совсем точный. Ведь вполне может статься, что Халиса просто выполняла просьбу отца. Но зачем это Вергелу? Похоже, что незачем, будем пока так считать. Значит, скорее всего, имеется здесь у Халисы свой собственный интерес. Какой? В той варяжской дружине есть ее хороший знакомый? И они вместе что-то замыслили, к примеру, убрать Вергела, а его богатства поделить. Могла на такое пойти купеческая дочка? А кто ее знает? Может, и могла. А может, и не могла. Но если могла, то что же, выходит, она сама же и организовала собственное похищение? Или все произошло случайно? Но тогда… Тьфу ты, совсем запутался.

Хельги вышел из шатра, поставленного на берегу, рядом с пристанью. Город Булгар, куда наконец-таки прибыли суда Вергела, располагался вовсе не у самой реки, а дальше, ближе к холмам, поросшим редким лесом, и бескрайним лугам-пастбищам, тянувшимися, говорят, до самой Камы-реки. На этих-то просторах и кочевали болгары – родственные хазарам племена, пытавшиеся создать свое отдельное государства. Пока с этим получалось плохо, хоть и платили проходившие мимо купцы десятину болгарскому вождю, да тот все ж таки подчинялся Хазарии, даже вынужден был отдать сына в заложники кагану и в гарем – дочь. К тому же не все болгары подчинялись единому правителю, были такие орды – сувар и баранджар, которые вообще никому не подчинялись. Об всем этом поведал ярлу Вергел еще вчера вечером, когда караван подходил к деревянным причалам Булгара – главного города (а фактически – просто напросто зимнего становища) кочевого народа болгар. Во-он он, Булгар, на холме, видны строящиеся укрепления, башни. Рядом с ними – шатры, кибитки, кони. Не очень-то много было населения в городе, да оно и понятно – не закончились еще кочевья, не пожухли сочные травы. Еще неделю, другую вполне можно прихватить, а уж как наступят заморозки, тогда все и откочуют в Булгар, где и теплее, и веселее, где многие уж и корма на зиму заготовили, ну, а кто не заготовил – купит, если есть на что. Если нет – конь, лук да стрелы – и к печенегам, грабить караваны да хазарские города. Глядишь, даст Аллах, и на сено заработать удастся!

Со стороны города вдруг раздался протяжный истошный вопль. Настолько пронзительный и неожиданный, что Хельги подумал было – там кого-то режут. Привычно положил руку на меч, прислушался…

– Это муэдзин, помощник священника, – подойдя сзади, пояснил Никифор. – Я видел таких в Никее. Болгары поклоняются Магомету, а не Иегове, как хазары. Что, тоже не спится, ярл?

Хельги молча пожал плечами.

– А я вот все думаю о недавней находке. О тех убитых оскопленных рабах, вернее, о «кровавом орле» на спине одного из них. – Монах поежился. – Это ведь работа кого-то из викингов.

– Но, кроме нас, здесь нет ни одного викинга! – воскликнул Хельги. – Или они все-таки были здесь раньше?

– Быть может, они отплыли лишь только вчера, ярл! И я бы дорого дал, чтобы знать наверняка – кто они такие и какой пакости можно от них ожидать…

Ярл усмехнулся:

– Я бы хотел это знать не меньше тебя. И еще одно хотелось бы вызнать – солгала или нет дочь Вергела?

– О том, что ее украли меряне, а не чужие викинги?

Хельги кивнул.

– Ну, об этом мы, пожалуй, никогда не узнаем, – засмеялся монах. – И еще хочу попросить – не называйте меня монахом, этой чести я пока еще не заслужила – я всего лишь скромный послушник.

– А велика разница?

– Как между ярлом и бондом, – серьезно ответил Никифор.

Негромко переговариваясь, они прогуливались вдоль пристани, осторожно обходя еле заметные в темноте торговые ряды и шатры, на всякий случай окопанные рвами. Кое-где, перед особо большими и пышными шатрами, путь им молча преграждали воины – в таких местах приходилось поворачивать обратно или обходить эти места у самой реки. Светила луна, большая, ярко-желтая, круглая, словно огромный ромейский солид. Никифор посмотрел на множество ладей, покачивающихся на мелкой волне и причалов, перевел взгляд на луну-солид и вдруг, что-то вспомнив, спросил:

– Могу я занять у тебя немного серебра, ярл?

– Серебра? – Хельги чуть не споткнулся. Вот уж от кого он не ожидал такого вопроса, так это от этого упертого ромейско-ирландского монаха… вернее, послушника.

– Ты знаешь, я никогда не просил, мне просто не нужны суетные вещи, но… – взялся было путано объяснять Никифор.

– Вот что, парень, – перебил его ярл, которого разобрало чисто детское, мальчишеское, любопытство. – Ну, на самом деле, на что монаху серебро?

– Я просто… просто хочу выкупить у хозяйского подручного Имата одну рабыню, Ладиславу, ты ее знаешь…

– Конечно, знаю. – Хельги кивнул. – Только Имат ее тебе не продаст, уж больно красива девка – выгодный товар, даже у меня серебра не хватит. Я вот как-то пытался договориться… Постой-ка! – Ярл хлопнул себя рукой по лбу. – Помнишь, как именно украли Халису, ну, хозяйскую дочку?

Никифор наморщил лоб:

– Ну, да. Помню. Только смутно.

– Ты должен помнить, что тогда погибло четверо воинов из охраны Вергела и случайно – случайно! – уцелел Найден, которого пришлось оставить в Белоозере. Я надеюсь, что он там благополучно выздоровеет и с попутным караваном доберется обратно в Альдегьюборг. Так вот, Найден обмолвился в бреду, что в числе нападавших были те же люди, что пытались похитить девушек на берегу Волхова, те, кто похитил вот эту самую Ладиславу! А раз так, то и она должна знать нападавших. Ну, по крайней мере, хоть как они выглядели. О, боги, как же это раньше мне не пришло в голову! Завтра же поговорим с Ладиславой, когда Имат с купцом уйдут на торжище. И – я думаю, мы еще нагоним тех викингов – Ладислава нам тогда очень пригодится… Очень. Слушай-ка, Никифор! А тебе зачем эта девушка? – прищурив глаз, Хельги лукаво посмотрел на послушника.

Тот не отвел взгляда.

– Я хотел дать ей свободу, – твердо заявил он. – С попутным караваном русов она бы смогла добраться до Белоозера, а там разыскала бы Найдена, вместе бы что-нибудь и придумали.

– Опасная затея для молодой девушки!

– А лучше остаться рабыней?

– Безопасней! Ты что, Никифор, вчера родился? Хочешь выкупить девчонку из одного рабства только для того, чтобы ввергнуть ее в другое? Ты же сам прекрасно знаешь, что в пути с нею может случиться именно так, если не хуже! Да и… по крайней мере, сейчас ей здесь не так уж и плохо: рабынь не заставляют работать, хорошо кормят и не бьют. А если этот недоношенный тролль Имат опять пустит в ход свою плетку, ему придется иметь дело со мной, и он это знает.

Никифор опустил голову и замолк. А что скажешь? Молодой, но уже весьма опытный, ярл был полностью прав.

– Ладно, придумаем что-нибудь. – Хельги хлопнул приятеля по плечу. – И в самом деле, зачем такой красивой девчонке быть рабыней какого-нибудь вонючего хазарина? Уж куда как лучше быть второй или третьей женой викинга, на первую она по младости лет не потянет. Да-а-а… Красивая девушка Ладислава…

Хельги вспомнил свою первую встречу с ней, там, в Ладоге. В числе других девчонок Ладислава сговаривалась идти на тайные пляски. Нежное смеющееся лицо, чуть тронутое загаром, волосы цвета спелой ржи, длинные ресницы, глаза, как огромные васильки… И багровые полосы на золотистой, чуть тронутой мягким загаром, коже! Следы плетки Имата. А ведь эта Ладислава чем-то напоминает Сельму, жену. Такие же тонкие черты лица. Волосы у Сельмы, пожалуй, чуть светлее, а глаза, наоборот, более темные, похожие на воды фьорда в солнечный день. Сельма… Хельги ощутил вдруг прилив сильного нежно-щемящего чувства, приятно-грустного, как бывает, когда вспоминается что-то хорошее, далекое и, увы, безвозвратно прошедшее. Правда, Сельма вовсе не относилась к разряду безвозвратно прошедшего, ведь она была законной женой и, в отсутствие Хельги-ярла, законной хозяйкой Снольди-Хольма и сопредельных земель. И матерью маленькой Сигрид. У знатных викингов бывает несколько жен, но Хельги до сих пор не испытывал никакого желания ввести в дом кого-то еще. Он любил одну женщину – Сельму. Одну. Но, кто знает, быть может – пока?

Где-то рядом, за ивой, хрустнула ветка.

– Кто там? – схватился за меч ярл. Ответа не последовало.

– Брось. – Никифор махнул рукой. – Кошка или собака, да и вообще, у «сытных» рядов много всякого зверья кормится.

Вложив меч в ножны, Хельги-ярл осторожно осмотрелся и, не заметив ничего подозрительного, вслед за Никифором последовал обратно к шатрам. Золотая луна, похожая на ромейский солид, мягко светила им в спину.



Бесшумно раздвинулись ветви ивы. Освещенное луной, показалось меж них скуластое лицо приказчика Имата. В раскосых глазах его горел стойкий огонь ненависти. Дождавшись, когда варяги уйдут, он быстро прошел вдоль пристани и, подойдя к становищу Вергела, скрылся в шатре Халисы.

Красавица не спала и ничуть не удивилась столь позднему гостю, видно, давно поджидала его. Чуть приподнявшись на ложе, вопросительно взглянула.

– Все сделал, как ты сказала, повелительница! – безуспешно пряча азартный блеск глаз, низко склонился Имат. – Только вот… – Он виновато развел руками. – Они говорили по-своему, и я ничего не понял.

В темных глазах девушки зажглись искорки гнева.

– Но я запомнил несколько имен, из тех, что они называли, – поспешно добавил Имат. – Вертел и… Ладислава.

– Ладислава?

– Так зовут ту девушку, рабыню, что я купил в…

– Ага… Я давно хотела узнать о ней. Так это, значит, твоя рабыня? Это именно ее защитил молодой варяг от твоей плети? Она красива? Не отвечай! Знаю, что красива… Вот что. Завтра же, как можно раньше, поведешь ее на торг здесь, в Булгаре!

– Но, моя госпожа…

– Поведешь. – Хазарка сурово сдвинула брови. – Там, ближе к болгарским вежам, торгуют люди пророка Мохаммеда. Продашь девку им… Но не сразу. Если не встретишь прежде одного человека – низенького, плюгавого, зовут Истомой.

Имат чуть не поперхнулся слюной, хотел тут же сказать, что хорошо знает плюгавца Истому по совместным ладожским делам. Однако дочь Вергела не дала ему раскрыть рот. Вытащила откуда-то обломок синего стеклянного браслета.

– У Истомы будет такой же на шее. Так ты его и узнаешь.

Имат кивнул – еще бы не узнать.

– Передашь девчонку ему. Без всяких денег. Скажешь – от Халисы. Он знает…

– Но, госпожа…

– Я с тобой рассчитаюсь. И знай, – Халиса улыбнулась, да так, что от этой улыбки сердце несчастного приказчика чуть было не выпрыгнуло из груди, – знай: чтобы изведать моей любви, тебе, Имат, осталось ждать совсем немного.

– О, госпожа! – Имат рухнул на колени, целуя замшевые туфли знойной красавицы.



С утра, когда утряслась сутолока, всегда стоящая у пристани перед началом торгов, Хельги, прихватив с собой Никифора и Радимира, отправился к той ладье Вергела, где в специально сколоченной клетке томились невольники, в основном – девушки.

– Где Ладислава? – отстранив стражника, поинтересовался ярл.

– Ладислава? – Стражник принялся что-то путано объяснять на ломаном словенском. – Она. Туда. Идти. Торг. Торг.

– С утра пораньше продавать увели Ладиславу! – крикнула из клетки какая-то изможденная женщина. – На торжище.

– Продавать? – удивился Хельги. – С чего бы это? Ведь гораздо выгодней сделать это в Хазарии. А ну-ка, поспешим, быть может, еще и успеем.

Друзья прибавили шагу.

Кажется, не было на свете такого товара, что не продавался бы здесь, на торжище, начинавшемся у самой пристани и тянувшемся почти до самого становища-города. Меха – беличьи, куньи, соболиные – браслеты из цветного стекла, и побогаче – серебряные и золотые, искусно украшенные изящным рисунком из тоненьких проволочек – сканью, такого же рода ожерелья с изображениями волшебных птиц и зверей, металлические бляшки, подвески, замки – все это были изделия из Ладоги и Белоозера, даже попадались и из Бирки, и из Фризии – но, оттуда, в основном ткань – хорошее, крепкое сукно – тонкая шерсть, стойкая краска – это вам не черникой плащи красить, что враз выцветет, нет, плащ из фризской ткани издалека видно – легкий, прочный, изящный, такой плащ и от дождя прикроет, и обогреет в холод, а в жару даст прохладу, потому и ценится – несколько рабов смело можно просить за подобную вещь, а уж с десяток полновесных серебряных дирхемов – ногат – и подавно. Торговали всем этим меньше ладожские купцы – у тех уж сезон к концу подходил, расторговались давно, теперь вот в обратный путь собирались, а больше – болгары. Из тех, кто арабских да хазарских конкурентов-торговцев разными глупостями про ладожских людоедов пугает, а сам тишком торгует, да за сезон не один раз в Ладогу сплавает. Да и хазары, из тех, что не пугливые, вроде Вергела, часть товара не прочь были здесь сбыть – кто знает, как оно еще в пути придется, вдруг да на мель какая ладья сядет, иль нападут на стоянке злые всадники печенеги – проклятье Хазарии – хоть и одного с болгарами да хазарами роду-племени, на одном языке говорят, одних богов когда-то имели. Ну, да теперь поразошлись пути-дорожки, хазары – к иудаистской вере склонились, болгары – в пику им – к мусульманству, одни печенеги старой веры не потеряли. Ну, до Булгара, слава Аллаху, пока печенежские орды не добрались, больно уж лесов по пути много, не как в Хазарии – степи.

Ближе к частоколу и белым болгарским шатрам-вежам тянулись низкие прилавки багдадских купцов. Сами купцы – в основном смуглые крючконосые, но иногда попадались и голубоглазые светлобородые люди, ничем не отличающиеся от викинга или славянина – скрестив ноги, сидели за прилавками на специальных помостах. Продавали яркие блестящие ткани, богато расшитые золотом, серебряную и золотую посуду, украшения, пряности и фрукты. Чуть поодаль от них прислонился к березе Истома Мозгляк с обломком синего стекла, привязанным к бечевке на шее. Стоял он тут уже третий день – так для себя решил, уж больно число для него счастливое до сих пор было. И родился-то он со второго дня схваток на третий, и третьим сыном в семье был, единственным потом и остался, остальные все померли. В общем, счастливое число. Потому и не стал Истома отправляться вчера по утру с караваном Лейва Копытной Лужи. Предупредил только Альва, что есть, мол, дела в Булгаре на день. Ладьи потом нагонит, конно – и о коне уже договорился с Сармаком, болгарином местным, что у пристани ошивался артельщиком. Вот и маячил теперь у березы, сам себе не в силах признаться, что, по всему видать, одурачила его коварная хазарская девка. Ух, змея черноглазая. Ладно, постоять до полудня, а потом уж искать Сармака… С которым он не только о лошадях договорился, но и кое о чем другом, что посторонним покуда знать не надобно. Впрочем, о том после…

– Здрав будь, Истома-хакан! – Вздрогнув, Истома Мозгляк обернулся. Надо же – Имат, приказчик хазарского купчишки Вергела. Малоприятная встреча. И чего он тут трется? Здесь ведь и ладожских много. Как бы не вылезла наружу тайна пожара да девок. Впрочем, там одна девка была. А если этот косоглазый хазарин будет болтать языком или требовать за молчание мзду? Что ж, потребует – получит. Нож под третье ребро!

– Вот. Велено передать, Истома-хакан. – Имат с усмешкой вытащил из привязанной к поясу калиты… синий обломок браслета.

– Халиса? – настороженно переспросил Мозгляк.

– Она, – кивнул хазарин.

– Ну, тогда что стоишь? Давай гони монеты, Имат-хан, да побыстрее, мне торопиться надо.

– Нет монет. – Имат поцокал языком.

– Что?!

– Есть гораздо лучшее… – Приказчик кивнул за прилавки, где, на небольшом холмике у зарослей вербы, под охраной двух стражей Вергела стояла юная злотовласая девушка, бледная, как смерть.

Истома нахмурился. Вот, значит, как расплатилась с ним Халиса. Ну, змеища! Не входило в его планы возиться с рабынями, ох, не входило… Ну, да что ж. Дареному коню в зубы не смотрят. Могла ведь хазарка и вообще ничего не дать, и зачем только он, Истома Мозгляк, ей поверил? Глаза, что ли, темные околдовали? А ведь и впрямь, выходит, околдовали! Ну, делать нечего…

– Ладно. Веди, показывай свою девку.

Истома узнал ее сразу, глаз наметан был. Хмыкнул – бывают же совпадения! Впрочем, пока шел – подумал – и особо теперь не бранил Халису. Вроде как не за что было. И в самом деле, если разобраться – у рабыни, даже самой красивой, в Ладоге – одна цена, здесь, в Булгаре – совершенно другая, а уж в Хазарии, где-нибудь поближе к теплому морю… Такая красавица-златовласка – а что девчонка красивая, Истома заметил еще тогда, в лесу – целое состояние может стоить, если умело продать купцам халифата. Они возьмут, точно возьмут, и возьмут дорого, очень дорого… правда, если девка не порченая.

– Она девственна? – оглядев невольницу с ног до головы, Истома сорвал с ее груди рубище. – Давай-ка, проверим…

Пунцовая от стыда, Ладислава закричала, но тут же умолкла, получив хорошую оплеуху. Оттащив рабыню за кусты, подальше от нескромных глаз, стражники, по приказу Имата, повалили ее на траву. Содрав остатки одежды, Истома деловито помял девичью грудь – ничего грудь, упругая, стоячая, с горячими твердыми сосками, правда, не очень большая, ну, да не беда, найдутся и на такую охотники. Провел руками по животу – плоский, мягкий. Проник ниже… Девушка застонала. Действительно, девственница.

Встав, Истома довольно потер руки. Рядом тяжело дышали Имат и его воины. Нащупывая за поясом кинжал, Истома подозрительно покосился на них. Как бы чего не вышло, ишь, как дышат, жеребцы. Да и сам он не из камня, правда, себя контролировал, знал – о будущем надо думать, о будущем! Лишний кусок серебра или золота – они ж никогда не помешают. За такую девицу подобных кусков отвалят изрядно. Только бы довезти. А для похоти – мало ль в караване Лейва рабынь, правда, уже порченых, для честной торговлишки непригодных.

– Ну, что встали? – невежливо обратился Истома к хазарам. – Проваливайте. Хозяйке – нижайший поклон.

Проводив их долгим взглядом, Истома взглянул на плачущую девчонку.

– Не реви, дура, – как мог, утешил он. – Скоро, может, каганшей станешь! Или даже любимой женою багдадского князя – халифа!

– Не хочу я каганшей… – еще пуще зарыдала Ладислава. – Я домой хочу…

Неожиданно быстро она вскочила на ноги и бросилась бежать. Истома догнал ее в три прыжка, заломил руку, бросил на землю… Хотел было пнуть, да сдержался – нечего собственное богатство портить. Надавал по щекам оплеух, да и сказал только: «Пойдем!»

Руки связав, потащил за собой, знал – куда. В то место за леском, укромное, где не так давно стояли становищем восточные купцы – торговцы живым товаром. Подвел поближе, к дереву привязал. Не поленился, самолично откопал яму, нашел, что искал – белое, мягкое, окровавленное, уже чуть попахивающее гнилью. Поднес к самому носу невольницы:

– Знаешь, что это такое?

Та покачала головой.

– Девичья кожа. И сдирали ее с живой. Больно уж упрямой оказалась девица. – Истома усмехнулся, вспомнив, как самолично проделывал подобную процедуру, будучи стражником при караване знаменитого сирийца Али-бея. Да, поносила судьба по земле-матушке. И сейчас с этой вот златовласки стащить смог бы, кожу-то, да вот только будущего серебра-золота жалко. А уж что-что, а серебро-золото Истома считать умел.

Девчонка побледнела, вот-вот сомлеет.

Истома еще раз сунул ей подгнившую кожу к носу:

– А мясо муравьи сожрали. Уж и мучилась, бедная. А и поделом: не будь упрямой. Показать кости?

Белая, словно снег, Ладислава в ужасе завертела головой.

– Ну, как знаешь. – Истома двумя пальцами взял девушку за подбородок. – Знай, девка: будешь покорной – будешь в неге, никто тебя и пальцем не тронет, а невинности только в гареме лишишься и, кто знает, ради красоты твоей, не сделает ли тебя халиф или каган главной женой? Тогда все пред твоими ногами ползать будут. А будешь дурить – смотри… Видела, что с непокорными дурищами бывает. Ну, так как, сама пойдешь или подогнать?

– Сама, сама… – закивала девушка, в васильковых глазах ее читался дикий ужас.

Довольный проведенной беседой, нарочно не оглядываясь, Истома Мозгляк зашагал к пристани. За ним, изо всех сил стараясь не отставать, поспешала невольница Ладислава. Не доходя до пристани, они свернули к лесочку, где, как и договаривались, поджидал их угрюмый болгарин Сармак со свежими лошадьми.

– Ну, как, Истома-хакан? – увидев идущих, осклабился он. – Получил дэвюшку? Хе-хе… Теперь у тебя одна задача – девственность ее сохранить до Итиля. Задача трудная, вах! Только мы тебе сможем в этом помочь, только мы… Так исполнишь, о чем договаривались?

Истома кивнул.

– Тогда скоро увидимся. – Стегнув плеткой коня, Сармак скрылся за лесом.



Хельги-ярл с Никифором и Радимиром встретили Имата у торга.

– Продал? – поинтересовался ярл.

– Продал, – кивнул приказчик. – Каким-то местным болгарам. Они ее уже и увезли в свое становище.

– Куда именно, ты, конечно, не знаешь?

– Конечно, не знаю, – пожал плечами Имат. – Мне-то какое до этого дело?

– Что ж. – Хельги обернулся к друзьям. – Видно, ничего не поделаешь.

Радимир и Никифор согласно кивнули. Никифор – потому что видел во всем волю Божию, а Радимир… Он, вообще-то, собирался было набить морду Имату, да, по зрелому размышлению, раздумал. Разбить морду, или – лучше – башку – надо было тому, кто продал хазарину Ладиславу. А Имат ее лишь честно купил, а потом, так же честно, продал. Имеет право – его собственность. Что же касается Ладиславы… жалко, конечно, девку, да уж такая их, девичья, доля: сегодня свободная, а завтра, может статься, рабыня. Одним словом – судьба. Как говорят варяги – «Никто не избегнет норн приговора»!

– Никто не избегнет норн приговора, – повторив мысль Радимира, произнес Хельги. В конце концов, кто ему эта Ладислава? Никто. Просто красивая девчонка, рабыня. Могла бы стать хорошей наложницей, но, видно, не судьба. Выкинуть ее из головы – и все… Ярл так бы и сделал. Если б смог. Нет, почему-то не хотела выходить из его из головы юная златовласка с синими, как цветы-васильки, глазами. Хельги даже начал мысленно укорять себя за то, что не подошел к ней, не поговорил, не утешил ласковым словом. Не уговорил Имата продать… Ярл остановился у входа в шатер, оглянулся на Радимира:

– Буди Снорри и позови Ирландца. Сходим к кому-нибудь в гости, выпьем по чаре!

Так вот. К ночи выгнал-таки Хельги-ярл из головы разные грустные мысли. Снова сидели в шатре Вергела, пили красное терпкое вино, веселились пели песни. В конце пира, как всегда, зашла Халиса… Халиса… Бывают же красивые девки на свете! Халиса…

Не знал Хельги-ярл, не догадывался даже, что именно в этот час, в эту самую минуту, утирая слезы, думала о нем униженная и запуганная невольница – бывшая хохотушка и певунья Ладислава. И видела-то она его всего несколько раз, а вот, поди ж ты, запал в душу. Высокий, светловолосый, красивый. С небольшой аккуратной бородкой и синими, как грозное море, глазами. Хельги… или, по-словенски, Олег. Именно так – Ладислава знала – звали молодого варяга, мысли о котором, быть может, были единственным, что согревало сейчас несчастное девичье сердце.

Глава 9

Удачи и неудачи

Помни о том, что человек человеку – врагИ что он замышляет погибель.Помни об этом всегда,Помни об этом сейчас…Гюнтер Айх «Помни о том…»
Сентябрь 862 г. Итиль-река

По правому берегу Итиль-реки возвышались огромные утесы, поросшие темным лесом, соснами, но больше – елями. Темно-зеленые вблизи, утесы издалека казались призрачно-синими, словно размытыми в голубоватой прозрачной дымке. Солнце садилось, окрашивая прощальным багровым цветом мохнатые вершины елей, по всей ширине реки, до противоположного берега, тянулись длинные темные тени. День стоял теплый, но к вечеру похолодало, еще не сильно, но вполне заметно, так что Лейв Копытная Лужа, вышедший из шатра справить малую нужду, покончив с этим делом, тут же заскочил обратно. На ночевку встали у левого, низкого берега, с редким смешанным лесом, одетым в шуршащее золото листьев. Дальше, за редколесьем, начинались луга, переходившие в бескрайние степи, ветер приносил оттуда дым костров и горьковатый запах полыни. Костры горели и здесь, в становище Лейва. Варили похлебку, сушили вымокшую одежду, где могли – конопатили протекавшие суда. Работами распоряжался старый Хакон, чем-то похожий на воблу, он, казалось, за время экспедиции еще более высох, но, тем не менее, двигался довольно бодро и зычно покрикивал на обслугу.

– Старый тролль! – помянул его нехорошим словом Лейв. Еще бы! Ведь именно Хакон косвенно причинил Лейву немалый ущерб, посоветовав оскопить невольников-юношей, дескать, так они будут стоить намного дороже. Оскопили. И что из всего этого вышло? Ни один не выжил, все подохли, твари. От вскипания крови, как определил Истома Мозгляк, тоже, кстати, бывший в числе советчиков заодно с Хаконом. Одни убытки от таких советов! Лейву было жаль потерянных денег. Впрочем, не только денег – что-то он не очень хорошо стал себя чувствовать без любовных услуг самого младшего из умерших – Карла. Тот, правда, умер не сразу, как остальные, болезнь дольше всех терзала его, и Лейв, по доброте душевной, помог ему умереть, а заодно и потренировался в искусстве мечей – из спины несчастного взлетел-таки к небу кровавый орел. Не сразу, правда, получилась у Лейва такая штука, но ведь получилась все же, как ни смеялся Альв Кошачий Глаз. В общем, не зря умер бедняга Карл, как не зря и жил в последнее время. Вспомнив Карла, Лейв Копытная Лужа усмехнулся. За время похода он заметно поправился, и без того круглое лицо еще более округлилось, так, что, по выражению Истомы, из-за спины виднелись щеки. Лейв заматерел, уже не сжимался пугливо, завидев более взрослых, как у себя в усадьбе, нет, теперь пришел черед сжиматься другим. Копытная Лужа не расставался с хлыстом из воловьей кожи и довольно умело – спасибо Истоме, научил – им пользовался. Теперь уж дрожали рабы и слуги и, завидев приближение молодого хозяина, спешили убраться подальше. А Лейву очень нравилось изображать из себя рачительного и строгого хозяина, нравилось размахивать плеткой, наблюдая, как вспыхивают в глазах слуг и рабов дрожащие цветы страха. С помощью Хакона Лейв неплохо расторговался в Булгаре, и вот теперь впереди лежал Итиль, великая столица кагана. Если б и там дела пошли так же, как и в Булгаре, внучка Свейна Копителя Коров, красавица Ингрид, уже через год стала бы его законной женой. А как же? Ведь это он, молодой хозяин Лейв Копытная Лужа сумел так здорово провести торговые операции в Булгаре, Белоозере, Альдегьюборге, он, ну, может, иногда немного советовали что-то Хакон с Истомой. Советовали? Да если б он, Лейв, слушался их советов – давно бы разорился, как вон в том же случае с оскоплением. Таким советчикам прямая дорога в Нифлгейм. Нет, это все он, Лейв, смог! Сам! Один! Как мудрый и строгий хозяин. Ну, как Свейну Копителю Коров не отдать за такого молодца Ингрид? Ингрид… Лейв ее так и не мог вспомнить, как ни старался. Говорят, красивая, хотя не это главное. Кому перейдут луга и земли, данные в приданое Ингрид? Скьольду Альвсену? А кто ему ближайший и самый любимый родственник? Он, Лейв Копытная Лужа… А кроме жены, заведет себе Лейв и красивых рабынь и, может быть, даже красивых мальчиков прикупит. Эх, жаль пришлось убить Карла. Послушал Истому… Тот, кстати, объявился не так давно, да не один, а с невольницей, молодой и красивой. И, похоже, девственной – Истома ее и сам не трогал, и другим не давал, тому же Альву, как тот ни выпрашивал. Видно, хотел выгодно сбыть деваху в Итиле. Что ж, дело стоящее. Только вот… Только вот сам-то Истома Мозгляк разве ничего не должен Лейву за погибших рабов? Любишь советы давать – люби и отвечать за них. Вот и Альв на эту тему не раз уже разговор заводил. Все на новую Истомину рабыню облизывался. И правда, красивая девка – тоненькая, хрупкая, златовласая, с нежно-синими глазами и небольшой, но упругой – Лейв как-то потрогал – грудью. Да, неплохо было бы употребить ее вместо Карла. Хотя бы напополам с Альбом Кошачьим Глазом. Истома, конечно, обидится… А вообще, кто такой этот Истома? Ну, приблудился к каравану, вместе, кстати, с Альбом, и что с того? Считай, из милости и взял их Лейв, да еще потому, что Альв родичем старому Хакону оказался, а родичам, само собой, на чужбине помогать надо, даже самым дальним. Ну, так это Альв Кошачий Глаз Хакону родич, а вовсе не Истома. Тот вообще никому родственником не приходится. Так что – пускай обижается сколько хочет! Правда, человечишко он недобрый, тертый, много чего повидавший и на многое способный. Не хотелось бы, честно говоря, иметь такого врага, да больно уж девка у него аппетитная. Вот и Альв тоже… Ха, вот Альва-то и можно в этом деле крайним выставить. А как именно? Грюм поможет, слуга верный.

– Эй, Грюм! – высунувшись из шатра, закричал Лейв Копытная Лужа. Знал – где-то поблизости Грюм ошивается, готовый явиться по первому же зову.

– Звал, хозяин? – Лысая башка Грюма показалась из ближайших кустов.