– Да ну?

– Блин, да я сам ее имел! – Он подмигнул мне, не замечая, как близок к тому, чтобы получить в рожу. Я строго сказал себе, что Джейми не имел в виду ничего такого. Всего лишь его обычные понты. Просто он уже забыл, как сильно я любил Грейс. Как всегда стремился защитить от всего на свете.

Он явно не пытался что-то затеять.

– Рад был повидаться, Джейми. – Я хлопнул рукой по твердому бугру его плеча. – Я скучал по тебе.

Мой брат сложил пополам свою массивную тушу, забираясь в пикап.

– Да завтрашнего вечера! – бросил он, и машина двинулась в сторону полей, подскакивая на ухабах.

С крыльца я успел заметить его руку, которую он свесил из бокового окошка. А потом помахал ею, и я понял, что Джейми наблюдает за мной в зеркало заднего вида. Ступив на лужайку, я смотрел ему вслед, пока он окончательно не скрылся из виду. А потом стал спускаться по склону.

Мы с Грейс всегда были близки. Может, дело было в той минуте, когда я держал ее на руках, ревущую во все горло, а мой отец вбивал Долфа в землю за то, что тот проворонил ее исчезновение. Или в долгом пути пешком обратно к дому, когда мои слова наконец утихомирили ее. Может, дело было в улыбке, которой она тогда одарила меня, или в том, как отчаянно цеплялась мне за шею, когда я попытался опустить ее на землю. В чем бы ни было дело, нас связали невидимые узы; и я с гордостью наблюдал, как Грейс захватывает жизнь на участке Долфа в собственные руки. Было так, словно падение в реку как-то отметило ее, поскольку страх был ей совершенно неведом. Уже в пять лет она могла до посинения бултыхаться в реке, в семь – скакать верхом без седла. В десять уже запросто управлялась с жеребцом моего отца – здоровенным, злобным зверем, который пугал всех, кроме моего старика. Я научил ее стрелять и ловить рыбу. Она каталась со мной на тракторе, умоляла пустить ее за руль одного из хозяйственных грузовиков и радостно визжала, когда я ей это разрешил. Она была дикой по своей натуре и частенько возвращалась из школы с кровью на мордашке и рассказами про какого-то мальчишку, который ее здорово разозлил.

Во многих смыслах я скучал по ней больше всего.

Спускаясь по узкой тропке к реке, еще задолго до того, как добраться до воды, я услышал музыку. Она слушала Элвиса Костелло[13].

Мостки причала были футов в тридцать длиной – палец, щекочущий пузо реки посередине ее плавной излучины, загибающейся к югу. Грейс была на самом их конце – поджарая коричневая фигурка в самом крошечном белом купальнике, какой я когда-либо видел. Она сидела на краю мостков, придерживая ногой борт темно-синего каноэ и разговаривая с женщиной, сидящей в нем. Я нерешительно остановился под деревом, не зная, стоит ли встревать в разговор.

У женщины в каноэ были седые волосы, круглое личико и худощавые руки. В бледно-желтой рубашке она казалась очень загорелой. У меня на глазах она похлопала Грейс по руке и сказала что-то, чего я не расслышал. А потом коротко махнула, и Грейс толкнула ногой, отправляя каноэ на простор реки. Женщина окунула в воду весло, удерживая нос лодки против течения, и произнесла какие-то последние слова своей юной собеседнице, а потом подняла взгляд и заметила меня. Прекратила грести, и течение стало сносить ее вниз. Очень пристально пригляделась, разок кивнула, и тут у меня на миг возникло чувство, будто я вижу перед собой призрак – что-то до жути знакомое.

Она направила каноэ вверх по течению, а Грейс опять улеглась животом на твердые белые доски. Охватившее меня чувство было таким ярким, что я наблюдал за женщиной в каноэ, пока она не скрылась за поворотом реки. А потом спустился к мосткам, нарочито громко топая по настилу.

– Отвали, Джейми. Я не стану с тобой купаться. Я не стану с тобой встречаться. Я не стану с тобой спать, ни при каких обстоятельствах. Если хочешь поглазеть на меня, вали обратно к своему телескопу на третьем этаже!

– Это не Джейми, – произнес я.

Она перекатилась на бок, опустила темные очки пониже на нос и показала мне глаза. Они были голубыми и пронзительными.

– Привет, Грейс.

Она отказалась улыбнуться и надвинула очки обратно, прикрывая глаза. Перекатилась на живот, потянулась к радиоприемнику и выключила его. Ее подбородок утвердился на сцепленных в замок руках, а взгляд нацелился на катящуюся перед ней воду.

– Я должна вскочить и немедленно заключить тебя в объятия? – спросила Грейс.

– Пока что никто такого не делал.

– Не разжалобишь.

– Ты ни разу не ответила на мои письма.

– К черту все твои письма, Адам! Ты был всем, что у меня было, и ты свалил! На этом вся история и кончается.

– Прости, Грейс. Если это что-то для тебя значит, то я очень сильно горевал, когда оставил тебя одну.

– Уходи, Адам.

– Но я уже здесь.

Ее голос зазвучал более пронзительно:

– Кто еще заботился обо мне? Только не твоя мачеха! Не Мириам и не Джейми! По крайней мере, пока у меня не появились титьки! Только два постоянно занятых старика, которые ни черта не понимали в воспитании маленьких девочек! Всё в мире перепуталось, когда ты уехал, и ты оставил меня одну разбираться с этим. Со всем этим. С этим говенным миром. Засунь свои письма знаешь куда?

Ее слова буквально убивали меня.

– Меня обвиняли в убийстве. Мой собственный отец дал мне ногой под зад. Я не мог тут оставаться.

– Все равно.

– Грейс…

– Намажь мне спину лосьоном, Адам.

– Я не…

– Просто намажь.

Я присел на колено рядом с ней. Лосьон в бутылочке, давно жарящейся на солнце, был горячим и пах бананами. Грейс лежала прямо подо мной – вытянувшаяся всем своим упругим, коричневым телом, к которому я теперь не мог иметь никакого отношения. Я помедлил, и она загнула руку за спину, расстегивая верх купальника. Бретельки упали по бокам, и на миг перед тем, как она опять улеглась на живот, передо мной промелькнула одна из ее грудей. Когда она опять плотно прижалась к доскам, я недвижимо застыл на коленях, совершенно выбитый из колеи. Дело было в том, как она держалась, во внезапной женщине в ней и четком понимании того, что ту Грейс, которую некогда знал, я потерял навсегда.

– Только не затягивай на весь день, – велела она.

Я принялся натирать ей спину лосьоном, но выходило плохо. Не мог заставить себя смотреть на ее мягкие изгибы, на длинные, слегка раздвинутые ноги. Так что больше смотрел на реку, и если мы с ней видели одно и то же, то могли и не ведать об этом. Не было слов, подходящих для этого момента.

Я едва успел закончить, как Грейс объявила:

– Я – купаться.

Опять застегнула верх – гладкий плоский живот маячил в каких-то дюймах от моего лица.

– Не уходи пока, – сказала она, а потом повернулась и скользнула в воду одним плавным движением. Я стоял и смотрел, как солнце сверкает на ее мокрых руках, когда она быстрыми саженками продвигалась вверх по течению. Отплыла футов на пятьдесят, потом развернулась и поплыла назад. Грейс разрезала поверхность реки, словно очутилась в своей родной стихии, и я подумал про тот день, когда она впервые попала сюда – как вода распахнула свои объятия и стала уволакивать ее вниз…

Вода ручьями стекала с нее, когда она взбиралась обратно на мостки по лесенке. Отяжелевшие от воды волосы откинулись на спину, и на миг я углядел нечто неистовое в чертах ее не прикрытого ничем лица. Но тут на нос опять вернулись темные очки, и я лишь молчаливо стоял, пока Грейс опять укладывалась на доски, позволяя солнцу вновь поджаривать тело.

– Надо ли вообще спрашивать, надолго ли ты в наши края? – произнесла она.

Я присел рядом с ней.

– На сколько понадобится. На пару дней.

– Есть какие-то планы?

– Да надо кое-что сделать, – уклончиво ответил я. – Повидать знакомых. Повидать родню.

Она издала жесткий смешок.

– Не рассчитывай сразу на всё. У меня своя жизнь, знаешь ли. То, что я не могу бросить только потому, что ты вдруг явился тут не запылился.

И тут, ни секунды не мешкая, спросила:

– Куришь?

Потянулась к кучке одежды рядом с собой – шортики из обрезанных джинсов, красная футболка, шлёпки – и достала маленький полиэтиленовый пакетик. Вытащила из него самодельный косяк и зажигалку.

– Не, с самого колледжа не пробовал, – ответил я.

Она прикурила «травку», глубоко затянулась.

– Ну а я вот курю, – произнесла напряженно.

Протянула мне дымящийся косяк, но я помотал головой. Она пы́хнула еще разок, и дымок потянулся над водой.

– Жена у тебя есть?

– Нет.

– А подруга?

– Тоже нет.

– А как же Робин Александер?

– Давно уже нет.

Затянувшись в последний раз, Грейс затушила косяк и бросила оставшийся обугленный огрызок обратно в пластиковый пакетик. Ее слова стали звучать не столь резко.

– А у меня вот есть дружки, – произнесла она.

– Это хорошо.

– Дружков хоть завались… То с одним встречаюсь, то с другим.

Я не знал, что на это сказать. Грейс села лицом ко мне.

– А тебе все равно? – спросила она.

– Ну конечно же, не все равно, но это не мое дело.

Теперь Грейс уже вскочила на ноги.

– Еще как твое! – выпалила она. – Если не твое, так чье же?

Подступила ближе, остановилась в каком-то дюйме. Из нее буквально исходили мощные эмоции, но разобраться в них было нелегко. Я не знал, что сказать, так что произнес единственное, что пришло в голову:

– Прости, Грейс.

И тут она вдруг прижалась ко мне, по-прежнему вся мокрая от реки. Ее руки обхватили мою шею. Стиснула меня с неожиданной энергией. Ее руки нашли мое лицо, сжали его, ее губы сразу же прижались к моим. Грейс целовала меня, и целовала всерьез. А когда ее губы остановились возле моего уха, она стиснула меня еще крепче, так что я уже не мог отступить, не оттолкнув ее. Ее слова были едва слышны, и все же они сокрушили меня:

– Я ненавижу тебя, Адам. Так ненавижу, что просто убила бы!

И тут Грейс развернулась и побежала – побежала вдоль берега, и ее белый купальник мелькал среди деревьев, словно хвостик испуганного оленя.

Глава 4

Через какое-то время я с такой силой захлопнул дверцу машины, словно хотел отгородиться от всего остального мира. В салоне было жарко, и кровь противно пульсировала там, где швы стягивали кожу. Пять лет я прожил в вакууме, пытаясь забыть жизнь, которую потерял, но даже в величайшем из городов мира самые яркие дни бежали пусто и поверхностно.

Здесь же все оказалось совсем по-другому.

Я завел машину.

Здесь все было так чертовски реально…

Вернувшись в квартиру Робин, я сорвал пластырь с груди и стоял под бьющей сверху водой столько, сколько смог вытерпеть. Нашел перкоцет, принял две таблетки, а потом, подумав, проглотил еще одну. Затем, погасив повсюду свет, забрался в постель.

Когда я проснулся, за окном еще было темно, но из прихожей падал свет. Наркотические таблетки пока не отпускали, и как бы глубоко я ни провалился в небытие, тот сон все же нашел меня: темный изгиб красных брызг на стене и старая щетка, слишком большая для маленьких рук.

Рядом с кроватью стояла Робин, темным силуэтом напротив света. Она была совершенно неподвижна. Мне не было видно ее лица.

– Это абсолютно ничего не значит, – произнесла она, обращаясь ко мне.

– Что не значит?

Она расстегнула рубашку, стянула ее с себя. Больше на ней ничего не было. Свет струился сквозь промежутки между ее пальцами, сквозь пространство между ее ногами. Робин была лишь силуэтом, плоской бумажной куклой. Я подумал о годах, которые мы с ней делили на двоих, – о том, как близко мы подошли к тому, чтобы остаться вместе навсегда. Мне очень хотелось увидеть ее лицо.

Когда я приподнял одеяло, она скользнула под него и закинула на меня ногу.

– Ты уверена? – спросил я.

– Помолчи.

Робин поцеловала меня сбоку в шею, приподнялась, чтобы поцеловать лицо, а потом покрыла поцелуями рот. На вкус она была такой же, какой я ее помнил, ощущалась так же – твердая, горячая и нетерпеливая. Она перекатилась поверх меня, и я невольно зажмурился, когда ее вес навалился мне на ребра.

– Прости, – шепнула Робин, сползая пониже. По телу ее пробежала крупная дрожь. Приподнялась надо мной, и я увидел половинку ее лица в свете из прихожей, темную ямку одного глаза и темные волосы, которые поблескивали там, где их касался свет. Взяла меня за руки и положила их себе на груди.

– Это абсолютно ничего не значит, – повторила Робин; но она лгала, и мы оба это знали. Слияние было немедленным и полным.

Словно шаг с обрыва.

Словно падение.

* * *

Когда я проснулся во второй раз, она уже одевалась.

– Эй, – позвал я.

– Сам ты «эй».

– Не хочешь поговорить?

Робин одним движением натянула рубашку, начала застегивать. На меня она смотреть избегала.

– Только не про это.

– А почему?

– Мне нужно кое-что обдумать.

– Это ты про нас?

Она помотала головой:

– Я не могу разговаривать с тобой вот таким.

– Каким таким?

– Голым, замотанным в мое одеяло… Надень хотя бы штаны и приходи в гостиную.

Натянув брюки и футболку, я нашел ее сидящей с ногами в полукруглом кожаном кресле.

– А сколько вообще времени? – спросил я.

– Поздно уже, – отозвалась она.

Горела единственная лампа, оставляя бо́льшую часть комнаты в тени. Лицо Робин было бледным и неуверенным, глаза прятались за жесткими серыми тенями. Пальцы переплелись. Я огляделся по сторонам, а молчание продолжало разливаться вокруг нас.

– Ну так что? – не выдержал я наконец.

Робин вскочила на ноги.

– Я так не могу! Я не могу как ни в чем не бывало болтать с тобой, словно мы виделись на прошлой неделе. Все-таки пять лет, Адам! Ты не звонил, не писал. Я не знала, жив ты, умер, женился, по-прежнему один… Ничего не знала. – Она с силой провела пальцами по волосам. – И даже при всем этом я по-прежнему не предприняла каких-либо серьезных шагов. Но все же сейчас я сплю с тобой, и хочешь знать, почему? Потому что знаю, что ты уедешь; и хочу выяснить, осталось ли еще хоть что-нибудь между нами. Потому что если ничего, тогда я буду в полном порядке. Только если действительно ничего не осталось.

Робин умолкла, отвернулась, и я все понял. Она приоткрыла свою защиту, и теперь ей больно. Я встал. Хотелось остановить то, что неизбежно наступит, но она заговорила раньше меня:

– Ничего не говори, Адам. И не спрашивай меня, осталось ли что, потому что я и так собираюсь тебе это сказать. – Повернулась ко мне лицом и солгала во второй раз: – Так вот: ничего не осталось!

– Робин…

Она засунула ноги в кроссовки с развязанными шнурками, подхватила ключи.

– Пойду прогуляюсь. Собери свои вещи. Когда я вернусь, попробуем определить тебя в какой-нибудь отель.

Робин с силой захлопнула за собой дверь, а я сел, лишь поеживаясь при мысли о том, какую могучую волну страсти развело мое поспешное бегство на север – такую, что нас накрывает ею с головой до сих пор.

Когда Робин вернулась двадцать минут спустя, я уже успел принять душ и побриться; все мои шмотки были либо на мне, либо в машине. Я встретил ее в холле, возле двери. Ее лицо все горело.

– Я уже нашел свободный номер в «Холидей Инн», – сообщил я ей. – Не хотел уходить не попрощавшись.

Робин закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

– Подожди-ка секундочку, – сказала она. – Я должна извиниться. – Пауза. – Послушай, Адам. Я коп, и все дело в сохранении контроля. Понимаешь? Все дело в логике, и я приучала себя к этому с того самого времени, как ты уехал. Это все, что у меня осталось.

Она шумно выдохнула.

– То, что я недавно тебе наговорила, означает, что пять лет самоконтроля за какую-то минуту пошли коту под хвост. Ты этого не заслуживаешь. Ты не заслуживаешь того, чтобы тебя вышвырнули на улицу на ночь глядя. Вполне можно подождать и до завтра.

В этих словах не было ни капли иронии.

– Ладно, Робин. Давай поговорим. Только давай сумку заберу. Вино у тебя найдется?

– Да вроде было.

– Вино – это как раз то, что надо, – произнес я, а потом вышел на улицу, чтобы забрать вещи из машины.

Постоял на парковке. Небо широко раскинулось над головой – низкая давящая чернота, кое-как подпираемая слабеньким светом маленького городка. Попытался решить, что я чувствую по отношению к Робин и тому, что она только что сказала. Все происходило слишком уж быстро, а я ни на йоту не приблизился к тому, ради чего приехал.

Бросив сумку в прихожей, двинулся в гостиную. Услышал голос Робин, увидел, что она разговаривает по мобильнику. Она вытянула руку, и я остановился, начиная понимать, что что-то случилось. Это на ней было просто написано.

– Ладно, – произнесла она в трубку, – буду через пятнадцать минут.

Затем резко захлопнула крышку телефона, потянулась к пистолету в наплечной кобуре и натянула на себя лямки, энергично двигая плечами.

– Что стряслось? – спросил я.

Когда она заговорила, лицо ее уже успело закрыться:

– Мне нужно ехать.

– Что-то серьезное?

Робин подступила ближе. Я почувствовал какую-то внезапную перемену в ней – что-то твердое, упрямое и сугубо рассудочное.

– Я не могу об этом говорить, Адам, но думаю, что да.

Я начал было что-то говорить, но она оборвала меня на полуслове:

– Я хочу, чтобы ты оставался здесь. Будь на телефоне.

– Какие-то проблемы?

Я вдруг насторожился – что-то такое было у нее в глазах.

– Просто хочу знать, где в случае чего тебя искать, – сказала Робин. – Только и всего.

Я попытался удержать ее взгляд, но она тут же отвернулась. Я не понимал, что происходит, но прекрасно сознавал одно: это была уже третья ее ложь за ночь. И в чем бы ни заключалась не ведомая мне причина, все это было явно не к добру.

– Буду здесь, – заверил я.

И она ушла.

Ни поцелуя, ни «до свидания».

Чисто по-деловому.

Глава 5

Я вытянулся на диване, но сон оставался несбыточной мечтой. Резко сел, когда Робин открыла дверь. На лице у нее было написано напряжение. Усталость и что-то похожее на злость.

– Сколько времени? – спросил я.

– Начало первого.

Я заметил все то, что выбивалось из привычной картины: красноватую грязь у нее на кроссовках, сухой листок, застрявший в волосах… Лицо у нее горело, под скулами выделялись еще более яркие красные пятна. Свет кухонной лампы острыми лучиками отразился в ее глазах.

Что-то было совсем не так.

– Мне нужно задать тебе один вопрос, – произнесла она.

Я подался вперед.

– Задавай, – сказал я.

Робин присела на край кофейного столика. Наши колени оказались совсем близко, но не соприкасались.

– Ты сегодня видел Грейс?

– С ней что-то случилось? – Меня вдруг накрыло волной адреналина.

– Просто отвечай, Адам!

Мой голос прозвучал слишком громко:

– С ней действительно что-то случилось?

Мы уставились друг на друга. Она даже не моргнула.

– Да, – наконец ответил я. – Я видел ее на ферме. На реке.

– В какое время?

– В четыре. Может, в половину пятого. Что происходит, Робин?

Она резко выдохнула:

– Спасибо, что не врешь.

– С какой это стати мне врать? Просто скажи, что, черт побери, происходит! С Грейс и вправду что-то случилось?

– На нее напали.

– В каком это смысле?

– Кто-то избил ее, а может, еще и изнасиловал. Это произошло сегодня днем. Скорее ближе к вечеру. Возле реки. Похоже, кто-то перехватил ее на тропе и затащил в кусты. Когда мне позвонили, ее как раз только что нашли.

Я резко вскочил.

– И ты мне ничего не сказала?!

Робин поднялась не так быстро. В голосе ее звучало смирение:

– Я первым делом коп, Адам. Я не имела права тебе говорить.

Оглядевшись по сторонам, я схватил ботинки, принялся натягивать их.

– Где сейчас Грейс?

– В больнице. С ней твой отец. Долф и Джейми тоже. Ты все равно ничего не сможешь сделать.

– К черту!

– Она на успокоительных, Адам! Не будет никакой разницы, будешь ты там или нет. Но ты видел ее сегодня днем, прямо перед тем, как это произошло. Ты мог что-то видеть, что-нибудь слышать… Тебе нужно поехать со мной.

– Грейс на первом месте.

Я двинулся к двери. Робин ухватила меня за рукав, остановила:

– Есть вопросы, на которые надо ответить.

Я выдернул руку, не обращая внимания на ее внезапный гнев и тщетно пытаясь справиться с накатившей на меня волной эмоций.

– Когда тебе позвонили, ты уже знала, что это Грейс? Знала?

Ей и не надо было отвечать. Все и так было ясно.

Валентин Черных

– Ты знала, что это может значить для меня, и соврала мне. Хуже – ты проверяла меня! Ты знала, что я виделся с Грейс, и решила меня проверить! Что? Это Джейми рассказал тебе, что я был там? Что я встречался с ней на реке?

ВЗРЫВ СЕКС-БОМБЫ

– Не стану извиняться. Ты был последним, кто ее видел. Мне нужно было знать, скажешь ли ты мне это сам.

– Пять лет назад! – практически выплюнул я. – Тогда ты мне верила?

Секс-символ

Ее глаза сместились влево.

Ее стали забывать. Так ей казалось. Еще недавно ее узнавали на улицах. Она первой ввела в моду открытые платья, когда не надевается лифчик и при резком движении грудь выкатывается из лоскутов материи, но уже отработанным движением без помощи рук останавливается там, где ей и положено быть.

– Я не была бы с тобой, если б думала, что это ты убил того парня.

Она успела сыграть заводскую работницу и медсестру санитарного батальона во время последней войны немцев и русских. Ее запомнили, вернее, запомнили ее тело спелой женщины двадцати пяти лет. Костюмеры ушили и юбку, и гимнастерку. Она хотела показать свою грудь без силиконовых вставок и попу без накладок. Но тогда еще существовали ограничения цензуры, и лучший эпизод фильма, когда она утром купалась в реке, выбросили. Стрельбу прекратили и русские, и немцы, рассматривая через бинокли и стереотрубы, как она выходила из воды. Она упросила кинооператора сделать в лаборатории копии с эпизода купания, вставила его в ролик, с которым выступала перед зрителями, и этот эпизод пользовался особенным успехом. Она прерывала показ киноролика и говорила:

– Так где же теперь вся эта вера? Где чертово доверие?

Она видела, что я вне себя от ярости, но не дрогнула:

— А сейчас вы увидите то, чего до вас еще никто не видел.

– Это то, чем я занимаюсь, Адам. Это то, что я собой представляю.

Она, конечно, привирала — эпизод с ее купанием уже видели даже не десятки, а сотни тысяч зрителей.

Вначале она составляла список городов, кинотеатров и клубов, в которых выступала, потом перестала вести список и на всякий случай добавляла:

– В жопу все это, Робин!

— А если кто уже был на моих выступлениях, пусть посмотрит еще раз, потому что есть на что посмотреть.

– Адам…

– Да как ты могла просто подумать?..

То, что есть на что посмотреть, узнали многие режиссеры, как только стало возможным показывать на экране обнаженное тело не только когда женщина стыдливо вскакивает с постели и запахивается в махровую простыню, хотя такие простыни были только у тех, кто выезжал в зарубежные страны. Советская империя или не производила махровых простыней, или распределяла их среди руководства и передовых рабочих, а остальные женщины пользовались небольшими махровыми полотенцами, которыми можно было прикрыть только одно место даже на самом худом теле.

Я неистово бросился к выходу; она подняла было руку, чтобы меня остановить, но не успела. Рванув на себя дверь, я окунулся в густую ночь, полную краха и разбитых вдребезги надежд.

Молодой режиссер спросил ее:

— Как вы посмотрите на то, что мы снимем вас обнаженной?

Глава 6

— Совсем голой, что ли?

Поездка была короткой. Миновав епископальную церковь и старое английское кладбище, у водонапорной башни я свернул влево, не обращая внимания на некогда величественные домины, которые давно уже обветшали и были нарезаны на дешевые квартирки, – и сразу оказался в медицинском квартале, среди частных врачебных кабинетов, аптек и магазинов со стеклянными витринами, торгующих ортопедической обувью и ходунками. Припарковался на стоянке напротив приемного покоя и направился к двойным дверям. Вход был освещен, все остальное скрывалось во тьме. Увидел какую-то фигуру, прислонившуюся к стене, тлеющий огонек сигареты. Разок глянул – и тут же отвел взгляд. Голос Джейми меня удивил:

— Совсем, — решился сказать всю правду режиссер.

– Здоров, братан!

Напоследок разок затянувшись, он отшвырнул оставивший огненную дугу окурок на асфальт. Мы сошлись возле дверей, под одним из множества фонарей.

— С удовольствием, — ответила она и добавила: — Но за удовольствие надо платить.

– Здоров, Джейми… Как она?

— Разумеется, — подтвердил режиссер.

Он сунул руки в карманы джинсов и пожал плечами:

За съемки в этом фильме, хотя роль у нее была не главная, она получила больше главной героини в три раза.

– Кто знает… Нас к ней пока не пускают. Думаю, что она в сознании и все такое, но типа как в ступоре.

— Но об этом никто не должен знать, — предупредил ее директор фильма.

– Папа здесь?

– Угу. И Долф.

— Разумеется, — ответила она.

– А что Мириам и твоя мама?

Когда актрисы, которым предлагали сниматься, спрашивали ее, она называла сумму, которую платили ей. Но актрисы снимались за меньшие суммы, чтобы не потерять выгодную работу, тем самым сбивая и ее гонорар. Вначале она была единственной, которая снималась обнаженной без дублерш, потом так стали сниматься многие молодые актрисы. Но она была первой, ее называли Секс-символом восьмидесятых или Секс-бомбой. Она хорошо зарабатывала и вкладывала деньги в недвижимость и антиквариат. Этому ее научила жена молодого и модного тогда кинорежиссера.

– Они были в Шарлотте. Прилетели из Колорадо вчера вечером и задержались, чтобы пройтись по магазинам. Скоро должны быть тут. За ними Джордж поехал.

— Только в антиквариат и недвижимость, — говорила жена режиссера. — Потому что люди всегда будут жить в квартирах, предпочитая центр, а не окраины.

– Джордж? – переспросил я.

— На окраинах лучше экология, — пыталась возражать она.

– Джордж Толлмэн.

— Экология лучше за окружной дорогой. Для лучшей экологии надо жить в загородном доме. Великая Актриса и ее муж, средний режиссер Григорий Александров, никогда не ночевали в городе. Даже после ночных съемок или правительственных банкетов они уезжали на дачу, чтобы утром проснуться в сельской тиши и вдохнуть первый глоток свежего воздуха. Мы обязательно построим дом за городом и будем жить там круглый год.

– Ничего не понимаю…

Ей эта идея понравилась, и она, заняв денег (это тоже был совет жены другого режиссера, что лучше жить не на свои деньги, а на чужие), купила дачу разорившегося, когда-то очень известного советского писателя и с тех пор всегда просыпалась в деревенской тиши. Пока не выучилась водить машину, она ездила с шофером, а теперь платила сельскому механику, который мыл машину, заправлял бензином, проверял уровень масла и тосола.

Джейми отмахнулся:

За эти годы она дважды выходила замуж.

– Долго рассказывать. Поверь мне.

Я кивнул:

В первый раз за своего однокурсника по институту и факультету. Она знала, что он влюблен в нее с первого курса, и он ей нравился огромным ростом и тем, что все мог починить: автомашину, радиоприемник, телевизор, электрическую розетку и даже прохудившиеся сапоги. Она надеялась, что он и талантлив, потому что снялся первым в кино. Он играл роль гренадера. Его рост и мощный разворот плеч всегда требовались, чтобы исполнять роли милиционеров, грузчиков, парней у станков, доменных печей, на строительных стапелях. Еще он был викингом, римским центурионом, крестоносцем.

Они поженились, когда она купила дачу, надеясь, что он отремонтирует загородный дом, построит гараж и сауну, потому что каждая его роль в фильме занимала не больше двух-трех съемочных дней.

– Я – туда. Надо поговорить с папой. Как Долф держится?

Он установил на даче электрическое отопление, построил гараж и год сидел с сыном, которого она родила, снимаясь вплоть до последней недели перед родами.

Он устроил истерику, когда однажды она поздно вернулась в загородный дом.

– Да все в полном аху…

— Мне надоело быть сторожем, — кричал он, — и слесарем, и истопником при бане. Я такой же актер, как и ты. Я хочу и могу сниматься.

– Ты идешь?

— Не такой ты актер. Все хотят сниматься, но не всех приглашают сниматься. Да, ты снимаешься в ролях гренадеров и лакеев. Ах, ты угрожаешь, что уйдешь, если я не изменю своего поведения? И уходи. Опомнишься — вернешься. Не опомнишься — на место павшего всегда встанет новый боец.

Джейми дернул головой:

Новым бойцом стал ее второй муж, на этот раз известный пятидесятилетний режиссер, который держал себя в форме, по утрам бегал, и если не снимал фильмы, то ставил спектакли в театрах. Муж застал ее с любовником на городской квартире. Она не жила в городской квартире, но в перерывах между съемками или когда с утра в Театре киноактера были репетиции, а вечером спектакли, заезжала на квартиру, чтобы отдохнуть несколько часов. И однажды, не позвонив, туда заехал ее муж.

– А толку там от меня?

— Такое бывает не только в анекдотах, — рассказывала она потом подругам. — Он входит, видит моего любовника. Тот голый вылезает из постели, а режиссер, вместо того чтобы кричать или хвататься за ружье, рассматривает его член и говорит: «Ничего особенного. Не больше моего». Все мужики закомплексованы. Они не хотят понять, что все они практически одинаковы. Сантиметром больше или меньше — какая разница? Мы все равно природой на всякий случай рассчитаны на большее. Да и это большее — ничто без мастерства и знания передовых технологий.

– Тогда скоро увидимся. – Я повернулся было к дверям, но ощутил руку у себя на плече.

Они развелись, но за их совместную жизнь режиссер ее снял в двух приличных фильмах: один с демонстрацией ее задницы, другой — где она была в костюме восемнадцатого века. Второй фильм часто показывали по телевидению.

– Адам, погоди.

В третий раз она вышла замуж за иностранца — еврея, который эмигрировал в Америку пятнадцать лет назад. Теперь он имел свой бизнес и купил ей хорошую трехкомнатную квартиру, сначала паркетный внедорожник, а год назад — новый «фольксваген-гольф». Он предлагал «шевроле» или «крайслер», но она любила небольшие европейские автомобили, отдавая предпочтение надежным немецким автозаводам.

Я обернулся. Вид у него был несчастный.

Наверное, у ее американского мужа в Нью-Йорке была вторая американская жена, и если была, то из российских эмигранток, — американка не позволила бы тратить деньги на две семьи.

– Я не только покурить вышел.

– Что-то я не пойму…

У нее тоже был любовник. Когда по воскресеньям нечего делать, почему бы не заняться любовью, чтобы сбросить накопившиеся за неделю стрессы?

Джейми смотрел то наверх, то вбок – куда угодно, только не на меня.