— Что ему приготовить? — спросила я.

— Что-нибудь диетическое, — ответила Ирка. — У него или колит, или гастрит, как у всех мужиков его возраста.

Я завела машину и поехала на местный рынок. Я пыталась разобраться в том, что произошло за эти три часа. На вокзале я ему понравилась и он понравился мне, и мужчина, и женщина это чувствуют сразу. Тогда почему он делал все, чтобы разрушить первое впечатление? И вдруг я поняла: меня испытывают. Ведь если женщине нравится мужчина, она его испытывает чуть ли не ежеминутно: на жадность, на чистоплотность, на пошлость. И это глупость, что любовь зла — полюбишь и козла. Сегодня козлов отшивают сразу. Пока я не допустила ни одной ошибки. Я не кокетничала, не говорила глупостей, не задавала бессмысленных вопросов. И только сейчас я поняла, что когда он протянул деньги мне, а не Ирке, впереди одно из главных испытаний: умею ли я готовить. Многие мужчины хорошо приготовленной еде придают преувеличенное значение, особенно если ты не ходишь на службу, а обедаешь дома, а у нас еще не наступило время, когда рядом с домом есть несколько ресторанов, из которых ты можешь выбрать если не лучший, то хотя бы тот, где запомнят твои вкусы.

На рынке я купила кусок осетрины, помидоры, молодую картошку, огурцы, петрушку, укроп. Обед я готовила у себя в номере и принесла в апартамент около шести. На мой стук в дверь я ответа не услышала и, войдя, увидела, что писатель спит на диване. Когда я ставила еду в духовку, я даже не почувствовала, а ощутила его взгляд. Когда мужчина рассматривает тебя спереди, инстинктивно одергиваешь юбку и сводишь ноги, но я наклонилась над духовкой и была абсолютно беспомощна. Я даже не могла одернуть юбку и с ужасом подумала, что из-под юбки, возможно, видны трусики.

— Извините, я вас разбудила, — сказала я, не оборачиваясь.

— Я уже не спал, — ответил он.

Когда я расставила на столе запеченные в сухарях нежные ломти осетрины, молодую картошку с укропом, он даже вздохнул от удовольствия:

— Обожаю рыбу!

И здесь я не ошиблась. Когда Бог хочет помочь женщине, он ведет ее, оберегая от ошибок. И вдруг писатель спросил:

— О чем вы подумали, когда почувствовали, что я вас рассматриваю?

— Я ни о чем не успела подумать, — ответила я. — Я просто почувствовала свою полную беспомощность.

— Обычно женщины с ужасом думают, не видны ли трусики, — сказал он. И я окончательно решила говорить ему только правду. Я не стала обедать с ним, но кофе мы пили вдвоем. Он привез хороший кофе в гранулах. Он молчал, пил кофе, поглядывая на меня. Я старалась на него не смотреть.

— Начнем работу, — наконец сказал он.

Писатель диктовал мне сразу на компьютер. Это были самые счастливые дни в моей жизни. Я участвовала в создании фильма.

— Все. Точка. Конец, — сказал писатель.

— Стало намного интереснее, — сказала я и спросила: — Вы останетесь на съемках?

— Нет, — ответил писатель. — В кино, как в кинологии, надо скрещиваться только с породистыми, элитными собаками. Если скрещиваешься с ублюдком, то все равно получится ублюдок. Моя и твоя подруга Ира, к сожалению, не из элитной породы. Я сделал все, что мог, больше от меня уже ничего не зависит. — И он грустно улыбнулся. Мне хотелось его утешить, но я тогда не нашла слов.

Утром я отвезла писателя на вокзал. Мы занесли сумки в купе.

— Спасибо тебе, — сказал писатель. — Ты замечательная.

После таких слов мужчина обычно целует женщину, но он не поцеловал. Я задержалась на перроне, надеясь, что он сейчас подойдет к окну вагона и я помашу ему на прощанье, как машут все провожающие в кино и в жизни. Но он не подошел к окну. Теперь я ждала только окончания съемок, мне все стало неинтересным. Экспедиция закончилась через две недели. Я вернулась в свою однокомнатную квартиру и стала ждать его звонка. И он позвонил в этот же вечер.

— Как прошли съемки? — спросил он.

— Я могу приехать и рассказать, — ответила я.

Он помолчал и сказал:

— Приезжай.

Я знала, как все произойдет. И я приезжала к мужчинам, и мужчины приезжали ко мне. Мы посидим за столом, выпьем шампанского, шампанское и коробка шоколадных конфет — обязательные атрибуты, когда тебя ждет мужчина, на большее у них фантазии не хватает. Потом он включит музыку, подтанцует меня к постели. Но пошло совсем не так, как я предполагала. Не было ни шампанского, ни музыки. Был чай с печеньем. Он выслушал мой рассказ о съемках и спросил:

— Как у тебя с работой?

— Никак. Отдохну и буду искать.

— Мне нужен литературный секретарь. — Он протянул лист. — Дома изучишь. Если согласна с условиями, завтра можешь выходить на работу.

Он пожал мне руку, и я поехала домой. Вечером я изучила свои будущие обязанности. Я должна была набирать на компьютере черновики его текстов, его правку вносить снова в компьютер, подбирать в библиотеках материал к сценариям и роману, над которым он работал, делать вырезки из газет по темам, которые были указаны им, и вводить их в компьютер, привести в рабочее состояние его библиотеку, то есть ввести в компьютер названия книг с краткой аннотацией, участвовать в переговорах с киностудиями и издательствами, регулярно читать кино- и театроведческие журналы и вносить в компьютер имена молодых режиссеров, которые набирали известность, — всего таких пунктов было больше пятидесяти, кроме того, я должна была закупать продукты, относить белье в прачечную и химчистку.

В обязательствах было предусмотрено все, что должна была делать домработница, литературный секретарь, литературный агент и шофер, потому что такое количество дел без машины выполнить было невозможно. Правда, и платил он в два раза больше, чем я получала в министерстве.

Он рано ложился спать и рано вставал. Утром, когда я на его «фольксвагене» привозила продукты с рынка и магазинов, уже были готовы новые тексты, которые я начинала набирать на компьютере. Иногда мне не хватало восьми часов, он посматривал на меня, ожидая, по-видимому, взрыва, истерики или требования платить больше. Я молчала и делала свое дело. Каждый вечер я оставляла на кухне листок с подсчетами, на что потрачены деньги. На следующее утро этого листка я не видела. Деловые встречи он обычно назначал в ресторане Дома кино. В министерстве я занималась составлением договоров вместе с юристом и довольно быстро разобралась в авторском праве, во всяком случае неясности в формулировках, которые можно было трактовать не в пользу писателя, я замечала сразу, теперь, пока я не консультировалась с юристом и не вносила все замечания и поправки, он договор не подписывал. Так прошло полгода, мое испытание явно затягивалось. Он жил в кооперативном писательском доме, что у метро «Аэропорт». Здесь было несколько таких домов. Утром, когда я подъезжала, из раскрытых окон уже доносился стук пишущих машинок, еще очень немногие писатели перешли на компьютеры.

Каждый писатель — это завод по выработке развлекательной и познавательной продукции для издательств, киностудий, радиостанций, телестудий, видеостудий. Но завод обслуживают десятки служб: диспетчерская, служба ремонта оборудования, служба маркетинга, поликлиника, цех питания, отделы рекламы, транспорта, бухгалтерия, юридический отдел, вычислительный центр. Все эти обязанности я выполняла одна. Я фиксировала появление новых журналов, издательств, студий и как служба маркетинга просчитывала, что им можно предложить и по какой цене.

Эти писательские мини-заводы, как и вся наша промышленность, тоже переживали спады, их устаревшая продукция не находила сбыта, но мой писатель держался уверенно на рынке, у него была способность переналаживаться и перестраиваться во времени.

Хорошего специалиста, будь то столяр, электрик, сантехник или литературный секретарь, в наше время дилетантов и необязательных людей замечают быстро. Уже через месяц мне поступило первое предложение от писателя этажом выше. Через полгода мне предлагали и лучшие условия, и большую оплату. Но мне нравился мой писатель.

Однажды, когда, закончив свой рабочий день, я вышла из подъезда, со мною поздоровался классик. Их было несколько в этих домах. Их печатали за рубежом, летом они жили в Москве, а на зиму уезжали в Европу или Америку.

— Вы мне нравитесь, — сказал классик. У классика год назад умерла жена. — Я знаю: вы великолепный работник. Переходите ко мне. Я согласен на любые ваши условия. К тому же несколько месяцев в году вы будете жить за рубежом.

Это было предложение не только о работе, но и о замужестве.

— Я подумаю. — Я улыбнулась классику своей лучшей улыбкой. И вдруг я поняла, что мне не о чем беспокоиться. В этом писательском треугольнике я буду обеспечена на всю оставшуюся жизнь.

На следующий день я не вышла на работу к своему писателю. Через полчаса он уже позвонил.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Случилось, — ответила я. — Я ухожу от вас: мне предложили более выгодные условия.

— Перестань, — сказал он. — Я знаю, что для тебя это не главное. Что случилось?

— Я не вижу перспективы, — ответила я.

Он был слишком умен, чтобы разъяснять ему сказанное.

Он помолчал и сказал:

— Приезжай. Обсудим.

Я поехала. Он меня встретил одетый, как одевался, когда шел на переговоры. В костюме, белой накрахмаленной рубашке при шелковом галстуке. Я быстро приготовила кофе и гренки. Так обычно начинался наш рабочий день. Он смотрел на меня, будто видел впервые. Я выдержала его взгляд и улыбнулась. Он отвел глаза, и я поняла, что выиграла, сейчас он сделает мне предложение. Так это и произошло. Через несколько минут я села за компьютер уже женой писателя. Нас очень торопили. Издательство планировало выпустить роман через месяц. Осенью повышался спрос на романы.

РЕЦЕПТ КОЛДУНЬИ

Рассказ

Мне двадцать шесть лет, я биохимик, работаю в Институте иммунологии. Я знаю все о зарождении жизни, но сама родить не могу. Муж меня ни в чем не упрекает, но утверждает, что другие женщины от него беременели. Со мной такого не происходило: я всегда пользовалась контрацептивами.

Моя подруга работает в Центре репродукции человека, и мы с ней составили программу анализов для меня.

Сонограмма яичников и матки подтвердила, что у меня нет ни кисты, ни фибромиомы. По образцам тканей исключили микоплазму и хламидии. Я прошла гистеросальпингографию, по-простому — это рентгеновское исследование, определяющее форму матки и проходимость фаллопиевых труб. Я прошла тестирование цикла пролактина в менструальный период: экстродиала (и сонограммы) непосредственно перед овуляцией и протестерона после овуляции. Я сама просчитала свой естественный овариальный цикл.

Подруга, посмотрев анализы, сказала:

— Ты здорова, как трехлетняя кобылица. Если тебе вместо члена засунуть морковку, она тут же начнет бурно расти.

В воскресенье вечером, после наших любовных игр, муж, как обычно, открыл роман Джойса, перед сном он обязательно прочитывал несколько страниц.

— Поспи, — сказала я ему. — Наберись сил. Тебе придется трахнуть меня еще и утром.

— Как всегда, с удовольствием.

— На этот раз по необходимости. Нужен тест после совокупления, чтобы определить, восприимчива ли шеечная слизь к сперматозоидам и могут ли они свободно плавать в шеечном пространстве.

— Нет, — ответил он. — Я здоровый мужик, у меня всегда все получалось. — Он посмотрел на меня так, что я испугалась и больше не заводила разговоров об этом. Как говорила моя подруга: тебе повезло, он добрый и богатый. Я ей возразила:

— Он еще и умный.

— Это само собой, — согласилась подруга. — Если богатый, значит, не дурак. Дураки богатыми не бывают.

Павел был старше меня почти на десять лет. Если у него все получалось с другими женщинами, значит, эти женщины существовали. Я нашла последнюю, с которой он жил три года. Мы договорились с нею встретиться. Она подъехала ко мне в институт.

Рослая брюнетка, мы с нею были похожи. Она рассмеялась.

— Я так и думала. Ему всегда нравились еврейки. Он смоленский, евреи там почему-то не приживались. Мы для него нечто экзотическое вроде негритянок.

Я ей изложила свои проблемы.

— Не получалось у него с детьми ни со мною, ни с другими. Собственно, я и ушла от него, потому что хотела ребенка.

— Я тоже хочу.

— Ты же медик. Сейчас медицина все может.

Но оказалось, что не все. Я взяла на анализ его сперму. Шансы были невелики, а лечение требовалось упорное и длительное.

Вероятно, он что-то почувствовал и стал возвращаться все позже, дома продолжал работать над документами и ложился спать у себя в кабинете на тахте. Мы все реже спали вместе.

— Сходи к колдунье, — советовала Людмила, учительница литературы, мы с ней в школе сидели за одной партой.

— Какая колдунья? Я же медик, биохимик. От нашептываний и заговоров дети не рождаются.

— Рождаются, — убеждала Людмила. — Может, надо снять сглаз. Одна моя знакомая не могла родить, колдунья сняла с нее сглаз, и она забеременела. Я в это верю.

Людмила верила во все: в неопознанные летающие объекты, в сглаз, в порчу, в экстрасенсов и в то, что Михаил Алексеев — великий писатель. Она ездила к колдунье, чтобы снимать порчу, хотя ее порча происходила из детского дома, от многолетнего постоянного недоедания и перенесенного в детстве туберкулеза.

В воскресенье она зашла ко мне.

— Поехали!

— Никогда.

— Это за городом, в деревне. Подышишь свежим воздухом и подождешь меня, сама можешь не заходить.

Начиналась летняя жара, и я согласилась поехать на природу. Мы ехали почти час на электричке, потом шли через лес и оказались в небольшой деревушке на берегу речки.

Во дворе дома колдуньи на деревянных скамьях сидели пять женщин от сорока до пятидесяти, с одинаковыми прическами, обильно покрытыми лаком, в платьях, из которых выпирали обвисшие груди, складки жира на животах, и даже колготки не скрывали вздувшихся вен на ногах. К таким нормальный мужик может возвращаться каждый день только пьяным и уходит при первой же возможности. Колдунья, наверное, была их последней надеждой, в газетной рекламе она обещала «снятие порчи, венца безбрачия, сильные привороты, поможет в делах и любви, снятие кармы».

Из дома вышла тридцатилетняя толстуха, позвякивая в целлофановом пакете пузырьками. Значит, колдунья давала и лекарства.

С Людмилы порчу снимали минут сорок, и старуха в темном платке с крыльца ткнула в мою сторону.

— Ты иди!

Женщины выразили энергичное возмущение: очередь должна соблюдаться!

Колдунья принимала в горнице. Окна задернуты занавесками, но и в полумраке я разглядела хороший японский телевизор «Сони» и видеомагнитофон. Под потолком висели пучки сухих трав, явно для антуража, на полке стояли пузырьки и бутылки то ли с мазями, то ли с отварами из трав.

Колдунья в темном платье и темном платке показалась мне ряженой, ей было едва за сорок, судя по гладкому лицу. Я уловила тонкий запах французских духов. Она смотрела на меня умными темными глазами и молчала, и вдруг я почувствовала, что хочу спать.

— Ты кто по профессии? — спросила колдунья.

— Биохимик.

— Какой медицинский кончала?

— Второй. А ты?

Мне казалось, что мы давно знакомы и, может быть, даже вместе учились.

— Я не медик. Я потомственная колдунья. Но ты же в это не веришь?

— Поверю, если поможешь.

— Вначале надо поверить. Ты поверь. Надо поверить.

Мне так хотелось спать, что я согласилась.

— Поверю.

— Устала с дороги, приляг.

Рядом стояла кушетка. Я легла, почувствовала легкие теплые пальцы колдуньи на своем лице, она приподняла мою голову и прошлась по шейным позвонкам.

— Сколиоз.

— Я знаю. Каждый день над микроскопом сижу.

— Здесь я тебе не помогу. Только массаж. Ты на Людмилу повоздействуй. Пусть на еде не экономит. Она все тряпки покупает, а мужик не на тряпки смотрит, а что под тряпками. У нее задница с кулачок, задницу надо наедать, вся сила женщины в заднице. А тебе надо взять щенка.

— Какой породы?

— Неважно. Щенок — это детеныш. Женщина еще больше становится женщиной. С того дня, когда ты возьмешь щенка, пройдет три месяца, и ты забеременеешь. Но после девяти недель старайся. Не пропусти момент. Не отказывайся, если он будет тебя хотеть.

— А если не будет?

— Будет. Не отказывайся, это твой самый реальный шанс. В конце девятой недели. Не пропусти. Не пропусти!

Я почти спала, колдунья довольно сильно нажала мне на виски, и я проснулась.

Колдунья достала с полки несколько пузырьков.

— Попей эти отвары. Со светлой наклейкой утром по чайной ложке, с темной — вечером.

Я достала сто тысяч.

— Отдашь, когда забеременеешь. С Людмилой пришлешь.

Не глупа, подумала я тогда, не хочет портить репутацию.

Не получится, так ведь и денег не брала.

На следующий день в лаборатории я проверила состав отваров: валерьянка, подорожник, корень ревеня, мята. Здоровому человеку не навредит, больному не поможет. Полная ерунда! И щенка брать не буду, некогда мне с ним возиться и подтирать за ним лужи. Но Людмила через три дня принесла мне щенка ризеншнауцера, то ли ей подарили, то ли выпросила. В последний год, когда еда подорожала почти вдвое, спрос на крупных собак резко упал.

Щенок походил по квартире, лег у моих ног и уснул. Я смирилась. Подержу три месяца, а осенью отвезу тетке в деревню. Я выводила его утром, приезжала в обеденный перерыв, выводила после работы, потому что всегда приезжала раньше Павла. Он выходил с ним на вечернюю прогулку.

В родословной щенок был записан как Шон. Я его называла Шурик, а Павел, сначала приняв за сучонку, назвал его Марусей. Щенок отзывался и на Шона, и на Шурика, и на Марусю.

На пустыре, где я с ним гуляла, он пытался играть с лабрадорами, колли, овчарками, боксерами, но взрослым кобелям он был неинтересен, и от его приставаний они отскакивали, более раздражительные суки порыкивали, а ротвейлерша Груня, самая стервозная на пустыре, даже прихватила его, и мой Шурик, заскулив от боли и обиды, бросился ко мне и попытался вскарабкаться, как ребенок, ко мне на руки, ища защиты. Для игр у него была только Загря — щенок кавказской овчарки. Эта сучонка была уже вдвое выше его, но Шурик наскакивал на нее, сбивал с ног, и они валялись, изображая борьбу. Хозяин овчарки — молодой парень моих лет — улыбался, наблюдая за игрой щенков, подбадривал свою, я своего. Мы с ним говорили о собачьей еде, о витаминах для щенков. Я заметила, что собачники не знали, как кого зовут, и, если я подходила к пустырю, то никто не говорил: «Вот идет Ирина», а говорили: «Вот и Шон появился».

Как-то утром у меня не заводилась машина, Павел ездил на новом «рено», а мне купил подержанные «Жигули» — я недавно получила водительские права.

Проходивший мимо хозяин кавказки открыл капот, снял крышку трамблера, что-то зачистил, и машина завелась.

— Вы понимаете в машинах! — похвалила я его.

— Это моя профессия. Инженер-механик, кончал автодорожный. Меня зовут Виктором.

— Я Ирина.

Это все, что мы знали друг о друге. Еще я предполагала, что он не женат, потому что со щенком гулял он или его мать. Павел уехал в командировку, и теперь перед сном с Шуриком выходила я.

— Переменили график? — спросил Виктор.

— Муж в командировке.

— Хотите последний анекдот из этой серии? Муж уезжает в командировку, жена тут же приглашает любовника, но муж внезапно возвращается.

— Муж не вернется внезапно. Он только что звонил из Лос-Анджелеса.

Я приняла решение именно в эти секунды. Шла девятая неделя, как я взяла щенка. Я помнила слова колдуньи: «Не пропусти момент. Постарайся».

— Тогда, может быть, вы пригласите меня выпить чашку чая?

— Пошли, — сказала я.

Мне нравился Виктор: он напоминал мне Павла. Такой же невысокий, плотный, с курносым, чуть размытым лицом. Мне нравились такие лица, на них можно смотреть бесконечно и всегда находить что-то новое.

Через три недели я поняла, что беременна.

— Дай мне двести тысяч, — попросила я Павла и рассказала ему, почему я взяла щенка. Он слушал меня и явно не верил. Я позвонила Людмиле.

— Ты завтра собиралась к колдунье. Заезжай, возьми для нее деньги. Пришла пора расплачиваться.

Я родила сына. Через некоторое время позвонила Людмила и сообщила, что колдунья выступает по телевидению в ночном канале.

Мы с Павлом сели перед телевизором. Колдунья была в скромном платье от Диора, с хорошо уложенной прической. Она говорила о вере, которая стимулирует неиспользованные резервы организма. Нормальный психотерапевт приводит те же доводы. Ведущий спросил о наиболее убедительных фактах в ее практике.

— У одной моей пациентки, врача-биохимика, были проблемы с деторождением. Она врач и мне не верила. Ученые верят только в свою науку. Я, конечно, провела над ней свои заговоры и еще дала рецепт: взять щенка, потому что любой детеныш вызывает резкую стимуляцию организма женщины. Сейчас у нее сын.

— Черт знает что! — сказал Павел. — Полная вроде ерунда, а начинаешь верить.

Он хотел верить, но я-то знала, от кого родился сын. Но случилось нечто странное. С того вечера я больше не видела Виктора и его собаку. Он не появлялся на пустыре. Я спрашивала о нем собачников. Его и щенка кавказской овчарки никто не помнил.

Я по-прежнему не верю ни в белую, ни в черную магию. Но когда у Павла возникли проблемы с его бизнесом, он спросил у меня:

— Может, съездить к колдунье?

— Поезжай, — согласилась я.

ОЧЕНЬ СЛАБАЯ ЖЕНЩИНА

Рассказ

Марина Алексеевна, блондинка тридцати пяти лет, хотя и придерживалась диетической системы Шелтона, все-таки была чуть полнее, чем ей хотелось бы, то есть уже не соответствовала среднеевропейскому стандарту сорок шестого размера. Прошлой осенью она смирилась с этим, прикупила зимние вещи сорок восьмого размера, но сейчас начиналось лето.

Она успела сшить два сарафана, которые сейчас уже лежали в чемодане, примерила батник, когда-то великоватый, а сейчас в самую пору. Ехать решила в джинсах и в батнике, уже не модном в этом сезоне, но ехала она не одна, а Петрову она нравилась в любой одежде, а еще больше без одежды, как говорил он. Конечно, он был циничным человеком, мог так думать, говорить же об этом совсем не обязательно. Но переделывать Петрова уже поздно.

Роальдом Семеновичем она его никогда не называла, хотя он был старше ее на четырнадцать лет. Называть любовника по имени и отчеству — что-то в этом было от отношений ученицы и учителя, хотя начиналось это именно так. Петров работал в Полиграфмашстрое и преподавал в институте, где она училась на вечернем факультете. Он стал руководителем ее дипломного проекта и, естественно, был приглашен на банкет, который устроили теперь уже дипломированные инженеры-полиграфисты.

После банкета они поехали на метро: он выпил и оставил свою машину возле ресторана. Как потом выяснилось, она о его машине беспокоилась больше, чем он сам, и вообще он мало о чем беспокоился. На все случаи жизни у него были отлиты свои матрицы типа: «Может быть все», «На место павшего станут тысячи новых бойцов», «Зачем спешить именно на этот трамвай, ведь придет же следующий». В тот вечер он не спешил, его жена, биохимик-иммунолог, уехала в Женеву на международную конференцию.

Он проводил ее до дома, оригинальным он не был — спросил, не угостит ли она его чаем. Она согласилась. Они выпили чаю, и он остался у нее. Конечно, он ей нравился и она нравилась ему, в этом-то она научилась разбираться к своим тридцати четырем годам. Так и начался их роман, который длился уже около года. Иногда она решала, что пора эти отношения кончать, время подпирало, надо было серьезно думать о семье, рожать ребенка, но реальных кандидатов для замужества не было, и роман продолжался. Обычно они встречались раз в неделю. Конечно, этому способствовали не очень понятные для нее его отношения с женой. У каждого из них было свое дело, свой круг знакомых, и, по ее догадкам, ни он, ни жена не отчитывались друг перед другом, где они провели вечер, а судя по тому, как он тратил деньги, жена даже не контролировала его средства. Это ее больше всего занимало. В ее цехе все переплетчицы выдавали мужьям по два рубля на обед, сигареты и проезд. У Петрова иногда оказывались довольно большие суммы, он еще и писал статьи, и, когда она спросила, как он отчитывается перед женой, он ответил:

— Никак. Да она и зарабатывает больше меня.

К тому же он и жена имели каждый свою машину, даже по нынешним временам сплошной автомобилизации две машины на семью — если не распутство, то явная бессмысленность, учитывая цены на бензин, хотя и говорят, что бензин у нас самый дешевый в мире, но она-то умела считать: сто километров по Москве — не расстояние, а это четыре рубля.

— На такси все равно дороже, — отвечал Петров. — К тому же у нас с ней разные сферы. У нее клиника, медицинский институт, министерство, коллегии, у меня своя контора, тоже институт, издательства и так далее.

Она никогда не видела его жену и не хотела ее видеть. Может быть, жена была красивее ее, а уж умнее — это точно, все-таки доктор наук, медик; конечно, жена была старше ее, потому что их сын, закончив институт, работал за границей.

С Петровым проблем практически не было, кроме единственной: она не знала, как его называть. Друзья звали его Роликом, но у нее язык не поворачивался называть Роликом высокого, полного, седеющего мужчину, даже когда они оставались наедине. Вначале она называла его на «вы», потом на «ты». Она видела, что он хотя и понимал ее затруднения, может быть, даже посмеивался, но на помощь не приходил.

И она решила посоветоваться со старшей подругой, начальником печатного цеха, тоже незамужней, но к своим сорока пяти уже потерявшей надежду осуществить этот проект.

— А зови ты его по фамилии, — сказала подруга. — Просто Петровым. Когда зовешь по фамилии, в этом есть нечто приказывающее. Петров, закрой дверь! Петров, подай сумочку! При фамилии избегаешь фамильярности, в фамилии есть дистанция и уважение. Петров! Он ведь что-то значит в наших кругах. Моя дочь учится по его учебникам. Конечно, при фамилии уходит некоторая интимность, но зато есть подчеркивание своей молодости. Ты Марина, а он Петров. Зови по фамилии.

И она стала его называть просто Петровым. Сейчас она, собрав чемодан, взглянула на часы. В дверь позвонили. Она открыла. Петров был в приталенной рубашке и джинсах — молодежный все-таки стиль при его выпирающем животе, который был незаметен под пиджаком. Она было огорчилась, но постаралась успокоиться, не начинать же отпуск с огорчений. Она должна быть веселой, обаятельной, предупредительной и, может быть, даже нежной, если получится.

Они впервые выезжали отдыхать вместе. Она слышала, как другие женатые мужчины и замужние женщины вместе ездят отдыхать, но не очень в это, честно говоря, верила, ее отец и мать всегда отдыхали вместе. Она предложила Петрову поехать вместе, и он, посчитав, сказал:

— С двадцатого июня.

— А почему с двадцатого июня? — спросила она.

— Потому что с двадцатого июня жена у меня уезжает в Бразилию дней на двадцать.

Ее, конечно, покоробила эта циничная откровенность. Мог бы и не говорить про жену.

Петров оставил машину на стоянке в аэропорту.

Она бы, конечно, никогда не оставила. Если найдется умный вор, то он придет на стоянку, отметит машины наиболее запыленные, потом дня два понаблюдает и возьмет себе наиболее приглянувшуюся. А ему может приглянуться и машина Петрова. Машина-то, конечно, Петрова, но она ею пользовалась тоже, и к тому же ей не хотелось, чтобы Петров огорчался.

— Ничего с ней не может случиться, — сказал Петров. Ее удивляло и иногда даже пугало, что он часто угадывал ее мысли.

— Зато со мной может, — ответила она, потому что хотя ей этого не хотелось, но она всю дорогу до аэродрома думала о его жене, которая осталась в городе, но, вполне возможно, сейчас передумала, взяла такси и поехала его провожать в аэропорт. И сейчас она стоит у входа, потому что таксисты ездят быстрее, она увидит его и ее. Конечно, она пройдет мимо, но ее чемодан у него, а жена-то знает домашние чемоданы.

— Перестань, — сказал Петров. — Она никогда меня не провожала.

Наконец они прошли билетный контроль, сели в автобус, успокоилась она только в самолете и то только после того, как осмотрела пассажиров, — всегда ведь могут встретиться знакомые. И когда самолет поднялся, она решила, что больше никогда не поедет отдыхать с женатым, себе дороже, ее сердце, не унимаясь, работало уже несколько часов в самом повышенном ритме, она не считала пульс, но он был, наверное, как в середине занятий аэробикой.

В Симферополе их встретил его приятель, который работал в местном издательстве.

— Володя, — представился он. Володя погрузил вещи в свои «Жигули» и отвез их в Ялту. Комната была уже снята. Комната большая, в которой можно было разместить не меньше четырех кроватей. Ее расчеты оказались верными: хозяйка за комнату брала в сутки десять рублей. Ей было жалко денег Петрова, она знала, что учебник, который он написал, ему вернули на доработку, на поездку он наверняка деньги занял, и можно было бы снять комнату поскромнее, может быть, даже какую-нибудь летнюю пристройку рублей за шесть.

— Успокойся, — сказал он. — Комфорт стоит денег. Хороший номер в гостинице — тоже деньги.

И она решила успокоиться. В конце концов, этого отпуска она ждала целый год. Она разобрала вещи. Достала себе купальник, а ему плавки.

— На пляж, — сказала она.

— Самая жара, — предупредил он.

— Меньше будет народу, — ответила она. — На первый раз часа на два.

Они нашли место на пляже. Она расстелила махровые простыни, и они легли. Петров почти сразу же уснул. Она попыталась его будить, но он отмахнулся, она же, чтобы не обгореть сразу, через каждые пятнадцать минут меняла позицию: спина, грудь, левый бок, правый бок.

Через два часа она сложила простыни в сумку, и они пошли в ресторан. Это могло быть и поздним обедом, и ранним ужином. Именно в это время еще можно было поесть, не проводя в очереди по два часа.

После ресторана они прошлись по магазинам. Она купила творогу и молока. Хотя она не знала точно, но догадывалась, что у Петрова болели то ли печень, то ли желудок, потому что он избегал жареного и никогда в ресторанах не заказывал еду с перцем и острыми соусами.

Легли они рано, и она уснула счастливой, потому что впереди еще такие бесконечные три недели. Ночью Петров встал и вышел во двор. Наверное, он уже выспался, подумала она с некоторой даже нежностью, а может быть, вообще встает рано. Она представила, как Петров будет сидеть по утрам за письменным столом и сочинять свои учебники, а когда она проснется, уже будет готов завтрак. Одна подруга рассказывала, что муж ей готовит завтрак, а кофе подает в постель, насчет кофе она, правда, не верила, скорее всего подруга вычитала это из книг, но завтрак вполне мог и сготовить, если, конечно, припасти продукты с вечера. Вполне возможно, что Петров и женится на ней, привыкнет за эти три недели, узнает получше, у нее много хороших качеств; иногда она мысленно составляла брачные объявления, которые теперь печатали некоторые газеты, конечно, она никогда не отправляла этих объявлений, но если бы отправила, то могла бы указать в нем — стройная блондинка, интеллигентная, заботливая, с чувством юмора, хорошо готовит. Но главное все-таки — она почти на двадцать лет моложе жены Петрова, ее подруга говорила, что пятидесятилетние мужчины понимают, что у них остается уж не так много времени и сил. Но вполне достаточно, чтобы еще создать одну, последнюю семью, построить или получить еще одну и тоже последнюю квартиру и родить одного ребенка, они, конечно, могут и больше, они в отличие от женщин, к сожалению, могут и до семидесяти, поэтому если вот такой пожилой, как считалось раньше, а сегодня считается, что это мужчина средних лет, влюбился, то будет любить уже до конца жизни. А что еще нужно женщине? Ничего. И она уснула с этими мыслями. Проснулась она, когда было совсем светло, но утро еще не наступило, потому что на улицах еще не было слышно машин. Петрова рядом не было. Ей очень не хотелось вставать, но она все-таки встала.

Петров сидел на крыльце. Бледный, он дышал часто и прерывисто.

— Тебе плохо? — спросила она.

— Сердце, — ответил он.

— Перегрелся на солнце, — решила она и помогла ему встать. Но в комнате ему стало хуже, он попросил открыть окно. Она открыла и присела рядом, не зная, что делать дальше.

— Вызывай «скорую», — сказал он.

Она позвонила из телефона-автомата, продиктовала адрес. «Скорая» приехала быстро. Врач, женщина лет пятидесяти, грузная и сонная, вошла во двор, хозяйка поздоровалась с ней угодливо, врач кивнула ей и прошла в комнату. Так же молча врач начала считать пульс Петрова.

— А ты выйди, — приказал ей Петров.

Она присела на крыльцо и вдруг как-то сразу поняла, что она ничего не знает о Петрове, и еще подумала о самом страшном — а вдруг он умрет. Кому сообщать? Как везти тело? И куда? Она даже не знала, где живет Петров.

Врач вышла, закурила.

— Что с ним? — спросила она.

— Вот что, милочка, — сказала врач. — Вызывай-ка его жену.

— А почему вы… — начала она.

— А потому, — оборвала ее врач. — Это и ежу понятно. Жены не такие. Я закажу, чтобы ему сняли кардиограмму. Но в любом случае ему лежать не меньше недели. И срочно вызывай жену. Все. Привет.

Она вошла в комнату. Петров лежал, рассматривал разводы извести на потолке.

— Врач сказала, чтобы я вызывала жену.

— Вызывай, — согласился он.

— А как же все объяснить?

— А так и объясни.

— Может, лучше дать телеграмму за твоей подписью? — предложила она.

— Лучше позвони, — сказал Петров. — Запиши телефон.

Она записала, но звонить не стала. Первый испуг уже прошел, теперь она могла поступать разумно. Ведь он мог приехать и один, и она убедила позвонить хозяйку. Они вместе пошли на телефонный узел, она объяснила хозяйке, что надо сказать, достаточно серьезно, но без паники и испуга. Дозвонились довольно быстро. Хозяйка сказала о болезни Петрова, продиктовала адрес. Марина на всякий случай наменяла монет побольше, но весь разговор уместился в две минуты.

— Что? — спросила она.

— Сегодня вечером вылетит.

День получился напряженным. Вначале приехала медсестра и записала кардиограмму, потом приехал врач. Они вместе с Петровым обсудили кардиограмму. Врач был одного возраста с Петровым, и оба, надев очки, рассматривали кардиограмму, обсуждая какие-то ку и систолы, и она поняла, что, по-видимому, Петров болен давно, если обсуждал с врачом на равных зубчатые линии, понятные только врачам.

Потом хозяйка помогла ей найти комнату на этой же улице. Она рассчитала почти по минутам, когда самолет прилетает в Симферополь и сколько времени понадобится добраться до Ялты на такси; жена, конечно, не будет экономить.

Она ушла за сорок минут до предполагаемого приезда жены, заняла скамейку невдалеке. Такси подъехало через сорок пять минут. Она с гордостью подумала о себе, что высчитала почти точно, и пошла на свою новую квартиру, за которую она хотела заплатить из своих денег, но Петров ей дал сто рублей.

Утром она пошла на пляж. Но загорать спокойно не могла. Часа через два она вернулась, села на скамейку невдалеке от их бывшего с Петровым дома и стала ждать. Она еще не знала, как будет узнавать о состоянии Петрова, но не сомневалась, что узнает: выйдет или хозяйка, или кто-нибудь из постояльцев, их у хозяйки, кроме нее и Петрова, жило еще трое. Но вышла жена Петрова. Это была невысокая женщина в очках, издали очень спортивная. Жена Петрова посмотрела в ее сторону. Она отвернулась и вдруг даже не услышала, а почувствовала, что жена Петрова идет к скамейке.

— Здравствуй, — сказала жена.

— Здравствуйте, — ответила она.

— Меня зовут Лидия Петровна, — представилась жена.

— Меня Марина, — ответила она. Невежливо же не представляться, если представляются тебе.

— Я так и думала, — сказала жена, — или Марина, или Мила, он всегда телефон своих девушек записывал в конце блокнота и ставил первую букву имени. Большой конспиратор. — Жена усмехнулась. — Судя по телефону, вы живете где-то в районе Беляева.

— Я живу на Преображенке, — ответила она, понимая, что она уступает напору этой маленькой женщины и что соврала она неуверенно. — Простите, вы меня приняли за какую-то…

— Перестань, — сказала жена. — На скамейке ты сидишь почти час. На таком солнцепеке. Я бы, наверное, тоже сидела так же, понятно, что беспокоишься. К тому же ему всегда нравились женщины такие карманные, как я, или Брунгильды вроде тебя.

Она не знала, кто такие Брунгильды, поэтому промолчала.

— Я про него все знаю, — вздохнула жена. — Как, впрочем, и он про меня. Ну, чего ты сидишь, пойдем прогуляемся, — сказала жена. — Пошли, пошли.

И она встала и пошла, как будто ей приказала учительница.

— Насколько я понимаю, у тебя роман с Петровым около года, — продолжала жена. — За это время ты могла бы кое-что понять про него. И запомни, пожалуйста, на будущее: если заводишь пожилого любовника, то для собственного спокойствия надо знать хотя бы кое-что о его здоровье.

— Я не знаю никакого Петрова, — сказала она. — Но если бы это было так, то как вы можете так спокойно говорить об этом?

— А почему я должна закатывать истерики? — возразила жена. — Это неинтеллигентно, да и от истерики ничего, кроме взаимного раздражения, не останется.

— Но у вас же рушится семья, — сказала она.

— С чего это ты взяла? — удивилась жена. — Ничего не рушится. Раза два он пытался уйти, но очень быстро возвращался.

— И вы его приняли обратно? — удивилась она.

— Конечно, — подтвердила жена. — Он хороший, интеллигентный человек, я к нему привыкла, я его, наверное, даже люблю, почему я его не должна была принять? Обида? Ревность? С этим можно сладить. А ты замужем? — спросила жена.

— Нет.

— Это, конечно, сложнее. А где работаешь?

— Начальником переплетного цеха в типографии.

— Значит, познакомились на работе. Послушай, а ты не была его дипломницей?

— Была, — призналась она, понимая, что окончательно выдала себя. Но у нее всегда так: будь что будет.

— Вспомнила, — сказала жена. — Он говорил, что ты туповата, но хороший организатор.

— Этого он не мог сказать, — обиделась она.

— Я никогда не вру, — сказала жена, но посчитала нужным все-таки добавить: — Почти никогда. Кстати, он считает, что и у меня куриные мозги. А я ведь доктор наук. Специалисты по иммунологии меня знают почти во всем мире. Послушай, — решила жена, — пойдем-ка на рынок. Купим мяса, зелени, Петрова надо кормить.

Она купила на рынке помидоров, редиски, огурцов, в кулинарии взяли десяток антрекотов.

Сумка оказалась тяжелой, и они несли ее по очереди.

— А ты готовить умеешь? — спросила жена.

— Умею, — ответила она. — Некоторые считают, что даже очень неплохо.

— Прекрасно, — решила жена. — Пойдем, ты поможешь мне приготовить обед. Честно говоря, я хозяйка неважнецкая. И пообедаем вместе.

— Нет, — сказала она.

— Почему? — удивилась жена.

— Не надо его волновать, — сказала она.

— Наоборот, — сказала жена. — Он волнуется, где ты, что с тобой, есть ли у тебя деньги. Кстати, деньги у тебя есть?

— У меня есть деньги.

— Если не хватит, я всегда одолжу. Пошли. Петрова, в конце концов, надо кормить.

И она пошла. Вдвоем они быстро приготовили салат, она отварила антрекоты и потом слегка прожарила на сковородке.

— У нас гостья, — объявила жена, внося еду. Петров увидел ее, приподнялся на подушке. — Не переживай, — успокоила его жена. — Мы с ней знакомы уже давно.

Стол придвинули к кровати.

— Может быть, по рюмке коньяку для расширения сосудов? — предложил Петров. Ей показалось, он даже обрадовался, что все так легко разрешилось.

— Свои сосуды ты расширишь нитратами, — решила за него жена. — А мы с Мариной выпьем бутылочку сухого.

Они с женой выпили вина, потом вышли на крыльцо, жена закурила, и она попросила сигаретку. Так они и сидели. Ей казалось, что она жену Петрова знает давным-давно. Еще она подумала, что жена Петрова, наверное, хорошая подруга, но они уже никогда не подружатся из-за Петрова.

— А ты почему не замужем? — спросила жена.

— Не берут, — ответила она, как обычно, когда ее спрашивали о замужестве.

— Глупости, — отрезала жена. — Берем мы, а не нас. Для каждой женщины есть свой мужчина. Так уж устроено в природе. Правда, — добавила жена Петрова, — некоторая несправедливость существует. Вот ты, например, многим мужчинам нравишься и справедливо забираешь у кого-то им положенное.

— А все равно не замужем, — вздохнула она.

— Значит, виновата сама. В чем-то допускаешь промашку. Надо проанализировать и сделать выводы.

— А чего анализировать. Не получается — махну рукой. Ну и ладно. Вот и сегодня. Когда вы подошли ко мне, наверное, надо было отшить вас и не признаваться. А я призналась и за вами пошла и попала в самое дурацкое положение.

— Успокойся, в таком дурацком положении сейчас находятся миллионы людей во всех странах и континентах. Это жизнь. Ладно, вернусь из Бразилии, я тобою займусь.

— Вы все-таки полетите в Бразилию? — удивилась она. — А как же Петров?

— У него ничего опасного, отлежится, а потом ты его довезешь до Москвы, но лучше поездом, самолет ему будет, вероятно, еще с месяц противопоказан.

— Нет, — сказала она.

— Это почему же? — спросила жена Петрова. — Если по справедливости, то кто его сюда привез, тот должен и доставить обратно.

— Он не груз, — сказала она, — который доставляют туда-сюда. Он сам решит.

— Сейчас он в таком состоянии, когда любое решение, принятое за него, примет с благодарностью. И еще. Нечего тратить деньги на вторую квартиру. Переберешься сюда, я с хозяйкой договорилась, она поставит тебе раскладушку.

— Нет, — сказала она. — Я завтра еду в Москву.

— Глупо, — возразила ей жена Петрова. — У тебя отпуск. Единственный, между прочим, в году. Надо отдохнуть, позагорать, поплавать. Да, да, плавать, плавать! Ты, мать, начинаешь тучнеть, килограммов пять надо сбросить обязательно.

— Ну как вы можете? — сказала она. — Вы меня должны ненавидеть, презирать.

— Почему? — удивилась жена Петрова. — Презирать я могу только Петрова, но я не хочу его презирать. А ты мне не сделала ничего плохого. Ты же меня ведь не знала. Я для тебя была просто абстрактной женщиной. А теперь мы с тобой почти подруги по несчастью, правда. Ничего у вас с Петровым уже не будет. Тебе же не захочется сделать мне неприятное. Да и Петрову это уже неинтересно.

На следующий день жена Петрова уехала. Через две недели и она с Петровым вернулась в Москву. Жена Петрова встретила их на вокзале. Они поздоровались. Жена Петрова взглянула мельком, ее взгляд можно было бы и не заметить, пропустить, но она не пропустила, она могла смотреть в глаза жены, она выполнила все ее поручения, выполнила честно: готовила Петрову, возила его на процедуры в курортную поликлинику, но ничего у нее с Петровым не было. И, наверное, жена это поняла, а если и не поняла, то для нее это уже не имело никакого значения. Петровы довезли ее до дома, а на следующий день она вышла на работу. Сразу после оперативного совещания, которое проводилось каждое утро, к ней зашла подруга, начальник печатного цеха, закрыла кабинет на ключ.

— Ну как? — спросила подруга нетерпеливо. — Как все было?

— Нормально, — ответила она. — Хорошо отдохнула, как видишь.

— А как Петров? — спросила подруга.

— А я ездила одна, — ответила она.

— Ах, подлец, — сказала подруга. — Значит, обманул. Но после твоего приезда хоть позвонил?