— Уходи, прошу тебя. Вернешься через час.
— Сначала ты мне все объяснишь.
— Не могу.
— О нет, можешь.
— Ладно… Оставайся, но обещай мне, что ничего не увидишь.
— Обещаю ничего не говорить.
Уханье раздалось снова. В лихорадочном возбуждении Сент-Обен зажег фонарь, подвесил его на ставень, затем размотал канат, уже прикрепленный к подоконнику так, чтобы его конец доставал до мостовой. Розали услышала стук конских копыт, лошади двигались шагом, а под окном и вовсе остановились. Сент-Обен втащил в комнату большой матерчатый мешок, бросил его на пол, потом отвязал веревку, снова спустил конец в окно. Этот маневр он повторил четырежды, потом лошади затопали прочь, а он переставил фонарь на каминную полку, закрыл окно, задернул шторы. Розали шепотом настаивала:
— Объясни мне!
Он приблизился к ней, взял за обе руки:
— Ты же болтушка, Розали.
— Я обещаю молчать. Ты что, не доверяешь мне?
— Не хочу впутывать тебя в свои дела.
— Ты не прав. Я могу помочь.
— Ну уж нет…
Насупившись, он отодвинулся к противоположному краю канапе. Она видела его благодаря свету фонаря, но не могла поймать его взгляд:
— Что там, в этих мешках?
— Ты слишком любопытна.
— Позволь мне заглянуть.
Сент-Обен резко встал, скрестил руки — и покорился неизбежному:
— Ну, давай! Развяжи мешок.
Она мягко соскользнула на ковер с завитушечным вычурным узором, который достался Делормелю взамен на бесплатные билеты в театр Монтансье. Стоя на коленях, она заглянула в первый мешок, глянула на содержимое, изумилась:
— Деньги?
— Нет. Ассигнаты.
— Делормель утверждает, что им грош цена.
— Эти стоят и того меньше.
— Но их там столько пачек!
Она вытащила их из мешка, разложила по полу. Сент-Обен преклонил колени у нее за спиной, обеими руками обхватил ее, поцеловал в шею и самым нежным голосом шепнул на ушко:
— Они фальшивые.
— Если и настоящие утратили цену, зачем нужны эти?
— Чтобы вконец все разложить.
— Это как же?
— Эти билеты изготовлены агентами Лондона, который поддерживает наше дело. Мы наводним ими страну, она обнищает, хлеб станет недоступен. Тогда народ разъярится, чего мы и добиваемся: он взбунтуется и сметет власть Конвента.
— А что ты хочешь учредить вместо него?
— Короля.
— Ты же говорил, что он то ли умер, то ли исчез неизвестно куда.
— Бурбоны существуют и в том и в другом случае. Династия — вот наше прибежище. О монархии сожалеют даже бедняки: тогда они ели. Надо, чтобы Конвент пал, и мы на этот раз не придем к нему на выручку. Розали, Розали, мы поднимем народ против этих лицемеров и кровопийц! А на английской стороне уже готовится к атаке армия эмигрантов, она высадится в Бретани, двинется на Париж и вернет нам свободу.
— Я все время предчувствовала что-то подобное.
— То есть как?
— Ты пугаешь меня.
В гостинице «Синий циферблат» Жюно растопил печь; от пара на стенах и плиточном полу проступила липкая испарина. Тут же он позвал водоноса, велел сбегать на берег Сены и снова наполнить свои бочонки, чтобы Буонапарте мог окунуться в кипяток.
— Три сильнее! — покрикивал генерал своему адъютанту, а тот, закатав рукава, растирал его.
— Не могу же я тебя чистить, как лошадь, — протестовал Жюно.
— Крепче три, тебе говорят!
И Жюно обдирал своего начальника до крови. Здоровье у Буонапарте хромало, его настигали порой невыносимые нервные припадки. Когда он родился, думали, не выживет, таким задохликом казался этот младенец: родители, не желая тратиться на бесполезные крестины, ограничились церемонией, что зовется малым крещением. Малыш с зеленоватой кожей и глухим голоском ел быстро, а переваривал плохо. Он в два счета подхватил малярию в болотистом краю Салинес, где его родитель владел землей; эта хворь его преследовала годами, а тут еще при осаде Тулона английский фузильер, стрелок, вооруженный ружьем со штыком в виде короткой пики, разворотил ему этой последней бедро. Военный фельдшер Эрнандес предлагал ампутировать ногу, но он воспротивился, вернулся на передний край и заменил раненого пушкаря; бедняга страдал чесоткой, и с тех пор Буонапарте все время чесался. Под кожей завелась мелкая нечисть, паразиты грызли ее между пальцами, на запястьях, а то и на всем теле, только лица не затронули. Потому-то он и забирался в лохань чуть ли не с кипящей водой — чтобы умерить раздражение, причиняемое этой чесоткой, перешедшей в форму экземы и отравлявшей жизнь.
— Да три же сильнее, осел!
Жюно повиновался. Он служил своему генералу компаньоном, секретарем, наперсником и сиделкой. Заботился обо всем, обо всем думал. Купил, например, бутылку уксуса, чтобы убивать микробы и облагораживать воду, которую черпают из Сены и пьют, платя дороже, чем за вино, а она потом разъедает тебе кишки. Он сам изготовлял мазь, составленную из серы и свежего коровьего масла, которую рекомендуют для облегчения болезней кожи. И он покорно сносил все генеральские капризы — он, бывший каптенармус батальона с Кот-д’Ор, настолько хладнокровный, что под огнем неприятеля не прекращал писать, даже перо в руке, бывало, не дрогнет.
Буонапарте вылез из лохани разгоряченный, красный как рак. Жюно подал ему бесформенный домашний халат, потом сел за стол. Обмакнул воронье перо в чернила и застыл в ожидании. По совету Барраса Буонапарте, чтобы умилостивить Военный комитет, готовил мемуар об Итальянской армии; ее как раз недавно побили, ей пришлось оставить Вадо и Лоано.
— Пиши.
Почерк у Жюно был изящно закругленный, и он, даром что знаний имел не много, умел без серьезных ошибок переводить в удобопонятный текст мысли генерала, ибо речь здесь шла именно о переводе; сам же Буонапарте, если писал собственноручно, либо оставлял слова недописанными, либо безо всякого зазора сцеплял их одно с другим. «Он пишет, как курица лапой», — говаривал о нем его брат Жозеф. И мало того: диктуя, он вместо «прискорбный инцидент» вполне мог сказать «притворный» или «пожизненную ренту» назвать «безжизненной», путал Смоленск и Саламанку, а потому ему требовался очень опытный секретарь, способный, не переспрашивая, по ходу диктовки вносить улучшения в текст.
— Пиши же!
Поскольку английская эскадра обосновалась в Средиземном море, он предлагал, воспользовавшись холодным временем года, перейти через Аппенины. Жюно строчил:
— Наши войска перенесли все мыслимые невзгоды, проистекающие от летнего зноя: приступы лихорадки, мошкару… Следовательно… Следовательно, наилучший момент для того, чтобы вести там войну, это действовать в промежуток времени от февраля до июля.
— В феврале? — осмелился переспросить Жюно. — Под снегом?
— Ну да! Если перевалы Альп занесет снегом, можно будет вдвое уменьшить численность войск, их охраняющих, и за счет этого укрепить Итальянскую армию, тогда мы двинемся на Турин или Милан…
Он осекся. Жюно замер с пером наперевес.
— Понимаешь, — сказал Буонапарте, — в этот момент армия снимется с места, достигнет ущелий Тренто, переправится через Адиже, достигнет Тироля…
Всю эту географию он изучил ногами. Хранил в памяти неровности почвы, помнил, где каким манером можно провести орудия. В школе, где он прослыл упрямцем и эгоистом, один лишь Патро, учитель математики, сумел оценить способности юного Буонапарте. Говорили, что в латыни он слаб, в истории — куда ни шло. На самом же деле он пробегал книги, перескакивая из главы в главу, ставил вопросы, собирал нужные сведения отовсюду, словно пчела пыльцу. Он впитал в себя множество идей, переварил массу сочинений технического свойства: «Принципы ведения войны в горах» господина де Буре, «Военные кампании» Вандома, «Воспоминания» маршала Майебуа о той войне, что уже велась в Италии полвека назад, старинные книги Пюисегюра и Фолара, он признавал справедливость Карно и Сен-Жюста, восхвалявших эффект неожиданности, наступательность, подвижность и тотальную войну. Но главное, он проштудировал «Общий опыт тактики» Гибера: там шла речь о надобности обновить войну или, того лучше, возвратить ей ее изначальную дикость. Фридрих II и Джордж Вашингтон прочли этот труд с пользой для себя, молодые офицеры Революции спорили о нем. Что их прельщало? Утверждение главенства воли над материальными средствами, пускаемыми в ход: войско, имеющее боевой дух, должно одержать верх над наемниками. XVIII столетие изобрело для войны свод законов. Громадные армии, тяжеловесные и неповоротливые, везущие за собой свой провиант, своих портных, ящики для офицерского багажа, стада, казну, жен и любовниц, — это же не что иное, как передвижные города, которые терпят поражение и удирают солидно, сохраняя порядок. Так вот: нет! Гибер призывал вести войну на уничтожение, силами легких, как можно более мобильных соединений, заинтересованных в победе, воодушевленных, которые получат право действовать в завоеванной стране, как банды кондотьеров дней былых.
Кондотьеры…
Буонапарте не был ни французом, ни корсиканцем, ему нравилось считать себя итальянцем, а точнее, тосканцем, его предполагаемые предки обитали во Флоренции, где дворцы угрюмы и массивны, как тюрьмы, где, как сказал Маккиавелли, сам воздух, которым дышишь, делает тебя проницательным и хитроумным. Античность выжила там наперекор варварам, Возрождению оставалось лишь обновить связь с ней. Когда зловещий Альфонсо Арагонский вошел в Неаполь, впереди него несли статую Юлия Цезаря, увенчанного лавровым венком. Федериго да Монтефельтро, герцог Урбино читал Цезареву «Галльскую войну». Кола ди Риенцо, сын такой же прачки, какой мать Буонапарте была в Марселе, разыгрывал из себя трибуна, облачась в тогу. Колонна, Кастрачани, Коллеоне были профессиональными военными, которым дорого платили, ибо они умели одерживать победы. Взятие заложников, доносы и клевета, пытки, террор, обман, добро и зло — все было не важно, кроме достижения цели. Генерал, может, и не являлся подлинным флорентийцем, но отсутствие морали в политике он, несомненно, приветствовал.
Наполеон не любил терять время даром. Назавтра же рано утром он отправился к Баррасу, дабы вручить ему свой мемуар. По дороге он задержался на набережной Тюильри; ветер разносил над ней дымок кухонь под открытым небом, комоды и шифоньеры были расставлены прямо на мостовой, среди хлебных крошек и очистков вчерашней кровяной колбасы, среди носовых платков, украденных в Пале-Рояле, и в клочья изодранных нарядов, которых никто уже не купит. Но его занимало другое, он прислушивался к толкам прохожих, стараясь определить, каково состояние умов. Вчера все брюзжали и ныли, сегодня в воздухе чувствовалось умиротворение. Заинтересовавшись причинами подобной перемены, генерал направился к площади Виктуар, попутно замечая, что на дверях всех булочных появилось одно и то же официальное объявление: каждому гражданину причитаются полфунта хлеба и две унции риса. Комитет общественного спасения наконец проявил заботу о парижанах, и они, казалось, эту меру оценили, несмотря на бешеные цены на все товары, хотя она не могла помешать спекулянтам втихую торговать на улицах дровами и углем, слугам некоторых депутатов — перепродавать по двадцать франков за фунт белый хлеб своих господ, а военным сбывать свой пайковый, сухой и черный. Тогда вспыхивали потасовки, люди хватали друг друга за грудки, сцеплялись, требовали снижения цен, грозили расправой соглядатаям из полиции.
В Пале-Рояле Буонапарте заметил под аркадами пассажа Валуа среди обычной утренней толчеи скопление мюскаденов. Ногами в башмаках с заостренным носком и дубинами со свинчаткой они громили витрину книготорговца. Стекло расколотили стулом. По воздуху летали номера «Часового» — их расшвыривали, разрозненные листы падали на землю, их тут же топтали.
— Этого следовало ожидать.
Человек в неопрятном рединготе и с гладко зачесанными волосами подошел к Буонапарте и, указывая на эту сцену, повторил:
— Следовало ожидать, что эти молодчики набросятся на магазин Луве.
Только теперь по голосу генерал узнал депутата Тальена, так кардинально тот изменил свою наружность: вчерашний щеголь ныне пренебрегал своей одеждой, словно якобинец. Он пояснил, что «Часовой» — газета Луве, издается на средства комитетов, ныне она резко нападает на эмигрантов, называет мюскаденов коршунами в человечьем обличье, предупреждает республиканцев о возможности новой Варфоломеевской ночи, утверждает, что священники в окрестностях Гренобля отрезают патриотам носы, а иностранные агенты за каждый подобный мерзкий трофей платят по тысяче ливров. Тем временем там, под галереей, на защиту магазина встали праздношатающиеся гусары, один из них обнажил саблю, и молодые люди гурьбой отступили в «Кафе де Шартр», распевая:
Народ французский, племя братьев,
Ужель не видишь, что они
Вновь поднимают стяг проклятый
Террора, крови и резни…
Тальен поинтересовался, уж не к Баррасу ли направляется генерал. Да? Так и он туда же. Ему сегодня же предстоит отбыть с важным поручением, и он должен все обсудить.
— Когда наши очумелые юнцы пронюхают, по какой причине меня посылают в Бретань, они распояшутся вконец. Войско эмигрантов высадилось в Кибероне.
— Эта экспедиция провалится также, как в Карнаке.
— Ты уж очень уверен в себе, генерал.
В прошлом месяце эмигранты, переодетые в английскую форму, высадились в Карнаке; там их войско увеличилось, к нему примкнули шуаны, однако должным образом организоваться они не сумели, и их изрубили на куски. Однако Тальен был в сомнении:
— На сей раз дело представляется серьезным. Наши наблюдатели насчитали больше сотни кораблей на рейде у Киберона: там и фрегаты, и баркасы, и грузовые суда…
— У эмигрантов и шуанов слишком много командиров, — возразил Буонапарте. — Они между собой соперничают. Скажи-ка мне, что собой представляет Киберон?
— Скопление рыбацких хижин, притом у них там нет воды, годной для питья.
— Всего-то и надо, что перекрыть доступ туда.
— Гош этим и занимается. Западная армия возводит редуты и копает рвы, чтобы поймать роялистов в ловушку.
— А ты что собираешься делать при Гоше?
— Исполнять свою депутатскую миссию. Военные будут доставлять нам пленных, а мое дело — судить их по всей строгости, в высшей степени республиканской.
— Разве ты не питаешь некоторой склонности к роялистам?
— Я? Ну, генерал, там-то я и докажу обратное. Ведь все меняется.
— Да. Посмотри на своих бывших протеже… — Буонапарте оглянулся на «Кафе де Шартр», теперь окруженное подразделением национальных гвардейцев. Офицер с двумя десятками стрелков зашел внутрь. Мюскадены, которые находились в зале, взятые под прицел, безропотно позволили себя увести.
— Ты присутствуешь на репетиции спектакля, который скоро разыграется в Кибероне, — сказал Тальену генерал.
Поскольку Конвент, освободив посаженных в тюрьму после весеннего мятежа якобинцев, тем самым отрекся от мюскаденов, эти последние теперь разочаровались в нем и ждали короля. Сент-Обен был в восторге от возможности послужить столь важному делу. Подумать только! И ведь что от него требуется? Распространить фальшивые ассигнаты, которые были выданы ему, как и большинству его соратников. Итак, он тратил их в полное свое удовольствие. Большую часть ночи провел за игрой, чтобы счастливо расточить целое состояние. Утром он вернулся к Розали и повел ее завтракать к Фраскати. Хозяин этого заведения, расположенного на углу бульвара, сожалел о старом режиме, когда клиенты умели с толком дегустировать разновидности его мороженого. Они позавтракали там в беседке, увитой глициниями, потом побродили по восьми салонам, декорированным под античность, где актрисы, кутилы, светская публика, изнеженные модники трепали языком под люстрами из горного хрусталя и поправляли свои наряды перед громадными зеркалами в рамах, выточенных из апельсинового дерева. Группа взбудораженных мюскаденов шумно кипятилась, сидя на резных изысканных стульчиках в этрусском стиле за маленькими круглыми столиками. Среди них был Дюссо, он окликнул Сент-Обена, который проходил мимо под руку с Розали, зажав под мышкой свою трость со свинчаткой и держа наготове прямоугольный чемоданчик с фальшивыми купюрами:
— У вас до неприличия веселый вид, дорогой мой.
— Я же предаюсь мотовству, пускаю свои деньги на ветер!
— Стало быть, вы еще не знаете.
— Что я должен знать?
— Наше «Кафе де Шартр» только что закрыли, а друзей отвели в арестный дом.
— Так давайте потребуем задержания тех, кто отвечает за это безобразие!
— Кого же именно?
Повисла пауза. Вопрос был не из приятных, он их смутил. Сент-Обен попросил своего друга Дюссо вмешаться, походатайствовать перед Фрероном, ведь он же пишет для него статьи и речи. Но Дюссо пожал плечами:
— Я уже много дней его в глаза не видел.
— А вы, Сент-Обен, похоже, не ознакомились с сегодняшним утренним выпуском «Народного глашатая»?
— Я был слишком занят — деньги транжирил.
— Так возьмите, почитайте.
Сент-Обен сдвинул на лоб свою давно уже ненужную черную повязку и, едва взглянув на газетный лист, тотчас убедился, что «Глашатай», доселе воспевавший подвиги молодых людей, проникся к ним внезапной враждебностью. «Королевское правление, — писал Фрерон или его новый секретарь, — это омерзительный режим, неужто вы мните, что его можно восстановить с такой легкостью? Для того ли мы ниспровергли Робеспьера, чтобы посадить на его место короля?» Швырнув низкопробную газетенку на стол, Сент-Обен предложил:
— Пойдем штурмовать Комитет общественной безопасности! Надавим на них как следует, благо не впервой.
— Вы забываете, что теперь там свирепствует Луве. Он нас ненавидит, вот и оскорбляет в своей газете.
— Мы часто заходим потанцевать в Хижину, — тихонько обронила Розали.
— А ведь точно! Она права! Терезия нас поддержит. Вспомните, сколько наших она спасла от гильотины в Бордо при Терроре! Пойду туда сегодня же вечером, потом вас извещу о результатах. Но где? Ведь «Кафе де Шартр» под запретом…
— В Национальной гвардии есть секции, которые всецело на нашей стороне, — сказал Дюссо. — Секция Лепелетье предоставила нам приют в бывшем монастыре Дочерей Святого Фомы. Их штаб состоит из шуанов, крайне настроенных против Конвента.
Ободренный новыми открывшимися возможностями, Сент-Обен распрощался с приятелями, но в такую рань и речи не могло быть о том, чтобы заявиться в Хижину.
— А хочешь, пойдем в «Рощи Идалии» сорить нашими ассигнатами? — предложил он Розали.
Ее привела в восторг идея прогуляться и вечерней порой повальсировать в зеленой гостиной под открытым небом в сиянии многоцветных фонариков, где однажды она уже выиграла на конкурсе танцоров массивный золотой браслет. Они наняли пронумерованный фиакр на стоянке под каштанами бульвара, и за пачку фальшивых купюр их отвезли к Монмартрской заставе. «Рощи Идалии» раскинулись на холме. Все здесь было оборудовано так, чтобы создать впечатление феерии. Аллеи и газоны кишели гуляющими. Парочка прошлась вдоль искусственного ручья вверх до питающего его ключа, который струился между причудливых камней. Они смеялись, как смеются в двадцать лет, забыв обо всем — о короле, комитете, моде, карательных походах и множестве других забот. Целовались возле шале, окруженного картонными скалами, потом зашли в замок из искусственного мрамора, позабавились игрой зеркал, бесконечно умножавших или деформировавших их отражения. Розали чуть не свалилась в бешеный горный поток, теснившийся меж валунов, и пережила мгновение испуга, ступив на лесенку, откуда вдруг выскочил китайский сюрприз-автомат и поднес ей пучок изящных перистых цветов. Перед часовенкой, которой умышленно был придан вид живописной руины, их встретил отшельник в грубошерстном монашеском балахоне с приклеенной бородой, окликнул, стал городить что-то про ожидающие впереди славные приключения. Они слушали, не уловив в его болтовне ничего серьезного, но ряженый малый, получив полную пригоршню ассигнатов, завершил свои предсказания куда более конкретным образом: «Я вижу всадников, несущих на своих киверах зеленое и красное, они подстерегают вас…» Человек прибавил еще: «Полиция, она везде, даже в воздухе».
У подножия волшебного холма реальность предстала им в виде эскадрона легкой кавалерии, прибывшего, несомненно, из пригорода. Верховые егеря испытующе разглядывали всех входящих в парк и выходящих оттуда. Стоило им приметить экстравагантно разряженных молодых людей, как они тотчас, пришпорив лошадей, устремлялись к ним, окружали, отделив от толпы, и уводили, держа сабли наголо, к фургону, стоявшему наготове возле старой таможенной заставы Монмартра. И ни одного протестующего голоса. В «Рощи Идалии» люди приходили потанцевать, посмеяться, судьба мюскаденов больше никого не интересовала, а здесь и подавно. Сент-Обен, остановившись возле декорации греческого храма, швырнул в траву свою трость, потом огромную треуголку и в бешенстве вскричал:
— Фрерон нас предал! И Баррас предатель! Нам не трости нужны, а ружья!
— Баррас на тебя не злится, — вздохнула Розали.
— Зато я на него зол!
— Я же тебе передала то, что он мне сказал…
— Знаю! Если я присоединюсь к той идиотской комиссии, куда меня пристроил твой муж, они не завербуют меня силком. Само собой! Но у меня есть принципы, которые я должен защищать от этих предателей!
Отшельник с бородой из пакли сочувственно поделился своим мнением:
— Если солдаты не схватят вас сегодня, они сделают это завтра. Ваш нелепый наряд выдает вас.
Сент-Обен и Розали дождались ночи, притаившись возле прозрачного водопада. Вот и оркестры заняли свои места. Тогда лишь они рискнули спуститься с холма, озаренного множеством зеленых фонариков. Стрелки, караулившие у Монмартрской заставы, исчезли со своим фургоном, полным мюскаденов, так что им не составило труда остановить один из многочисленных фиакров, подвозивших гуляк к «Рощам Идалии». Они быстро добрались до центра города и своей улицы Дё-Порт-Сен-Савёр и сумели проскочить мимо гостей, собравшихся в салонах Делормеля. Войдя в свои апартаменты, Сент-Обен первым делом вытащил из сундука темный редингот.
— Ты куда-то еще собираешься?
Розали была в тревоге, но коль скоро она без конца только и делала, что тревожилась, Сент-Обен ответил ворчанием. Он заменил свои башмаки с пряжками на сапоги, пригодные для долгой ходьбы.
— Ты дождешься, что тебя арестуют…
— Вовсе нет. Я ничем не отличаюсь от любого другого, — буркнул он, напяливая вместо треуголки черную шляпу с широкими полями.
— Не надо, не ходи…
— Я должен повидать Терезию, ведь сам вызвался, к тому же именно ты подала мне эту мысль.
— И сглупила.
— Когда я предлагаю друзьям выход из положения, я слово держу.
Он поправил галстук, взял свою трость со свинчаткой и поцеловал Розали в лоб:
— На эту ночь я оставляю тебя твоему супругу.
— Нет. Я жду тебя.
Он торопливо вышел, разминувшись на первой площадке со своим новым образом, шагнувшим навстречу из зеркала, услышал музыку и смех на первом этаже, кажется, узнал даже певучий голос Барраса и быстро вышел во двор. Прошагал по улочкам квартала. Чтобы обойти Пале-Рояль и подходы к нему, которые, как он подозревал, охранялись, двинулся напрямик по улице Булуа, неизменно людной и полной заезжих провинциалов, привлекаемых сюда здешними меблированными гостиницами, что объясняло также наличие тут же конторы дилижансов, обслуживающих Руан, Орлеан, Бордо. С некоторых пор старые масляные лампы, гаснувшие от малейшего ветерка, заменили новыми фонарями, где стекла сзади были превращены в зеркала, направлявшие свет вперед, однако нутряной жир, вытапливаемый для них на Лебяжьем острове, приходилось экономить, так что в лунные ночи они не горели; в данном случае так и было. Поэтому Сент-Обен шел, защищенный и своей неброской одеждой, и ночной темнотой. В самых узких переулочках ему приходилось остерегаться только веревок, которые воры натягивали над самой мостовой, чтобы буржуа падали — в этом положении удобнее обшаривать их карманы. Издали ему видна была площадь Карусели и с краю левого крыла Тюильри светящиеся четырехугольные окна Комитета общественного спасения: эти господа бодрствовали допоздна и сейчас, может статься, решали его судьбу. А он продолжал свой путь по улице Орти, затем направо берегом Сены, дошагав до развилки дорог, где начинается улица Верт, свернул и направился к Хижине, пробираясь в густых потемках на звуки арфы, что доносились оттуда.
Сегодня там, как и в любой другой вечер, был праздник.
Лакеи у входа приветствовали его, как частого гостя этого дома, избавили от тяжелой трости и шляпы, и он вошел в концертный салон. Терезия в легкой тунике благосклонно принимала рукоплескания этого богатого разношерстного полусвета, которым любила себя окружать и влиянием на который пользовалась сверх меры. Она подняла руку, прося тишины, и, воздев ладонь к люстрам, принялась страстным голосом декламировать монолог Гермионы из последнего акта Расиновой «Андромахи», ибо она блистала всеми талантами, а сия царевна просила царя Пирра решиться на брак с ней подобно тому, как Терезия донимала Барраса, добиваясь, чтобы он отставил свою креолку:
Где я? Что делаю? Что совершить должна я?
Взметнула бурю чувств во мне обида злая!
Брожу я по дворцу в отчаянье немом.
Любовь иль ненависть мне душу жжет огнем?[2]
Самые приближенные и наиболее начитанные усмехались: им были известны как трагедия Расина, так и любовная комедия мадам Тальен. Невежды, простодушно плененные красотой этой актрисы одного вечера, ждали момента, когда можно будет выразить ей свой восторг, то есть приблизиться, позволить себе мимолетное прикосновение, вдохнуть ее аромат, поймать оброненное словцо, взгляд, ласку. Сент-Обен тоже подстерегал минуту, чтобы заговорить с нею, но держался в стороне от толпы ее почитателей. Нетерпение грызло его. Как подступиться со своей просьбой? Какими словами выразить ее? В ее ли силах помешать комитету продолжать охоту на мюскаденов? Кого и каким образом она может защитить?
Над яростью моей он попросту смеется, —
Считает, что гроза слезами изольется,
Что, вознамерясь мстить, я в страхе задрожу,
И коли замахнусь, то руку удержу.
К звучанию стихов «Андромахи» Сент-Обен не прислушивался, но вскоре раздались аплодисменты и крики «браво!», оповестившие его, что монолог окончен. Терезия получила множество комплиментов, а также вееров, ожерелий и экзотических цветов, которые тут же поручила заботам своих усердных лакеев. И вот, обходя залу, она приблизилась к Сент-Обену. Его лицо было бледно и сурово, в горле пересохло:
— Мадам, я должен поговорить с вами…
Негоциант из Дижона, депутат, в этот самый момент пробился к ней с подношением — несколькими бутылями редчайшего вина. Брать их сама она не стала, но воспользовалась Сент-Обеном:
— Возьмите бутылки, мой прелестный гражданин.
Шепнула три слова лакею, нагруженному цветами, и сделала молодому человеку знак следовать за ней. Он заколебался. Терезия одарила его шаловливой улыбкой, в упор глянула в глаза и кивнула — это была молчаливая просьба не упрямиться. Вслед за лакеем, одетым во французском стиле, он вышел из гостиной. В прихожей тот передал цветы другому слуге, а Сент-Обен поставил бутылки на консоль.
— Поднимемся на второй этаж, сударь, — сказал лакей.
На лестничной площадке, украшенной роскошной резьбой, имитирующей переплетение золоченых лиан, Сент-Обен ощутил прилив счастья. С Терезией все казалось простым и легким. Баррас не сможет противиться ей, и, значит, Конвент оставит мюскаденов в покое.
— Господину надлежит подождать прихода мадам вот здесь, — сказал лакей, отворяя дверь комнаты.
Он вошел первым, зажег свечи в подсвечниках и с поклоном удалился, закрыв за собой дверь. Подле монументального ложа с желтыми завесами красовалась статуя испуганной Дианы, похожей на мадам Тальен. Сент-Обен хотел сесть, но не нашел ничего подходящего — ни кресла, ни канапе. Он пристроился на краю ложа и вытянулся во весь рост. Когда Терезия вошла в спальню, она обнаружила молодого человека полностью одетым, но распростертым на кровати, со скрещенными на груди руками. Измученный бессонной ночью и пережитыми треволнениями, он храпел.
Улица Вивьен, чуть не достигая бульваров, своей северной оконечностью смыкается с идущей под прямым углом к ней улицей Дочерей Святого Фомы как раз напротив ворот бывшего доминиканского монастыря, в то время занятого секцией Лепелетье. Национальные гвардейцы из зажиточных, торговцы прохладительными напитками, учащиеся школ, чиновники, рестораторы, клерки, приказчики, до крайности распаленные шуанами и газетчиками, ратующими за монархию, превратили трапезную в оружейную, а в недействующей церкви проводили собрания, о чем Сент-Обен узнал при входе. В этот монастырь он забрел впервые. Под галереей с колоннами обошел четырехугольный сад, заполоненный кустарником и полевыми цветами. Мысль о том, как он был смешон со своим визитом к мадам Тальен, приводила его в уныние. Он проснулся на заре, когда она уже ушла. Ему стоило большого труда выдержать насмешливые взгляды лакеев. Однако, как и было условлено, ему придется доложить друзьям о провале своего демарша.
Он тщетно ломал голову, ища способ затушевать свое фиаско, чтобы оно выглядело не таким глупым, когда, проходя мимо группы возбужденных секционеров, услышал разговор, поразивший его.
Высадка в Кибероне была разгромлена.
Сначала он не поверил, переспросил, заставил повторить ему кошмарные и притом, похоже, проверенные цифры. Гош взял десять тысяч пленных, в том числе захватил весь клир Дольского епископства вкупе с самим монсеньором. Его добыча — шестьдесят тысяч ружей, шестьдесят тысяч пар обуви, одежда, изрядный запас пшеницы и сушеного мяса.
— А что англичане?
— Остались в открытом море.
— Сколько убитых?
— Этого никто не знает, но наверняка много, а будет и того больше, даже если Гош откажется казнить пленных. Этот негодяй Тальен специально помчался в Ванн, чтобы устроить массовый расстрел.
— Солдаты откажутся мараться участием в такой бойне!
— Тальен попросит об этом бельгийцев и уроженцев Льежа, их немало в рядах Западной армии.
Надежда умирала. Теперь комитеты решат, что им в борьбе с роялистами все позволено. Персональная неудача Сент-Обена ничего не весила перед лицом такой драмы. Он поспешил к церкви, где люди из секции Лепелетье в полном смятении спорили о новой стратегии. Одни хотели призвать богатые кварталы к оружию, а дружественные секции, такие, как секция Вандомской площади, Французского театра, Бон-Нувель, Бют-де-Мулен, — чтобы держали теснее ряды. Другие утверждали, что действовать силой не время, провал в Кибероне доказывает это. Сент-Обен расслышал в общем хоре яростный голос Дюссо, потом и увидел его — тот сидел на молитвенной скамеечке.
— Решимся ли мы наконец свалить этот проклятый Конвент?
— Якобинцы возвращаются, — сказал его сосед, размахивая лорнетом.
— Он прав, — с большим достоинством произнес некий цирюльник. — Я своими глазами видел, как на нашей улице снова устанавливали бюст Марата!
— Против якобинцев мы будем использовать якобинские методы.
Тот, кому принадлежала последняя реплика, в недавнем прошлом держал бакалейную лавку на Стекольной улице, у него это было на лице написано — голова круглая, брови кустистые, чуть не до самого носа, нос длинный, рыбий, чуть не до самого рта, ни дать ни взять как у гигантского групера. Он посещал в Париже Монархическое агентство, которое до катастрофы в Кибероне никогда не одобряло планов такой высадки, делая ставку на время и готовясь к будущим законным выборам:
— Насильственные действия для нас под запретом…
— Вот уж нет!
— Не нет, а да. Народ изголодался, он в апатии, жаждет мира, на борьбу нам его не поднять. Мы должны вести глубокую, серьезную работу, распространять наши идеи и критические наблюдения, развивать подпольную сеть. Поскольку общественное мнение решает все, надо стараться повлиять на него.
Новая подпольная сеть плелась в ресторане на улице Закона, который держала одна актриса театра Фейдо. Был и контакт с парижским центром. Некто д’Андре, в прошлом парламентский советник в Эксе, из Швейцарии занялся организацией сопротивления; в свое время он от имени Дантона вел мирные переговоры с англичанами, и его агенты ткали плотную ткань, наброшенную на всю страну, — священники, владельцы постоялых дворов, солдаты, а штаб под величайшим секретом собирался на Вандомской площади, в доме 12, в той самой гостинице «Бодар де Сен-Джеймс», что принадлежала финансисту Додену, управляющему того, что осталось от бывшей Ост-Индской компании.
— А деньги? — спросил Сент-Обен.
— Ну, на то англичане. Мистер Уикхем, лондонский резидент в Берне, служит нам казначеем, он за все и платит. И фальшивые паспорта для эмигрантов он выправляет, чтобы потом они могли колесить по всей Франции под видом мелочных торговцев, и те килограммы поддельных ассигнатов вам отправил тоже он.
Сент-Обена очень соблазняла такая деятельность, которую можно вести с приятностью и без особого риска.
Через неделю Сент-Обен решился: он пойдет работать в Комиссию по планам военных кампаний, куда зачислил его склонный к попустительству Делормель. Он рассчитывал приблизиться к Комитету общественного спасения, который курировал эту комиссию, да к тому же она находилась в Тюильри. Может быть, там ему удастся узнавать сведения, интересующие Монархическое агентство? Итак, августовским днем после полудня он явился во дворец и предстал перед консьержем. Тот удивился:
— Это ж не день твоего жалованья, гражданин…
— Я пришел не затем.
— Да ты только и появляешься, когда платят.
— Отныне вы будете меня видеть каждый день.
— Это еще зачем?
— Чтобы работать. Покажи мне, где эта комиссия, куда я зачислен.
— Какая?
— Та, где составляют планы военных кампаний. Я не знаю, из кого она состоит, но ее название, по крайней мере, мне известно.
— Ее сложно найти. Я тебя проведу.
Консьерж предупредил часовых, что должен отлучиться, и зажег фонарь.
— Средь бела дня? — удивился Сент-Обен.
— Там, наверху, темно.
Они прошли по лестнице, затем по слабо освещенным коридорам, подругой лестнице, на сей раз винтовой, и далее, через анфиладу комнат, до потолка загроможденных ящиками, заслоняющими окна, добрались наконец до низенькой двери под самой крышей дворца.
— Здесь оно, это твое…
Сент-Обен вошел в мансарду. Два помощника, сидя рядышком за столом с карандашами в руках, подняли носы от своей писанины. Маленький человечек с волосами, стянутыми бантом на затылке, стоял спиной к двери, склонясь над развернутой картой, занимающей все пространство его письменного стола; он громким голосом диктовал:
— Важно без промедления укрепить рейд Вадо и заново отремонтировать дорогу Мадонны Савоннской в Альтаре, дабы облегчить прохождение орудий, которые будут обстреливать речной порт Сева… Перечитайте.
— Что перечитать, мой генерал?
— То, что я вам продиктовал, дурень!
— Мы просто писари, — возразил, защищаясь, второй помощник.
— Мы все можем переписать, но мы не умеем угадывать, что вы подразумеваете, когда диктуете.
Буонапарте оглянулся и увидел Сент-Обена:
— Чего тебе надо?
— Благодаря господину Делормелю, известному вам, генерал, я работаю в этой комиссии, но я не ожидал вас встретить здесь…
— Ты писать умеешь?
— Конечно. Я был клерком у нотариуса.
— Замени этих двух простофиль.
— А как же мы? — спросил первый помощник.
— Куда нам идти? — забеспокоился второй.
— Идите к дьяволу! Убирайтесь!
Они нахлобучили свои шляпы и сбежали. Сент-Обен занял их место за столом, и Буонапарте продолжал, изучая свою карту, говорить:
— Дворец Сасселло. Его захватить, ну, детская задача. Валлориа? Атакуем с двух сторон, при случае устанавливаем соединение с Альпийской армией…
В Военном комитете Дульсе де Понтекулан только что заменил несговорчивого Обри. Баррас, Фрерон и Делормель, верные своим обещаниям, рекомендовали ему «маленького итальянца»; тот принял его в своем кабинете в Лувре, на седьмом этаже павильона Флоры. Возвратить его в артиллерию? Трудно. Летурнер, бывший адвокат, занимающийся личным составом, который несколько месяцев назад уже вычеркнул из списков имя этого строптивого генерала, поколебавшись, отказал наотрез. Тогда-то Буонапарте и очутился в этой Комиссии планов кампаний. Он разворачивал карты, чертил карандашом, изучал рапорты, записывал цифры, набрасывал воображаемые маневры эскадронов. Он диктовал свои заметки канцелярским крысам, которых ему навязали, впадал в ужасающую ярость оттого, что они так медлительны или бестолковы; важность своей миссии он сознавал — ему никогда не приходилось противостоять такой организованной армии, как австрийская, которая удерживала Пьемонт, но он готовил инструкции для Келлермана, генерал-аншефа Итальянской армии. Понтекулан, казалось, был в восторге; в военном искусстве он ничего не смыслил и с закрытыми глазами ставил свою подпись от имени Комитета общественного спасения.
А Сент-Обен строчил под быструю диктовку Буонапарте, который был, похоже, доволен этим проворным молодым человеком, который марал бумагу, не задавая вопросов и не создавая затруднений.
— Отделим австрийских пленных от пьемонтцев. Если первые, захватчики, заслуживают строгих мер, то местных уроженцев подобает задобрить и склонить на свою сторону, дабы потом проще было повысить налоги…
Когда позолоченные часы на стене кабинета пробили семь, Буонапарте взял свою трость:
— Перепиши чернилами то, что записал. Завтра представишь мне этот текст.
— В котором часу, генерал?
— Здесь же ровно в пять, и не опаздывай даже на минуту, я ненавижу, когда меня заставляют ждать. И еще одно. Ты кажешься менее безмозглым, чем эти бумагомараки, которых мне прислали, и я не имею ни малейшего желания разыскивать тебя по тюрьмам. Так что заведи редингот, который мог бы послужить тебе вечным пропуском.
— Широкие полосы в моде, генерал.
— Твоя мода не имеет будущего, и она для тебя приговор.
— А у кого сегодня есть будущее?
— У меня.
Буонапарте надвинул до самых глаз свою круглую шляпу и вышел, оставив дверь открытой. Сент-Обен собрал свои заметки; практический ум и четкость этого генерала в неуклюжем сером рединготе произвели на него впечатление, его пленял этот жесткий голос, даже вопреки немыслимому акценту, и этот голубой, пронизывающий взгляд в упор, когда тот поднял на него глаза, перечитав наскоро сделанные записи.
Буонапарте всем объяснял, что завален работой с часу пополудни до трех часов ночи, но отправлялся в комиссию лишь к пяти вечера, чтобы уйти незадолго перед ужином. Прочее время он посвящал своим личным делам. Он надеялся купить земельный участок и наводил справки насчет цен, он забегал в обсерваторию к ученому Лаланду, который давал ему кое-какие уроки астрономии, он ворковал подле старухи Монтансье, он выманивал у актера Тальма бесплатные билеты, чтобы ходить в театр, не тратясь, он бдительно поддерживал имеющиеся у него связи, плутовал в карты и охотно предавался в гостиных комическим импровизациям: передразнивал наиболее смешных депутатов и, гарцуя верхом на стуле, изображал посадку пузатых генералов. Новая должность в то лето позволила ему переселиться в самое сердце Парижа, на улицу Фоссе-Монмартр, в двух шагах от площади Виктуар: он там угнездился в меблированных апартаментах «Отеля Свободы», за которые платил семьдесят два ливра в месяц.
Сейчас его ждал там портной. Благодаря Баррасу (и мадам Тальен, к которой он зачастил с назойливостью просителя) он получил ордер на неограниченное пользование товарами, находящимися в ведении распорядителя Лефевра: тот снабдил его сукном из государственных складов амуниции — генералу выдали двадцать один метр синего, четыре красного и почти столько же белого, чтобы было из чего сшить форменные рединготы и жилеты; не забыли также о шпагах и пистолетах из числа самых великолепных, несомненно происходивших из той партии, что была конфискованна у кого-либо «из бывших», разумеется аристократических кровей.
Теперь генерал, возвратясь домой, примерял новые мундиры. Вставал, скрестив руки на груди, перед купленным Жюно большим зеркалом, принимал различные позы, а портной подбадривал его, хваля свою работу. Потом он снова облачался в прежнее цивильное старье, чтобы побродить с адъютантом по Парижу. Они часто обедали вместе в ближайших к Лувру трактирах, прислушиваясь к разговорам и оценивая накал народного гнева.
Однажды вечером им довелось присутствовать при диковинном столкновении. Два человека вцепились друг другу в волосы, их окружили зеваки, хлопая в ладоши и хохоча, один схлопотал синяк под глазом, у другого куртка лопнула по швам, под конец драчуны под взрывы смеха покатились в пыли. Буонапарте не понимал, что тут забавного, и поделился своим недоумением с Жюно; девица в рыжем парике, услыхав его слова, сказала:
— Граждане, когда спекулянты бранятся, это добрый знак.
Оказалось, один из них купил у другого большой запас сахара, так вот, сахар подешевел, он потерял крупную сумму и обвинял в этом продавца. Цена на некоторые колониальные товары понизилась, да, но все остальное дорожало: «Ах, сударь! Эту шляпку, за которую я заплатила четырнадцать ливров, я бы сегодня уже не могла себе позволить: такая теперь стоит все пятьсот!» Вот какие в основном речи слышал Буонапарте: люди только и говорили что о дороговизне да о том, как их страшит приближение зимы, ведь непонятно, хватит ли средств на дрова и уголь, чтобы согреться.
В воздухе повисла гроза.
Буонапарте знал, что Конвент лукавит, скорое принятие Конституции, над созданием которой они там трудятся, мало что даст — Конституция будет хромать. Депутаты стремились удержать в своих руках власть. С чьей помощью? Опереться на предместья? Но они разоружены. На буржуа из Национальной гвардии? Но после Киберона, когда пять тысяч пленных были казнены по приказу Тальена, гвардия прониклась презрением к Конвенту. У власти оставалась лишь одна опора — армия. Буонапарте был генералом, стало быть, его шансы росли по мере того, как ситуация в стране ухудшалась.
ГЛАВА IV
Пушки
Он, Сент-Обен, мнил себя бунтовщиком, а между тем, повинуясь Буонапарте, являлся к нему в кабинет в Тюильри без опоздания. И одевался скромно: до него дошло, что причастность к официальной комиссии не спасет, если он вздумает разгуливать по городу в вызывающем обличье мюскадена. Однако он сохранил, как условный знак, свой зеленый галстук цвета знаменитой шляпки Шарлотты Корде и ливреи графа д’Артуа. Вечера для него теперь проходили все на один манер. Буонапарте диктовал, уткнувшись носом в свои карты и донесения; Сент-Обен делал заметки, потом упорядочивал их и переписывал начисто. В конце концов молодой человек привязался к этому холодному, замкнутому генералу, который к тому же закончил военное училище в Бриенне еще при монархии и не участвовал в революционных бесчинствах иначе чем на словах. По-солдатски пунктуальный, он всегда являлся на службу в пять, но сегодня Сент-Обен был обеспокоен не на шутку: куда подевался Буонапарте?
Чтобы скоротать время, он перечитал декларацию Людовика XVIII, писанную в Вероне, которую они с друзьями распространяли в наиболее посещаемых трактирах или подбрасывали в корзины рыночных торговок фруктами. Новый король хотел успокоить, убедить: «Все французы, повинные лишь в том, что впали в заблуждение, отнюдь не встретят в нас непреклонного судью, но обретут отца, исполненного снисходительности…»
В коридоре послышался шум. Сент-Обен торопливо засунул воззвание в карман. Теперь он уже различал шаги и раздраженный голос генерала:
— Ты обещал меня поддержать!
— Но я же и поддерживал тебя, генерал…
— Весьма плохо!
— Я напирал на твое рвение и твою четкость…
— Ты спровоцировал результат, обратный тому, на который я рассчитывал!
Буонапарте вошел в мансарду вместе с Понтекуланом. Смел со стола разложенные на нем рулоны карт, не обращая внимания на присутствие Сент-Обена, низведенного в ранг мебели, а тот между тем начал догадываться о причинах этой ссоры. Константинополь обратился к Конвенту с просьбой прислать нескольких офицеров-артиллеристов: турецкий султан Селим собирался вооружаться против России, союзницы Австрии. Для Франции это был лишний повод воспрепятствовать экспансии императора Франца II. Буонапарте предложил свою кандидатуру. Заделаться высокопоставленным офицером древней Византии, составить себе там репутацию и состояние, чего доброго, зажить, как калиф, да и свое семейство там же устроить — он уже все обдумал: прихватит с собой нескольких адъютантов, в том числе Жюно, Комиссия по внешним сношениям выдаст ему серебром сумму, равную полугодовому жалованью, на первоначальные расходы, из Парижа ему пришлют ящик инструментов для математических занятий и черчения, книги по артиллерии. И вот из-за этого недотепы Понтекулана все сорвалось! Буонапарте злобно комкал в руках только что полученный отрицательный ответ: «Комитет общественного спасения вынужден не допустить, особенно в настоящий момент, удаления из страны столь достойного офицера».
Физиономия у Понтекулана была честная и удрученная, но гнев Буонапарте все не утихал:
— Нет, ты мне скажи, что представляет собой артиллерист без пушек? Кто он такой? Пустышка!
— Ты специалист по Италии, генерал, ты ежедневно подтверждаешь это теми указаниями, которые мы отсылаем Келлерману…
— Келлерману?! Да плевать он хотел на мои указания!
Он швырнул скомканный до состояния бумажного шарика ответ Комитета общественного спасения в погасший камин и заорал:
— Меня хотят удушить!
— Но Келлерман…
— Этот и пальцем не шевельнет, он отращивает брюхо и дрыхнет у себя дома в Ницце, забросил свои войска, которые промышляют грабежом и в конце концов навлекут на себя ненависть местного населения! Дайте их мне, этих паршивцев, и я из них сделаю армию!
— Как ни жаль, это не в моей власти.
— Но не могу же я, однако, всю свою молодость протирать штаны, составляя стратегические комбинации, которыми никто не пользуется!
— Но именно сейчас…
— Знаю! Именно сейчас нужно набраться терпения! У вас это слово с языка не сходит! А австрийцы тем временем что делают? В свое удовольствие хозяйничают в Италии, насмехаясь над нашими солдатами! За каким чертом для того, чтобы командовать армией, надо непременно быть тупым старым хрычом? Хотя нет, «командовать» — это не то слово, Итальянской армии как таковой просто не существует!
Буонапарте метался по тесной комнатке взад и вперед. Но вот его взгляд упал на Сент-Обена, сидящего за своим столом:
— А ты чего ждешь?
— Вас.
— Ну, так убирайся. Я не расположен выдумывать никому не нужные планы.
На исходе августа месяца новая Конституция наконец была написана: «Права человека в обществе суть свобода, равенство, безопасность, собственность…» Слово «братство» исчезло, и всеобщее избирательное право заменила двухступенчатая система, благоприятная для зажиточных собственников и богачей. Эта Конституция при всем своем несовершенстве была бы принята, так всем хотелось стабильного режима и новых лиц у кормила, но члены Конвента, цепляясь за свою власть, присовокупили декрет с уточнением, что большинство будущей палаты (притом не менее двух ее третей!) должно избираться из их рядов. Таким образом они рассчитывали помешать Собранию слишком явно качнуться вправо.
Тогда Париж заворчал.
На улицах царило видимое спокойствие, каждый поспешал по своим делам или в погоне за удовольствиями, а между тем под самым носом у Конвента назревал контрреволюционный переворот. Переполненные столичные меблирашки во множестве наводнили испанцы, швейцарцы, англичане и прочие иностранцы. Эмигранты возвращались. В Пале-Рояле то и дело встречались мужчины и женщины в серой одежде шуанов. Газеты клеветали на Конвент, стены были заклеены всевозможными листовками — одна требовала короля, другая призывала к анархии… Торговец гипсовыми фигурами из галереи Валуа выставил на своей витрине распятие, убранное королевскими лилиями.
Буржуа из Национальной гвардии очень кипятились, их возмущение распространялось от квартала к кварталу. Когда сорок восемь парижских секций стали устраивать первичные собрания, чтобы назначить выборщиков, тридцать две из них объявили, что Конвент надругался над своим долгом. Тут и там раздавался клич: «Долой Две Трети! Это фальсификация! Выгоним последних якобинцев!» Самой воинственной была секция Лепелетье, благо тайные королевские агенты подкармливали ее щедрее всех: она задумала организовать повстанческий комитет. Каждый вечер, оставив Буонапарте и его призрачную Итальянскую армию, Сент-Обен спешил в монастырь Дочерей Святого Фомы и, задрав голову, слушал ораторов, яростно клеймящих с высокой трибуны декрет о Двух Третях:
— Нам нужно все или ничего! Гнать в шею депутатов! Иначе те из прежних, кто останется, будут портить новых!
— Проклятые интриганы из Конвента! Народное счастье их нисколько не заботит!
— Они думают только о своих интересах!
— Хотят и дальше всем распоряжаться!
— Пусть уходят!
— При королевской власти мы были бы счастливее!