21 декабря на боевую позицию в проливе Южный Кваркен вышла подводная лодка «С-1». 24 декабря она была замечена канонерской лодкой противника, попытавшейся ее таранить. Благодаря быстрым и слаженным действиям команды лодка смогла быстро уйти на глубину. «С-1» находилась на позиции три недели, не обнаружив неприятеля, за исключением двух самолетов, которые 19 января пролетали над нею. По ним был открыт огонь из обоих орудий — один из самолетов был поврежден. При возвращении «С-1» пришлось пробиваться через льды — был поврежден легкий корпус лодки и сорвана обшивка и козырек рубки. Вскоре после возвращения «С-1» была награждена орденом Красного Знамени, а ее командир капитан А. В. Три- польский удостоен звания Героя Советского Союза.

В период с 30 декабря 1939–го по 3 января 1940 года был совершен последний выход сил эскадры в Финском заливе для обстрела батарей у Саренпяя и на Тиурин — саари. На этот раз в море вышли линкор «Октябрьская революция», оба лидера, эсминцы «Ленин», «Артем» и «Володарский», а также два сторожевых корабля и тральщики. Корабли вынуждены были прибегнуть к помощи ледоколов. Из‑за плохой видимости обстрел был отменен. 2 января Военный совет флота приказал линкору возвратиться в Кронштадт, а легким силам следовать в Таллинн и Лиепаю.

30 декабря согласно директиве наркома ВМФ Военный совет Балтийского флота приступил к созданию зимней обороны в восточной части Финского залива от Кронштадта до острова Гогланд. Коменданту зимней обороны были подчинены укрепленные районы, а также особая стрелковая бригада, три батальона учебного отряда флота, местный стрелковый полк и береговой отряд сопровождения, окончательно сформированный 10 января 1940 года. Главной задачей зимней обороны было отражение внезапных налетов противника со стороны Карельского перешейка и пролива Бьорке — зунд, а также охрана захваченных островов.

28 декабря на позицию в районе Васы вышла подводная лодка «Щ-311». Уже в ночь на\' 29 декабря она обнаружила германский транспорт «Зигфрид», шедший к берегам Финляндии. Лодка открыла с дистанции 10 кабельтовых артиллерийский огонь, но благодаря слабости вооружения лодки (две 45–мм пушки, в отличие от лодок серии «С», имевших 100–мм орудия) транспорту удалось уйти. Через четыре часа «ИЦ-311» обнаружила и потопила финский транспорт «Вильпас».

5 января лодка обнаружила шведский транспорт «Фенрис». После предупредительного выстрела транспорт продолжал движение. После следующих выстрелов он остановился, но при приближении «Щ-311» внезапно дал полный ход, после чего по нему вновь был открыт огонь — «Фенрис» затонул. 10 января лодка возвратилась на базу. Так же, как и «С-1», «Щ-311» была награждена орденом Красного Знамени, а ее командир капитан — лейтенант Ф. Г. Вершинин удостоен звания Героя Советского Союза.

8 января противника в Финском заливе у острова Экере обнаружила подводная лодка «Щ-324». Это были минный заградитель «Свеаборг» и вспомогательное судно. Однако атака не состоялась. 13 января лодка обнаружила конвой из трех транспортов в сопровождении сторожевого корабля «Аура-2» и тральщика. Торпеда, выпущенная в один из транспортов, прошла мимо. После этого лодка подверглась атаке глубинными бомбами, от которой удалось уйти погружением на глубину. Тем временем на неприятельском корабле от детонации взорвались собственные глубинные бомбы — он быстро затонул. 19 января «Щ-324» получила приказание возвратиться на базу. Часть пути до Либавы (в Таллинн было нельзя пробиться из‑за мощного льда) пришлось проделать подо льдом. 20 января лодка возвратилась. Вскоре весь ее личный состав наградили орденами и медалями, ее командир капитан 3–го ранга А. М. Коняев был удостоен звания Героя Советского Союза, а его лодка — ордена Красного Знамени.

3 января прекратилась связь с подводной лодкой «С-2», вышедшей из Либавы 1 января. По всей вероятности, она погибла на минном заграждении в проливе Южный Кваркен.

20 января 1940 года было решено прекратить боевые действия подводных лодок по причине сложных погодных условий.

В целом, несмотря на героизм экипажей, советские подводные лодки не оказали серьезного давления на судоходство у берегов Финляндии. Оно осуществлялось по фарватерам в шхерах, куда подводные лодки, не имевшие навыков плавания в скалистом мелководье и необходимых лоций, проникнуть не могли. Не удалась и морская блокада Финляндии. Для ее осуществления было выделено слишком мало самолетов — всего 28, а из кораблей — только тральщики и сторожевики. Командование Балтфлота опасалось гибели крупных кораблей от ударов авиации и подводных лодок противника, но страхи были явно преувеличены. Финны не имели возможности выделить значительные силы авиации для действий на море. Почти все их самолеты были заняты поддержкой сухопутных войск и защитой городов и побережья от атак советских ВВС.

Войскам, штурмовавшим линию Маннергейма, помогали суда Ладожской военной флотилии. Первый выход на боевое задание флотилия произвела еще 1 декабря, однако, как мы помним, ей не удалось тогда установить связь со штабом 49–й стрелковой дивизии. 3 декабря при проведении разведывательного траления тральщики попали под обстрел батареи противника с мыса Ярисивиниеми. Для подавления батареи канонерская лодка «Ораниенбаум» открыла по ней огонь, но через 15 минут села на камни и была снята 15 декабря спасательной партией от ЭПРОН[1].

6 декабря корабли флотилии в течение двух часов обстреливали батарею на Ярисивиниеми — было выпущено 133 45-*мм снаряда. В конце декабря большинство кораблей флотилии, за исключением «Ораниенбаума» и сторожевых кораблей «Дозорный» и «Разведчик», в связи с ледоставом вернулись в главную базу в Шлиссельбурге.

В течение трех недель, со 2 по 22 января, канонерская лодка «Ораниенбаум» по заявкам сухопутного командования обстреливала позиции противника в районе Тайпале. 8 февраля во время обстрела батареи на мысе Ярисивиниеми у «Ораниенбаума» отказало самое мощное — 130–мм орудие, и в дальнейшем канонерка уже не принимала участия в боевых действиях.

29 января 6 самолетов противника нанесли удар по флотилии в ее базе в Саунаниеми, им удалось потопить один тральщик и повредить другой. Тогда же огнем зенитных орудий был сбит финский самолет.

В целом же сколько‑нибудь существенной помощи сухопутным войскам Ладожской флотилии оказать так и не удалось.

Северный флот, в отличие от Балтийского, в войне с Финляндией играл сугубо вспомогательную роль. К началу конфликта он имел в своем составе 7 эсминцев, 16 подводных лодок, 2 минных заградителя, а также отряд охраны водного района в составе 16 сторожевых кораблей, 8 сторожевых катеров, 8 тральщиков и сетевого заградителя. ВВС флота имели в своем составе один авиаполк и одну эскадрилью. Позднее, в январе 1940 года, в их состав вошел еще сформированный незадолго до этого 72–й авиационный полк.

Задачи Северного флота заключались в том, чтобы оказывать содействие войскам 14–й армии на приморском направлении, не допускать прорыва кораблей вероятных союзников Финляндии в Кольский и Мо- товский заливы, а также препятствовать высадке десантов на побережье.

30 ноября отряд кораблей под командованием капитан — лейтенанта В. М. Древницкого в составе сторожевого корабля «Гроза», 2 пограничных сторожевых кораблей и 3 тральщиков артиллерийским огнем поддерживал наступление войск на полуострове Рыбачий. Эсминец «Карл Либкнехт» находился в это время в губе Мотка и вел огонь по перешейку между полуостровами Рыбачий и Средний.

1 декабря сторожевой корабль «Гроза» и 2 тральщика под прикрытием эсминцев «Валериан Куйбышев» и «Грозный» произвели разведку береговых укреплений и подходов к бухте Петсамо. Около 11 часов «Гроза» начала обстрел береговых укреплений противника, который на огонь не отвечал. Около 2 часов дня орудия корабля подавили пулеметную точку на колокольне, мешавшую продвижению частей 104–й стрелковой дивизии.

В начале января минные заградители «Мурман» и «Пушкин» под прикрытием эсминцев «Грозный» и «Громкий» и сторожевых кораблей «Гроза» и «Смерч» выставили на подходах к Петсамо заграждение из 250 мин.

Корабли Северного флота также сопровождали транспорты с войсками и грузами из Мурманска в Петсамо. Всего за период войны было отправлено 112 транспортов, на которых было перевезено более 29 тысяч человек, 89 орудий, 122 танка и более 35 тысяч тонн других грузов.

А как же разворачивалась борьба в воздухе? Большинство финских самолетов были устаревшими. Так, истребители «Бристоль — Бульдог», производившиеся по английской лицензии на авиазаводе в Тампере, были сняты с вооружения Королевских ВВС Великобритании еще в 1935 году как слишком тихоходные: скорость «бульдогов» не превышала 300 км/ч. «Небесные тихоходы» могли бороться только со столь же тихоходными советскими четырехмоторными ТБ-3. Основной советский бомбардировщик СБ «бульдоги» догнать не могли, а встреча с истребителями для них была попросту гибельной.

Помимо этого финская авиация имела на вооружении истребители «Фоккер — Д21», примерно равных по своим летным качествам советским И-15. Имелись также более старые истребители «Фоккер — С5» и «Фоккер — СЮ». Финны имели также скоростные бомбардировщики «Бристоль — Бленхейм». Имелось еще 17 совершенно устаревших летательных аппаратов разных типов, использовавшихся только для разведки, связи и учебно — тренировочных полетов. Кроме того, у финнов было 2 современных связных самолета «Физилер- Шторьх», способных садиться на необорудованные площадки. (Наломню, что именно самолет этого типа приземлился в осажденном Берлине 25 апреля 1945 года, и прилетевшие на нем фельдмаршал люфтваффе рит- тер Роберт фон Грейм и его жена летчица Ханна Рейч предложили Гитлеру бежать на «Физилер — Шторьхе» в некую «альпийскую крепость». Но фюрер предпочел умереть в столице рейха.)

ВВС Финляндии (командующий — генерал — майор Лундквист) состояли из 3 авиационных полков (в январе 1940–го был сформирован еще один). В каждом полку было 4 эскадрильи, действовавшие нередко отдельно. Кроме того, существовала отдельная эскадрилья морской авиации. 30 ноября 1939 года финны имели 145 самолетов, из которых боеготовыми были 115. В их число входили 36 устаревших «фоккеров — С5» и СЮ, 10 «бульдогов», 14 (по другим данным — 15) разведывательных самолетов «Райпон-2Ф» и 5 гидросамолетов «Юнкерс — К-43» шведского производства, использовавшихся в морской авиации. Из сравнительно современных можно назвать лишь 36 «Фоккер — Д21» и 17 (по другим данным — 14) «бленхеймов». Остальные самолеты были учебно — тренировочные и транспортные.

Слабой была и финская зенитная артиллерия: незадолго до начала войны в ней насчитывалось всего 120 орудий, значительную часть которых составляли русские 76–мм пушки образца 1915 года. В самый канун войны из Швеции были доставлены 125 новейших автоматических 40–мм пушек «Бофорс», считавшихся лучшими в мире. Вместе с ними прибыли и инструкторы, быстро обучившие финские расчеты. Во время войны Финляндия получила еше около 250 зенитных орудий из Германии, Швеции, Англии и Франции, но их все равно было недостаточно для прикрытия объектов на всей территории страны.

А что же могли противопоставить финской авиации краснозвездные соколы? Советское командование к началу войны имело на аэродромах Ленинградского военного округа мощную авиационную группировку: 11 скоростных бомбардировочных, 3 дальнебомбарди- ровочных, 1 смешанный и 7 истребительных полков, насчитывавших вместе с отдельными эскадрильями и войсковой авиацией примерно 1500 самолетов, а вместе с ВВС Балтийского и Северного флотов — около 2 тысяч боевых машин.

Однако уровень летной подготовки и тактической грамотности подавляющего большинства советских летчиков был очень низок. Еще в мае 1939–го, в начале военного конфликта у реки Халхин — Гол, в первом воздушном бою на 2 сбитых японских самолета пришлось 18 советских. Тогда нарком обороны К. Е. Ворошилов в начале июня вынужден был даже на время запретить боевые вылеты. Положение изменилось только после приезда опытных летчиков — асов. Они не только сами успешно воевали, но и учили новичков. У японцев же ощущался острый дефицит пилотов, и вскоре советская авиация смогла завоевать господство в небе над Халхин — Голом. В Финляндии же Ворошилов и начальник ВВС РККА Я. В. Смушкевич (оба после войны лишились своих постов) сначала решили обойтись без асов, считая финскую авиацию слабым противником. Потом оказалось, что и асы ничем не могут помочь. Финские пилоты по уровню летного и тактического мастерства наголову превосходили как японских, так и советских коллег, а по количеству подготовленных летчиков маленькая Финляндия не уступала Японской империи. Герои Халхин — Гола не смогли справиться с финскими истребителями. Пилоты с синими свастиками одолели краснозвездных соколов.

Первые же воздушные бои показали, что советская авиация воевать не умеет. Уже в первый день войны, 30 ноября 1939 года, эскадрилья 35–го скоростного бомбардировочного полка вылетела бомбить вокзал, порт и электростанции Хельсинки. Бомбы, однако, упали на жилые кварталы. В тот же день 3–я эскадрилья 1–го авиаполка Балтфлота под командованием капитана А. М. Токарева должна была уничтожить финские броненосцы в Ханко. Но, не обнаружив кораблей противника, летчики сбросили 600 бомб на хельсинкский порт. При этом пострадали и здания дипломатических миссий, а несколько бомб упало недалеко от парламента и Зоологического музея. Уже на следующий день в западных газетах появились фотографии разбитых домов и плачущих детей. На протесты большинства европейских стран Молотов издевательски заявил, что советские самолеты сбрасывают мешки с хлебом для голодного населения Финляндии. Эти «мешки с хлебом» за время войны унесли жизни 956 жителей Хельсинки, Турку, Тампере, Лахти и других финских городов, подвергшихся в общей сложности 550 атакам с воздуха. 1840 человек было ранено, из них более 500 — тяжело. Токарев же 21 апреля 1940 года был удостоен звания Героя Советского Союза.

Тем не менее шум, поднятый на Западе в связи с первой бомбардировкой Хельсинки, оказал воздействие на советское руководство. В тот же день, 30 ноября, Ворошилов отдал приказ, категорически запрещающий бомбить мирное население. Но с высоты в несколько километров очень трудно было попасть в выбранную цель, поэтому гражданские объекты все равно порой подвергались бомбардировкам. Но жертв теперь было гораздо меньше. Так, после 30 ноября Хельсинки бомбили еще 7 раз, но только при последнем налете, 14 января 1940 года, были погибшие — 6 человек.

Низкая боевая подготовка советских пилотов привела к тому, что на фронте одной лишь 7–й армии только в декабре 1939 года они 6 раз бомбили и обстреливали свои же войска. Те в долгу не оставались: пулеметчики взвода ПВО 39–го стрелкового полка 4–й стрелковой дивизии метким огнем сбили 2 самолета И-16 68–го истребительного авиаполка. Орденов за это они, ясно, не получили. А 1 декабря при взлете один из пилотов 1–го минно — торпедного авиаполка Балтийского флота врезался в бомбохранилише. Произошел взрыв — погибло 6 и было ранено 25 человек. Большая часть самолетов этого полка вышла из строя на две — три недели.

25 декабря 6 самолетов ДБ-3 6–го дальнебомбарди- ровочного полка были атакованы истребителями противника. При попытке воздушных стрелков открыть огонь выяснилось, что из‑за чрезмерно густой смазки пулеметы не работают. Из 6 самолетов 3 были сбиты, 2 совершили вынужденную посадку и длительное время потом ремонтировались.

На следующий день «отличились» летчики уже 21–го дальнебомбардировочного полка: 3 самолета потеряли ориентировку и, отклонившись на восток, приняли станцию Грузино неподалеку от Ленинграда за финскую. На Грузино сбросили 30 бомб, ни одна из которых, по счастью, не достигла цели.

6 января 1940 года 8 самолетов 6–го полка должны были разрушить радиостанцию в Лахти. Они пошли маршрутом, которым не пользовались уже неделю. За это время финны успели установить здесь зенитные пушки и сбили один из самолетов. Оставшиеся сделали пять заходов на цель, как будто дело происходит не на маневрах. Семерка подверглась атаке истребителей противника. Вместо того чтобы построиться в оборонительный порядок и огнем пулеметов отразить нападение, советские летчики пытались уйти от более скоростных «фоккеров», что было заведомо безнадежно. Строй бомбардировщиков рассыпался. 6 из 7 самолетов были сбиты, а дотянувшая до аэродрома машина уже не подлежала восстановлению. Расправились с советскими бомбардировщиками всего два финских летчика — истребителя: ведущий капитан Йорма Сарван- то и ведомый капитан Пер — Эрик Совелиус. 6 самолетов сбил Сарванто, 1 — Совелиус. Знаменательно, что советские и финские данные о потерях в этой схватке абсолютно совпадают. Как свидетельствуют финские источники, по числу участвовавших с обеих сторон самолетов это был самый значительный воздушный бой за всю войну.

Прикомандированный к штабу Северо — Западного фронта комкор П. С. Шелухин в конце декабря 1939 года писал наркому обороны:

«Состояние боевой выучки авиачастей находится на крайне низком уровне… бомбардировщики не умеют летать и особенно маневрировать строем. В связи с этим нет возможности создать огневое взаимодействие и отражать массированным огнем нападение истребителей противника. Это дает возможность противнику наносить своими ничтожными силами чувствительные удары… Навигационная подготовка очень слаба, что приводит к большому количеству блуждений (этим неологизмом и производными от него пишущий обогатил русский язык. — Б. С.) даже в хорошую погоду; в плохую видимость и ночью — массовые блуж- дения. Летчик, будучи не подготовленным к маршруту и в связи с тем, что ответственность за самолетовождение лежит на летчике — наблюдателе, небрежничает в полете и теряет ориентировку, надеясь на лет- наба. Массовые блудежки очень пагубно отражаются на боеспособности частей, так как они ведут к большому количеству потерь без всякого воздействия противника и подрывают веру в свои силы у экипажей, а это в свою очередь заставляет командиров неделями выжидать хорошей погоды, чем резко снижается количество вылетов… Говоря о действиях авиации в целом, нужно больше всего говорить о ее бездействии или действии большей частью вхолостую. Ибо нельзя ничем иначе объяснить то обстоятельство, что наша авиация с таким колоссальным превосходством в течение месяца почти ничего не могла сделать противнику…»

В первый месяц войны советские бомбардировщики несли большие потери, поскольку часто летали на задания без прикрытия, хотя истребителей было с избытком. Недостатки летного мастерства восполнялись порой в бою героизмом. В январе на Карельском перешейке финской зенитной артиллерией был подбит СБ старшего лейтенанта Мазаева. Пилот не смог дотянуть до позиций своих войск и вынужден был посадить машину на нейтральной полосе. Попытки пехоты выручить экипаж не увенчались успехом. Тогда 6 бомбардировщиков и прикрывавшие их истребители начали штурмовку финских позиций, а летчик Михаил Трусов посадил самолет между своими и неприятельскими позициями и, поместив Мазаева с товарищами в кабинах и бомбовых люках, взлетел, получив несколько пулевых пробоин.

Всего за войну советские летчики 11 раз выручали таким вот образом своих товарищей, причем 7 раз это ухитрялись делать пилоты одноместных истребителей.

В январе и начале февраля 1940 года авиация Северо — Западного фронта, готовившегося к решающему штурму линии Маннергейма, обрушила град бомб на позиции противника на Карельском перешейке и его тылы. С 1 января по 15 февраля было совершено около 28 тысяч боевых вылетов, в ходе которых сброшено 6200 тонн бомб. Ранее, с 30 ноября по 31 декабря 1939 года, на линию Маннергейма было сброшено 4500 тонн бомб.

Накануне наступления советское авиационное командование большое значение придавало разрушению путей сообщения Финляндии, чтобы не допустить переброски резервов и подкреплений из глубины страны и с пассивных участков фронта. Для финских железнодорожников начался настоящий ад: 2 февраля 150 самолетов 15–й скоростной бомбардировочной бригады практически стерли с лица земли город Сорта- вала. 21 февраля Выборг бомбили 700 самолетов, а неделей позже железнодорожный узел Рийхимяки атаковали более 100 боевых машин.

Теперь бомбардировщики прикрывались сильными группами истребителей. Во время налетов на объекты в ближайшем тылу ДБ-3 и СБ сопровождали И-16 с дополнительными баками. В ходе войны выяснилось также, что самолеты И-15 в качестве истребителей уже устарели из‑за малой скорости (370 км/ч), поэтому их использовали как штурмовики и даже как пикирующие бомбардировщики.

В этот период активизировала свои действия по объектам в глубине финской территории Особая авиационная группа под командованием дважды Героя Советского Союза комбрига Г. П. Кравченко в составе двух бомбардировочных и истребительного полков. Договор с Эстонией позволил ей базироваться на эстонских аэродромах вблизи побережья Финского залива. Оттуда можно было быстрее долететь до важных промышленных городов и железнодорожных узлов Финляндии и вернуться на аэродромы, которые финны не могли бомбить.

Сам Григорий Пантелеевич Кравченко на совещании в ЦК в апреле 1940 года так объяснял не слишком удачные действия советских бомбардировщиков в финском небе:

«Авиация прошла много войн, но впервые встретила трудные метеорологические условия, отсюда летный и штурманский состав имел большие недостатки — много блуждал (создается впечатление, что Кравченко и его товарищи только с началом войны узнали, что зимой в Финляндии обычно пасмурно. — Б. С./ Надо будет учесть, что бомбардировщики_> особенно дальние, работали хуже, чем ближние СБ. Им надо будет дать большую тренировку на полный радиус, а не по треугольнику, /ся/с у нас было…

Нужно признать, что огонь у нас мощный. Бомбардировщики много бомб берут, но точность у нас недостаточная, и особенно плохая точность по таким узким целям, как железнодорожные станции и мосты… У нас плохой прицел на бомбардировщиках… Я много занимался… бомбометанием по городам. Прицел для городов был подходящий (что, однако, не помешало в Хельсинки вместо порта, аэродромов и вокзалов разбомбить жилые кварталы. — Б. С./ Теперь о бомбардировке железнодорожных узлов… Тов. Сталин уже делал замечания в процессе войны, что железнодорожный узел вывести из строя невозможно, и это подтвердила практика, потому что на такие железнодорожные узлы, как Тампере, Рахимяки, Ханамяки, по 120–130 бомбардировщиков налетало, а на следующий день мы видели, что этот узел работал… Для этого требовалось противнику 5–6 часов, материалы были на месте, и все быстро восстанавливалось. Разрушить полностью большой железнодорожный узел очень трудно, для этого потребуется много авиации… Поэтому мы перешли в последнее время на бомбардирование перегонов и мостов. В отношении мостов прицел не отработан, так как бомбардировщики бомбят только с горизонтали, а пикирующих бомбардировщиков не было. Чтобы попасть с горизонтали в такую цель, как мост, нужно затратить большое количество самолетов. Например, по заданию тов. Сталина мост через реку Юомань должен был подвергнуться бомбежке. Мы направили на выполнение этой задачи 80 бомбардировщиков, которые бомбили с высоты 1200 м. Вытянулась длинная кишка (из бомбардировщиков. — Ъ. С.), и в мост попала только одна бомба. Потратить такие силы и иметь попадание только одной бомбы доказывает, что мы еще на сегодня с этой важной задачей не справились…

Нужны пикирующие бомбардировщики. Мы в процессе войны на истребителей возложили эту задачу. На истребитель подвешивали по 200 кг бомб, и они успешно бомбили, но точного попадания истребители не да/ги… Нам нужно строить пикирующие бомбардировщики и создать хороший прицел…

Мы видим из последних войн, что большое значение имеет стрельба по кораблям и мостам. Дня этого нужно построить корабли из фанеры и бомбить по этим кораблям. В уставе сказано, что можно броненосец бомбить с 4–5 тысяч метров. Я заранее знаю, с 5 тысяч никогда не попадешь (вот почему авиация Балтийского флота так и не смогла потопить или повредить ни один финский боевой корабль. — Ъ. С.), поэтому в мирное время надо учиться бомбить не по площадям, а по макетам мостов и кораблей. Тогда будут у нас лучшие результаты…

Для деморализации железнодорожного движения противника лучше всего уничтожать его подвижной состав — паровозы и вагоны, особенно паровозы. Мы пробовали уничтожать паровозы. Для этого мы посылали истребителей с бомбами и патронами, но нам нужны штурмовики с пушками, а их пока еще нет».

Во второй половине февраля и первой половине января советская авиация еще более активизировала свои действия. К 10 марта 1940 года против Финляндии действовало уже 52 авиационных полка: 21 скоростной бомбардировочный, по 5 дальнебомбардировочных и легкобомбаридровочных, 2 тяжелобомбардировочных, один штурмовой, 4 смешанных и 14 истребительных. В них насчитывалось около 3 тысяч боевых машин. Воспользовавшись улучшением погоды и увеличением продолжительности светового дня, летчики стали совершать по нескольку вылетов в день. В результате менее чем за месяц было совершено 45 тысяч боевых

вылетов — больше, чем за два с половиной предыдущих месяца, сброшено почти 15 тысяч тонн бомб. 28 февраля произошел единственный в эту войну случай воздушного тарана. Финский лейтенант Хуга Нантти у города Куопио погиб, протаранив на подбитом «фоккере» советский истребитель.

В период боевых действий советские бомбардировщики нередко выполняли функции транспортных самолетов. Они сбрасывали грузы оказавшимся в окружении соединениям 8–й и 9–й армий. Всего с этой целью было сделано 3014 боевых вылетов бомбардировщиков и 1059 — истребителей, причем в 9–й армии бомбардировщики использовались для сброса грузов окруженным в более чем четверти всех боевых вылетов, а в 8–й армии — 13 %.

Однако если в действиях советской авиации по непосредственной поддержке сухопутных войск в феврале — марте был достигнут определенный успех, то глубокий тыл Финляндии так и не был подвергнут эффективному огневому воздействию. Поскольку большинство авиационных частей было подчинено армейскому командованию, львиная доля боевых вылетов была направлена на поддержку войск, причем бомбардировщики нередко вызывались для удара по мелким группам противника. Как было указано в докладе начальника ВВС Красной Армии Я. В. Смушкевича, «шла погоня за количеством произведенных самолето — вылетов и сброшенных тонн бомб без учета того, какой тактический и оперативный результат этим достигается». Поэтому экономика Финляндии практически не пострадала от воздушных налетов. До конца войны продолжали работу авиационный завод в Тампере (на город сброшено 192 тонны бомб), оружейный завод в Куопио (сброшено 87 тонн), крупнейшая электростанция в Иматра (78 тонн) и большинство предприятий, выполнявших военные заказы. Не удалось прервать или хотя бы замедлить переброску на фронт резервов, подкреплений, боевой техники и вооружения, а также подвоз из Швеции военных материалов и снаряжения. Советские пилоты рапортовали об очередном успешном налете, в ходе которого они уничтожили всего — навсего какой‑нибудь железнодорожный узел. Но дым от разрывов бомб и пожаров совсем не означает, что движение поездов остановлено. Если хотя бы один обводной путь оставался цел, весь эффект бомбардировки сводился на нет. В конце войны советские летчики стали применять охоту на воинские эшелоны на перегонах, но скоро выяснилось, что попасть в поезд бомбой с СБ трудно, а пулеметный огонь по паровозу малоэффективен. Под Ленинград стали стягивать все истребители И-16, оснащенные пушками, но из‑за перемирия не успели использовать их против неприятельских паровозов.

Еще одной причиной слабого воздействия на глубокий тыл противника было то, что СБ попросту не мог долететь до ряда целей, а ТБ-3 из‑за тихоходности можно было использовать только ночью. Об истребительном прикрытии дальних бомбардировщиков и думать было нечего: истребителя на дальние действия в советской авиации просто не было. В своем докладе Смушкевич вынужден был констатировать: «Из‑за отсутствия систематических и планомерных действий ВВС одна из важнейших задач авиации по прекращению подвоза военных материалов, боевых средств и живой силы на территорию бело — Финляндии оказалась невыполненной».

Выяснилось также, что очень многие советские самолеты устарели и уступают по ряду важнейших показателей лучшим зарубежным образцам, появившимся в Финляндии в конце войны. Так, даже новейший истребитель ВВС Красной Армии того периода — И-16 проигрывал в скорости американским, французским, английским и немецким боевым машинам около 100 км. Основной бомбардировщик СБ, который еще в 1937 году мог уйти от любого вражеского истребителя, новые боевые машины финнов, поставленные из‑за рубежа, догоняли и жгли. СБ, спроектированный как универсальный самолет, не отвечал теперь по меньшей мере двум основным требованиям: при полете на дальние расстояния он не мог нести необходимую бомбовую нагрузку, а для воздействия на войска противника был слишком неповоротлив и не мог пикировать. Об основном дальнем бомбардировщике начальник ВВС РККА писал: «ДБ-3 не оправдал себя как дальний бомбардировщик вследствие своей большой уязвимости и недостаточной скорости. Нам нужен дальний бомбардировщик со скоростью 600 км в час на высоте 7–8 тысяч метров». Отметим, что бомбардировщик с похожими данными уже давно существовал не только на бумаге, но и в виде опытного экземпляра. Назывался он ТБ-7. Но в серию его так и не запустили: сложен был в производстве.

О советской разведывательной авиации Смушкевича отозвался тоже весьма критически: «Нам необходим также специальный тип самолета — разведчика, обладающего современными качествами, в первую очередь — скоростью. Использование устаревшей материальной части, которой вооружена наша разведывательная авиация, в войне со сколько‑нибудь серьезным противником будет невозможно».

Общий вывод доклада был неутешителен: «Опыт войны еще раз показал, что скорость полета является важнейшим качеством, необходимым для всех типов самолетов. Отсюда мы должны неотложно форсировать строительство скоростной материальной части. В этом отношении мы отстаем от основных капиталистических стран, где в связи с войной лучшие типы скоростных самолетов выпускаются промышленностью в крупных сериях».

Смушкевич считал необходимым создать в ближайшее время пикирующие одномоторный и двухмоторный бомбардировщики, а также бронированный штурмовик. В докладе были перечислены и другие проблемы: недостаточный ресурс работы моторов, уступающий в несколько раз зарубежным, недостаточное их производство, не восполнившее потери за период войны (здесь причиной были скорее чрезмерные потери, а не малые мощности авиационных заводов), тяжелое положение с горючим, которого могло не хватить в случае продолжения войны. Смушкевич предложил разделить авиацию на тактическую (армейского подчинения) и оперативную (фронтового подчинения). Основная часть самолетов должна была находиться в распоряжении фронтового командования и использоваться им по главным целям.

Яков Владимирович, по сути, утверждал, что возглавляемый им род войск не сможет противостоять модернизированным, лучше управляемым и снабженным ВВС Германии и других стран. Так и получилось в годы Великой Отечественной войны, когда даже в 1944–1945 годах командование люфтваффе рассматривало Восточный фронт как в своем роде полигон для молодых летчиков. Там они могли для начала освоиться в более — менее спокойных условиях, чтобы потом успешнее драться против беспощадно бомбивших Германию американских «летающих крепостей».

Было в докладе и несообразное преувеличение. Потери финнов в воздушных боях составляли якобы 362 самолета — больше, чем советские. Это число вообще превышало количество машин, которыми располагали ВВС Финляндии в ходе войны. На самом деле безвозвратные потери финской авиации составили всего 67 боевых машин, из которых 21 — в воздушных боях. Еше 69 самолетов были повреждены. Финны, в свою очередь, утверждали, что сбили 725 советских самолетов. Из них, по данным их исследователей, на долю успеха авиации приходится всего 293 машины, а 330 ставят в заслугу зенитной артиллерии. Остальные же потеряны самим противником по различным причинам. Например, в качестве трофеев финны захватили 25 самолетов, в том числе 5 И-15бис, 1 И-16, 8 И-153, 5 ДБ-3 и 6 СБ. На некоторых из них позднее летали финские летчики.

Финской авиации война в значительной степени пошла на пользу: помимо приобретенного боевого опыта ее летчики получили немало новых боевых машин. К 15 марта в финских ВВС кроме продолжавших летать 25 «Фоккер — Д21» имелось 22 вполне сопоставимых по своим качествам с «Чайкой» И-153 британских «Глостер — Гладиатора» и 23 итальянских «Фиат — Г50». Наибольшую угрозу для советских самолетов представляли 23 «Моран — Солнье» и 10 «Харрикейн-1», превосходившие советские истребители по всем статьям, а также 19 «Бленхеймов». В строю находился также один отремонтированный трофейный ДБ-3. Стоит отметить, что 12 «Гладиаторов» успели поучаствовать в боях в составе шведской добровольческой эскадрильи. Эта эскадрилья, действовавшая на севере Финляндии, сбила 6 советских бомбардировщиков и 6 истребителей, а сама потеряла 3 машины.

Всего же за декабрь 1939–го — апрель 1940 года финны получили 42 «Глостер — Гладиатора», 38 американских «Брюстер — Б-239» (из них лишь 6 успели принять участие в боях), 30 «Моран — Солнье», 22 «Бристоль- Бленхейма», 32 «фиата» и 10 «харрикейнов». Всего из‑за границы было поставлено примерно 225 боевых самолетов. Почти половина из них прибыла уже после заключения перемирия, несколько машин разбилось при перегонке и при освоении их финскими экипажами. В боях участвовало лишь около 100 самолетов. Из них 16 «Глостер — Гладиаторов» было сбито в воздушных боях и разбилось в катастрофах и 4 отделались повреждениями. Из 18 участвовавших в боях «фиатов» погибло 4 и еще 6 было повреждено. Значительными были потери и среди «бленхеймов» — 10 сбито и столько же повреждено. В авариях разбились два «хар- рикейна» и один «моран», 5 «моранов» и 2 «брюстера» были повреждены.

Велики были потери и среди самолетов старых типов, с которыми Финляндия начала войну. 12 «Фок- кер — Д21» оказалось сбито и 6 повреждено. Эти самолеты отличались высокой живучестью, хотя по скорости — 440 км/ч уступали советскому И-16 10–20 км. Большинство советских самолетов сбили летчики, летавшие именно на «Фоккер — Д21»: на их счету 116 воздушных побед. На одном из «фоккеров» летал и лучший финский ас Йорма Сарванто, сбивший 13 самолетов. «Гладиаторы» сбили 34 самолета, «мораны» — 13, «фиаты» — 9, «харрикейны» за несколько дней боев в марте не сбили ни одного. Финские летчики сбивали самолеты даже на «бульдогах» — 6 советских самолетов. Еше 5 советских истребителей дбили воздушные стрелки «бленхеймов».

К концу войны финская авиация располагала 196 самолетами, из которых 112 были готовы к бою. Если бы финские безвозвратные потери действительно составили 362 боевые машины, как утверждал Смушкевич* то в последний день войны у финнов, согласно правилу вычитания арифметики, не осталось бы ни одного самолета, и даже поврежденного.

Безвозвратные потери советских ВВС (без авиации Балтийского и Северного флотов, 4 авиаполков и ряда отдельных эскадрилий) составили 503 машины, из которых 181 самолет разбился в авариях. Еше 124 машины были повреждены. Авиация Балтийского флота безвозвратно потеряла 18 машин, из которых 12 было сбито в воздушных боях, 5 — огнем зенитной артиллерии, а 1 разбился в катастрофе.

Даже если допустить, что части советской авиации, по которым до сих пор не найдены данные о потерях, ухитрились вообще не потерять ни одного самолета, соотношение даже определенно установленных советских безвозвратных потерь с финскими впечатляет. 521 и 67, то есть 7,9:1. 20 марта 1940 года, через неделю после окончания войны, Сергей Михалков напечатал во фронтовой газете «На страже Родины» стихотворение «Как Вася Теркин Чемберлену приснился» (знаменитый герой поэмы Твардовского родился тогда еще, на финской войне). Там были такие вот строки:

Теркин — летчик, Теркин — рад: Англо — «фоккеры», «бульдоги» Вверх тормашками летят.

К несчастью, в жестокой военной действительности все было иначе, чем в стихотворной агитке: в восемь раз чаще летать вверх тормашками приходилось нашим «ишачкам».

Сделав экскурс в историю боев на море и в небесах, вернемся на грешную землю. Что же происходило в конце декабря 1939–го на сухопутном театре войны? Здесь финны, отразив первый натиск неприятеля и убедившись, что с Красной Армией воевать можно, решили попытаться контратаковать и оттеснить советские войска к границе. Вот как развивались события на линии Маннергейма.

К 22 декабря наступление Красной Армии на Карельском перешейке выдохлось. Финны к тому времени еще не ввели здесь в бой свою единственную резервную дивизию. О последующих событиях рассказал в своих мемуарах Маннергейм:

«Командующий армией Карельского перешейка генерал — лейтенант Эстерман еще 11 декабря предложил нанести контрудар большей частью сил 2–го армейского корпуса на фронте в 45 км, от побережья Финского залива до озера Искярви. Я, однако, придерживался мнения, что вряд ли это наступление будет успешным. Наши силы были слишком разбросанны, а наше знание о группировке противника — очень неполным. Наступление легко могло превратиться в простое сотрясение воздуха. Также не было сомнений, что наши войска не смогут в открытом поле в ходе маневренной войны противостоять русским бронетанковым силам, если не будут располагать эффективным противотанковым оружием. Лучше было, оставаясь на укрепленных позициях, ожидать неприятельскую атаку, которая, по моему убеждению, непременно должна была последовать. После того как в сражении за Выборгские ворота русские потерпели очевидное поражение, генерал — лейтенант Эстерман возобновил свое предложение. Его аргументы были убедительны. 19 декабря, когда продолжалось сражение за город Сумма, я разрешил Эстерману, в случае глубокого прорыва наших линий, использовать 6–ю дивизию, располагавшуюся в тылу сектора Сумма, для контратаки. Эта дивизия, усиленная пехотным полком береговой обороны, была передана под его командование. Она должна была принять участие в контрнаступлении, в ходе которого части пяти дивизий атаковали бы на участке между Куолемаярви и Муолаанярви. Время начало наступления было установлено на 6 часов 30 минут утра 23 декабря. Вскоре стало ясно, что план атаки не был выработан с необходимой детальностью и не было принято в расчет время, необходимое для преодоления неизбежных трений. Такие требования всегда возникают между родами войск, особенно если крупномасштабное наступление предпринимается в суровых зимних условиях. Еще более серьезную роль сыграло то, что мы потеряли соприкосновение с противником, когда его атака захлебнулась. Пренебрежение к вопросам разведки оказалось столь велико, что неприятельские диспозиции в значительной мере остались неизвестными. В результате нашему контрнаступлению не доставало точки концентрации усилий. Вначале атакующие встретили лишь ничтожное сопротивление, но по мере продвижения вперед они натыкались на места расположения танков. Наступление было остановлено, так как противотанковые пушки отстали от пехоты. Танки представляли собой идеальную мишень для артиллерии, но отсутствие связи мешало воспользоваться этим. Мы вынуждены были теперь расплачиваться за неспособность обеспечить войска современными радиосредствами. Недостаток времени для подготовки наступления привел к ряду ошибок и задержек в движении войск. Через 8 часов после начала наступление было остановлено. Мы отступили на исходные позиции, встретив лишь небольшое противодействие со стороны русских.

Хотя наступление не достигло желаемого результата, наша неожиданная активность повлияла на неприятеля. В течение длительного времени он не возобновлял широкомасштабную атаку на Выборгские ворота. Вместо этого 25 декабря русские предприняли атаку на позиции 3–го армейского корпуса в Тайпале. Одновременно они сделали попытку перебросить одну дивизию через замерзшее озеро Суванто. Вечером 26 декабря им действительно удалось захватить плацдарм в Келя на северном берегу озера, но позднее, на следующий день, русские были сброшены обратно на лед. Они оставили на поле боя 700 павших и много вооружения, в том числе 81 пулемет».

Успешную контратаку под Келя осуществил батальон под командованием капитана Онни Саарелайнена. Во время своего единственного контрнаступления финское командование проявило, хотя и в меньшей степени, те же пороки тактики, что и командование Красной Армии. Эстерман и Эквист не сумели должным образом скоординировать действия своих войск, наладить взаимодействие и сохранить управление боем во время продвижения вперед. Войска советской 7–й армии удержали свои позиции в предполье линии Маннергейма. Финские войска к концу дня отступили в исходное положение. Их потери убитыми и ранеными составили 1,5 тысячи человек.

О неудавшемся финском контрнаступлении Мерецков позднее рассказывал Сталину:

«Я обходил в тот момент вместе с комкором Ф. Д. Гореленко его корпус. Удару подверглись войска Гореленко и соседнего корпуса — Ф. Н. Старикова. У Старикова как раз на переднем крае стояла артиллерия, предназначенная для борьбы с дотами. Она сразу открыла огонь прямой наводкой и накрыла контратакующего противника, который понес большие потери. У Гореленко враг напоролся на танковый корпус. Танкисты развернулись и смяли контратакующие части. Потери у финнов были очень большими. Позднее пленные офицеры показали, что их командование отдало приказ впредь избегать контратак, а опираться на оборонительную линию и изматывать Красную Армию».

Тем не менее отражение финского контрудара вынудило Мерецкова бросить в сражение все наличные резервы. Сил на операцию «Ладога» — наступления на Выборг, которое было запланировано на 26 декабря, — уже не осталось.

Неудача же советской попытки форсировать Суванто — ярви объясняется тем, что атака не стала для финнов неожиданностью. Еще 17 декабря в этом районе в советский тыл проникла финская разведывательная группа и зафиксировала подготовку к наступлению. Кроме того, советские саперы часто выходили на лед Суванто — ярви, проверяя его толщину во многих местах, что не могли не заметить финны. Когда 25 декабря подразделения 19–го и 461–го стрелковых полков 142–й стрелковой дивизии, преодолев по льду Суванто — ярви, показались у северного берега, противник взорвал лед в местах, удобных для выхода на сушу, с помощью управляемых фугасов, а остальные прикрыл очень плотным огнем. Согласно донесениям командиров полков советские потери были не слишком велики: 62 человека убито, 141 ранен, а еще 7 пропшш без вести. Получается, что Маннергейм завысил число красноармейцев, погибших в этом бою, примерно в 10 раз. Надо, однако, учитывать, что в Красной Армии собственные потери в докладах по начальству весьма сильно занижались, а неприятельские — завышались. К сожалению, порочная традиция недостоверных донесений, притушевываюших жестокие факты действительности, идет еще от императорской армии. Так, российский историк С. Г. Нелипович установил, что генерал от кавалерии А. А. Брусилов в один из дней наступления, названного его именем, когда потери были особенно велики, при докладе в Ставку занизил их ровно в 10 раз. Так что, возможно, в установлении советских потерь в ходе боя у Суванто — ярви ближе к истине был финский маршал, а не командование 142–й стрелковой дивизии. Ведь и в определении общих безвозвратных потерь Красной Армии в «зимней войне» Маннергейм оказался гораздо точнее, чем Генштаб РККА. Мы в этом еще убедимся.

23 декабря в тылу 138–й дивизии появились несколько немногочисленных, но хорошо вооруженных финских диверсионных групп, нападавших на тыловые подразделения, обозы и артиллерийские позиции. Их действия были поддержаны контратаками с фронта. Необстрелянные красноармейцы, услышав стрельбу в тылу, пришли в замешательство. Неизвестно, чем мог закончиться этот день в 138–й стрелковой дивизии, если бы не присутствие духа командира дивизии комбрига Александра Ивановича Пастревича. Он сумел остановить начавшуюся было панику. К концу дня диверсионные группы противника в районе расположения дивизии были большей частью рассеяны и обстановка стала более или менее спокойной.

Однако самому Александру Ивановичу крупно не повезло. Военком и начальник политотдела дивизии при содействии начальника Особого отдела и его помощника состряпали донос, в котором обвинили Пастревича в том, в чем были грешны сами. Комбриг якобы «позорно бросил вверенное соединение и бежал в тыл». Пастревича арестовали, но, к счастью, в военной прокуратуре армии сумели разобраться, как об — стояло дело в действительности. Туда пришел рапорт начальника штаба 138–й дивизии о том, как на самом деле вел себя ее командир. Пастревича выпустили из- под стражи и сначала назначили в резерв командного состава при штабе Северо — Западного фронта, а 15 февраля — командиром 150–й стрелковой дивизии. А комиссара и начальника политотдела понизили в звании и должности, но в армии оставили.

27—28 декабря 1939 года командование 7–й армии решило преподнести партии и правительству новогодний подарок. По плану операции «Ладога», имевшей конечной целью захват Выборга, было предпринято еще одно наступление на Карельском перешейке. Атаки захлебнулись сразу же на всем фронте. Только 90–й стрелковой дивизии удалось захватить несколько неприятельских заграждений. Но ее полки понесли значительные потери и прорыва финской обороны так и не достигли. К 30 декабря на Карельском перешейке снова установилось затишье.

Командование Красной Армии было недовольно результатами боевых действий. 21 декабря Ворошилов в письме Молотову и Сталину нарисовал безотрадную картину:

«Дороги в завалах, пехота действует на фронте не как организованная сила, а болтается туда — сюда, как почти никем не управляемая масса, которая при первом раздавшемся выстреле разбегается в беспорядке по укрытиям и в лес. Многие полки отправились воевать с единичными пулеметами на пехотное подразделение, остальные ожидают «прорыва», чтобы торжественно промаршировать в Выборг. Военный совет 7–й армии ничего не делает организационно».

После этого Мерецкова от имени Сталина строго предупредили: если не наведешь порядка в войсках, пойдешь под суд.

В первый период войны, до конца декабря, почти ничем себя не проявили 6 танковых бригад, входивших в состав 7–й армии. В первые дни боев танкисты преодолевали не столько сопротивление противника, сколько заторы на дорогах. Да и потом стремительных прорывов в глубину финской обороны не было, за исключением внезапного ночного удара 20–й танковой бригады, овладевшей в ночь на 2 декабря населенным пунктом Кивенаппа. В основном же танковые бригады раздергивались на батальоны, придаваемые стрелковым дивизиям для поддержки пехоты. Однако общевойсковые начальники не имели опыта взаимодействия с танковыми подразделениями и использовали их очень неэффективно. Сыграло тут свою роль и то, что большинство танковых бригад (1, 13, 39 и 40–я) были укомплектованы танками БТ-5 и БТ-7. Эти танки предназначались для стремительных прорывов в глубину вражеской обороны, а быстро двигаться они могли только по шоссе и автострадам — тогда предусматривался съем гусениц и движение на колесах. Эти БТ предназначались для грядущего «освободительного похода» в Германию и далее на Запад, где автоба- нов было с избытком. Но в лесах, снегах и болотах Суоми боевые машины проваливались на своих узких гусеницах, а их слабая броня оказалась легкоуязвимой для финских противотанковых 37–мм пушек.

В несколько лучшем положении оказалась 35–я танковая бригада, которая имела на вооружении танки Т-26. Их недостаточная броневая защита и малая мощность двигателя обнаружились еще во время войны в Испании. Тем не менее в условиях Карельского перешейка Т-26, их широкими гусеницами, приносили больше пользы, чем быстроходные БТ.

Лишь на вооружении 20–й бригады состояли Т-28, ставшие действительно грозным оружием: их броню не всегда пробивали противотанковые пушки финской армии 37–мм и 40–мм калибра, а их собственные 76–мм пушки позволяли довольно быстро разрушать надолбы на пути боевых машин.

Кроме того, в танковых батальонах стрелковых дивизий находились и плавающие танки Т-37 и Т-38, которые в первые же дни показали свою полную непригодность к серьезным боевым действиям из‑за тонкой брони (10–мм лобовая броня и башня) и слабого вооружения (один пулемет). Поэтому вскоре их направили охранять тылы дивизий и командные пункты от диверсантов, а иногда использовали для связи.

35–я танковая бригада за месяц боев, с 30 ноября по 30 декабря 1939 года, потеряла 97 танков из 217, в том числе 40 — безвозвратно. 40–я бригада за тот же период лишилась 94 танков из 219. 20–я бригада до начала февральского наступления на линию Маннергейма потеряла 25 танков сгоревшими, 81 — поврежденными артиллерийским огнем, 39 — подорвавшимися на минах и фугасах и 14 — затонувшими. Еще два пропали без вести — скорее всего, были захвачены финнами. Кроме того, 116 раз танки выходили из строя по техническим причинам. Перед началом боевых действий бригада насчитывала 105 Т-28, 11 Т-26, 29 БТ-5 и БТ-7* и 20 бронеавтомобилей, и в ходе боев каждая боевая машина по меньшей мере дважды подвергалась серьезному ремонту. Общие же потери танковых бригад и батальонов соединений 7–й армии составили 700 боевых машин, 140 из них — безвозвратно.

Первый месяц войны закончился повсеместным переходом советских войск к обороне. «Финские пчелы», по выражению военного корреспондента британской «Тайме», жалили русского медведя, который громко ревел и рычал, рыл лапами землю, ломал окрестные кусты, но поймать своих врагов не мог и, чтобы укрыться, спрятался в своей берлоге. Но вскоре, раненный, но далеко не исчерпавший свои силы, генерал Топтыгин вновь ринулся в бой.

В апреле 1940–го Сталин ну прямо правдиво говорил: «…После первых успехов по части продвижения наших войск, как только война началась, у нас обнаружились неувязки на всех участках. Обнаружились потому, что наши войска и командный состав наших войск не сумели приспособиться к условиям войны в Финляндии… Им особенно помешала созданная предыдущей кампанией психология в войсках и командном составе — шапками закидаем. Нам страшно повредила польская кампания, она избаловала нас. Писались целые статьи и говорились речи, что наша Красная Армия непобедимая, что нет ей равной, что у нее все есть, нет никаких нехваток, не было и не существует, что наша армия непобедима. Вообще, в истории не бывало непобедимых армий. Самые лучшие армии, которые били и там, и сям… терпели поражения. У нас, товарищи, хвастались, что наша армия непобедима, что мы всех можем шапками закидать, нет никаких нехваток…

Это помешало нашей армии сразу понять свои недостатки и перестроиться, перестроиться применительно к условиям Финляндии. Наша армия не поняла, не сразу поняла, что война в Польше — это была военная прогулка, а не война. Она не поняла и не уяснила, что в Финляндии не будет военной прогулки, а будет настоящая война… Вот с этой психологией, что наша армия непобедима, с хвастовством, которые страшно развиты у нас — это самые невежественные люди, т. е. большие хвастуны, — надо покончить. С этим хвастовством надо раз и навсегда покончить. Надо вдолбить нашим людям правила о том, что непобедимой армии не бывает. Надо вдолбить слова Ленина о том, что разбитые армии или потерпевшие поражения армии очень хорошо дерутся потом. Надо вдолбить нашим людям, начиная с командного состава и кончая рядовым, что война — это игра с некоторыми неизвестными, что там, в войне, могут быть и поражения. И поэтому надо учиться не только как наступать, но и отступать. Надо запомнить самое важное — философию Ленина. Она не превзойдена, и хорошо было бы, чтобы наши большевики усвоили эту философию, которая в корне противоречит обывательской философии, будто бы наша армия непобедима, имеет все и может все победить. С этой психологией — шапками закидаем — надо покончить, если хотите, чтобы наша армия стала действительно современной армией».

Вождь по привычке собственные ошибки целиком перекладывал на подчиненных. Конечно, Ворошилов, Шапошников, Мерецков и другие командиры, рангом пониже, были небезгрешны и страдали самомнением. Но ведь именно Сталин ориентировал военных на разработку плана молниеносного разгрома «белофиннов». Ни Иосиф Виссарионович, ни «первый маршал» Климент Ефремович, ни командующие армиями, ни только что выпущенные из училищ лейтенанты, ни сотни тысяч и миллионы рядовых красноармейцев не верили, что маленькая Финляндия сможет долго противостоять военной мощи СССР. Главное же, Сталин вынужден был признать, что в декабре 1939–го Красная Армия в финских снегах если и не была разгромлена, то потерпела тяжелое поражение — жестокий опыт, на котором пришлось учиться перед тем, как удалось все‑таки прорвать линию Маннергейма.

Трагедия окружённых



На Карельском перешейке в декабре и январе борьба разворачивалась по старой схеме, хорошо известной еще от Первой мировой войны: наступление большой массы войск на заранее подготовленные оборонительные позиции противника. Здесь боевые действия после первых советских неудач на полтора месяца приобрели позиционный характер.

Иначе развивались события в районе севернее Ладожского озера, где финны с самого начала вели маневренную оборону и стремились выйти на коммуникации наступающих советских войск. В боях большое значение имела лыжная подготовка. Финны — прирожденные лыжники. Они быстро перемешались и метко стреляли, действовали тактически грамотно, небольшими группами. В Красной Армии лыжные части и подразделения были сформированы уже в ходе войны. Всего было создано 40 отдельных батальонов и 200 эскадронов лыжников, насчитывавших более 45 тысяч человек. Однако многие бойцы этих подразделений впервые встали на лыжи и никак не могли вести борьбу на равных с опытным противником.

Вот что вспоминал рядовой — разведчик 17–го отдельного лыжного батальона Павел Шилов, студент Ивановского сельскохозяйственного института, пошедший на фронт добровольцем и, в отличие от многих своих товарищей, умевший ходить на лыжах:

«Военком напомнил о массовом поступлении в Иваново обмороженных, но при этом сказал, что нас оденут не так, как красноармейцев, начинавших войну в шинелях, яловых или кирзовых сапогах, в буденовках, вооруженных винтовками Мосина и т. д. Нас лучше вооружат и оденут в полушубки…

17–й отдельный батальон насчитывал со всеми службами более 1000 человек. Одеты мы были так: нижнее бязевое белье, шерстяные кальсоны и рубашка, бумажные, цвета хаки, брюки и гимнастерка. Поверх — шинель, плохо подогнанная по росту, шапка — буденовка (в декабрьские морозы. — Ъ. С.), подшлемник, каска, на ногах валенки. Снаряжение: лыжи с мягкими креплениями, вещмешок, в нем яловые сапоги, лыжные ботинки с креплениями, плащ — палатка, противоиприт- ные сапоги (по полпуда весом), противоипритная накидка. На поясном ремне: котелок, фляга, две гранаты, два капсюля — взрывателя, саперная лопатка, два патронташа, сумка с патронами (100 патронов в обоймах). Противогаз через плечо. Вооружение на взвод разведки: гранатомет (какого‑то древнего образца винтовка, а на ствол надевалась граната)> у командиров — револьверы, у остальных — пятизарядные обычные винтовки. Стрелковые роты кроме винтовок и револьверов имели на вооружении ручные пулеметы Дегтярева, станковые пулеметы «максим» и минометы, но… без мин.

Станция Медвежьегорск. Длительная остановка, приказ: «Сдать винтовки». Откуда‑то появились ящики, и мы в них уложили оружие и патронташи, а затем получили винтовки С ВТ с магазинами (2 штуки) на 10 патронов. СВТ (самозарядная винтовка Токарева. — Ъ. С.) нам понравилась: не надо браться за затвор, перезаряжая; стрелять можно и одиночными выстрелами, и очередями, если будет необходимость…

Станция выгрузки — Кочкома. Справа по ходу эшелона — Беломорканал. Утром в пустом помещении школы нас ждал сюрприз. Сняли шинели, буденовки, одели ватные брюки поверх валенок. Брюки сверху белые, из какой‑то плотной ткани (типа плащовки), внутри синяя фланель. Куртка: на рукавах манжеты, снизу пояс. Вместо буденовок дали ватные колпаки из того же материала, что и куртка с брюками. Ну и еще маска с прорезями для глаз и рта. На руки, в дополнение к шерстяным перчаткам, полученным в Шуе, выдали варежки с одним пальцем. И сказали, что это одежда строго секретная.

Далее на автомашинах перебросили нас до пограничной заставы Реболы. В Реболах переночевали в землянках, днем поупражнялись в стрельбе, а вечером на лыжах отправились к государственной границе с Финляндией. Тут начали проклинать тех военспецов, которые экипировали бойцов легколыжного батальона и особенно нас — разведчиков.

«Какие мы разведчики, — думали мы, идя на лыжах, — мы навьюченные, неповоротливые ишаки, или верблюды, или носильщики наподобие клондайковских носильщиков — индейцев».

Эта экипировка нам мешала: никакой маневренности, подвижности, да в лютый мороз, да в глубоких снегах!

Навьюченные, шли мы до границы, периодически отклоняясь от основной дороги и проверяя, нет ли рядом противника.

На другой день, изрядно и совершенно напрасно измученные (могли бы весь батальон подбросить на машинах), мы достигли границы. Тут немного передохнули, подкрепились консервами и галетами, попутно получив патриотическую зарядку со стороны подвернувшегося малограмотного политрука. Он по- украински нам объяснил обстановку на передовой примерно так: «Наши самолеты бомблят и бомблят, а финны убегают», — ну и еще что‑то маловразумительное. Затем последовал приказ: догнать и уничтожить отряд финских лыжников, проникших на нашу территорию и устроивших крушение воинского эшелона и другие диверсионные акты.

Шли по их лыжне вдоль границы на север в течение дня, безо всякого результата. В кромешной тьме, постоянно падая от изнеможения, кое‑как вернулись на дорогу, откуда начали преследование лыжников, и здесь получили приказ командира Сапрыкина зарыться в снег и спать.

Я никак не думал и не предполагал, что отдых будет в снежной яме, но приказ есть приказ. Я, как и другие, вырыл яму, постелил на дно плащ — палатку, кто‑то, назначенный часовым, засыпал меня снегом, и я заснул мертвецким сном, словно в комфортабельном гостиничном номере.

Проснулся от удара в бок прикладом винтовки. Это часовой поднимал нас, так как уже светало. Выбрался из снежной постели, довольно теплой при 40–градусном морозе, и сразу страшно замерз.

Пошли куда‑то вправо от дороги, ведущей на передовую. Стали уже слышны разрывы бомб и снарядов, но очень глухо: передовая была далеко. Двигались

по глубокому снегу, вновь измучились безо всякого толку и вышли опять на дорогу. Темнело, когда нас догнали машины с боеприпасами и продовольствием. Нас посадили на верх груза, но мы и тут мучились, то и дело вытаскивая машины — полуторки из снега на обочинах, так как шоферы, по неделе почти не спавши, на ходу засыпали, а машины, съезжая с дороги, вязли в снегу.

Ехали ночь. На одном обогревательном пункте получили по буханке размороженного ржаного хлеба и под утро прибыли на передовую. Место это называлось Хильки-3… Когда шли к исходной позиции, нам навстречу попались остатки стрелкового батальона — измученные бойцы, истерзанные. Они вели и несли раненых и в наш адрес отпускали злые реплики: «Видите, что с нами стало? В одном бою разбили батальон, а вы добровольно (нас узнавали по одежде) идете умирать!» Это как ножом резануло по сердцу. Сразу вспомнились слова малограмотного политрука: «Наши самолеты бомблят и бомблят, а финны убегают». Тут мы увидели другое. Наши бегут, и не все, а жалкие остатки. Также узнали от раненых и про то, как наши «бомблят». Самолеты, верно, бомбили, стараясь угодить в финнов, окруживших 54–ю дивизию, но иногда бомбы падали и на своих, а продукты и боеприпасы, которые они сбрасывали, чаще попадали к финнам, нежели к бойцам окруженной дивизии.

Увидели артиллерийскую батарею 76–мм пушек и хорошую землянку… Нас пустили погреться и подготовиться к предстоящим боям. Рядом находилась походная кухня, и мы впервые за много дней поели горячей пищи…

Все, кого мы встречали, были возбуждены, так как бои шли не в нашу пользу. В артиллерийской землянке жили недолго. Быстро получили продукты на три дня — тушенку, масло, сахар, галеты, по шкалику водки (называли это «ворошиловским пайком») — ив сумерках вышли в первую разведку.

Что разведывать, куда, на какое расстояние — командиры не объяснили. Сошли на лыжах под гору и углубились в темный лес. Темнота постоянно разры- ва/шсь светом ракет красного, желтого, белого цвета. Впереди, справа, слева, сзади непрерывная стрельба — пулеметная, автоматная, минометная.

Вдруг передние остановились. Меня нашел командир взвода и дал приказ возвратиться назад, найти батальон, который должен идти за нами, и сообщить, л/б/, разведчики, дошли до указанного рубежа, противника не встретили, и какой будет дальнейший приказ.

Я углубился в незнакомый лес по проторенной лыжне. Шел быстро. Несмотря на сильный мороз, весь взмок, впору было расстегнуться. Так я волновался, что и усталость исчезла. Страха не было. Думал только одно: как бы найти батальон. Вдруг лыжня раздвоилась. Куда идти — вправо или влево? Прислушался, услышал какие‑то голоса (почудилось — на чужом языке), пошел вправо и не ошибся.

Вскоре встретил головной дозор батальона во главе с начальником штаба (его я узнал по росту, он был детина метра под два). Доложил начальнику штаба приказ, полученный от Сапрыкина, и выслушал площадную брань в адрес командира взвода, а также по- чему‑то и в свой. Мне приказали вести батальон по знакомой лыжне. Светало, когда приблизились к месту, от которого я ушел с приказом, и увидели остатки от взвода. Командир взвода тяжело ранен, пом- комвзвода тоже. Невредимыми остались политрук и два санинструктора. Пока я ходил на связь с батальоном, разведчиков окружила большая группа финнов и расстреляла из автоматов и минометов. Беда была в том, что наши СВТ не стреляли. На морозе после первого выстрела затвор покрывался пленкой льда, и капсюль следующего патрона не разбивался бойком. После первых выстрелов разведчики уже не стреляли, а вот автоматы у командира взвода и помковзвода были в

порядке, и они стреляли по финнам до последнего патрона. Ну и по ним, ведущим огонь, финны сосредоточили ответный огонь и обоих тяжело ранили. Спас остатки разведвзвода наш приход к месту боя в составе батальона.

К утру подтянулись все роты. Началась плохо мне понятная подготовка к бою. При свете утра я видел, что мы находимся на огромной сопке, покрытой сосновыми деревьями, а слева — лощина или озеро. Вот туда и было приказано идти батальону. И тут началось побоище. Командиры, не имея разведданных, пошли в наступление, не зная силы и точного расположения противника. По батальону били из пулеметов и вели интенсивный минометный обстрел. Финны умело применяли минометы в лесной местности и нанесли батальону большой урон. Я в это время наткнулся на политрука и разведчика Никифорова из Кинешмы. Политрук вел огонь из автомата по финнам на другой стороне лощины. Я увидел за кустом пулемет, установленный на волокуше, и трупы убитых пулеметчиков. Я — пулеметчик, а политрук помогал с дисками. Находка дегтяревского пулемета дала возможность подавить огонь противника на правом фланге, чем воспользовались наши и потеснили финнов к лесу. Вдруг застонал политрук: разрывная пуля раздробила ему голень правой ноги. Политрук стонет и просит ему помочь и не бросать. Я снял пулемет с волокуши, положил на нее политрука и под сильным огнем стал вывозить из этого ада. Даже не заметил, куда делся Никифоров; видимо, его убило.

Мне одному пришлось вывозить раненого по изрытому, в ямах, снегу. С трудом затащил политрука в заросли кустов, немного отдохнул. Думаю, что делать: идти к ротам, продолжающим бой, или везти раненого. Пересилила жалость к человеку, стонавшему, ослабевшему от потери крови…

…Я отошел от санбата, не зная, что делать, куда направиться. Поел у стоявшей возле полуразрушенного сарая кухни и пошел искать своих… Под утро собрались оставшиеся в живых: командир отделения Плетнев, Смирнов, Морозов, один из санинструкторов и я. Вот и все уцелевшие разведчики.

К вечеру нас собрали появившиеся чужие командиры (командиры батальона, за исключением писаря штаба, старшины по званию, погибли), присоединили к дорожно — эксплуатационному полку, и мы пошли в новое наступление. Кроме дорожного полка в наступлении участвовали остатки нашего лыжного батальона (человек 200) и еще какие‑то части. Шли слева от дороги по направлению к окруженной 54–й дивизии».

В этом живом рассказе — «окопная правда» финской войны. Сразу ясно: вина за поражения в первую очередь лежала не на красноармейцах, а на командирах. Это они нагрузили лыжников — разведчиков, как вьючных животных. Снабдили их негодными в зимних условиях винтовками СВТ. Между тем с начала войны прошла уже не одна неделя, и те, кому следует, давно уже должны были установить, что на морозе СВТ дает осечки. Затем, нормальное зимнее обмундирование получили лишь сформированные частично из добровольцев лыжные батальоны, а основная масса красноармейцев продолжала сражаться в шинелях и буденовках.

Бестолковость командования очевидна. Зачем разведчикам громоздкий противохимический комплект? Что, финны у себя в тылу будут бить по ним химическими снарядами? Да и снарядов‑то таких в финской армии не было. Командование Красной Армии стало жертвой собственной пропаганды. Ведь уже 3 декабря 1939 года «Правда» заявила: «Финны пустили в ход газы. В этом районе употребили хлорпикрин. Правда, газ им не помог. У всех наших бойцов есть противогазы. Да и недолго работала ядовитая гадина. Химик тов. Огольцов под огнем врагов ликвидировал установку…» А может, советская сторона сама собиралась использовать против финнов отравляющие вещества и снабдила красноармейцев противогазами, а для отвода глаз запустила газетную «утку» о «ядовитых гадинах»? Но, даже если такие планы и были, осуществить их под неусыпным оком Англии, Франции, США, да и Германии было невозможно.

Насчет обмундирования и прочей амуниции прозрение у советских интендантов наступило лишь по окончании финской войны. На совещании в апреле 1940 года начальник снабжения Красной Армии А. В. Хрулев говорил Сталину:

«Нагрузка нашего бойца, безусловно, велика. Солдат царской армии — правда, он не носил противогаза (хотя химические снаряды в Первой мировой войне применялись. — Б. С.) и стального шлема — …все же имел нагрузку в летнее время примерно в 28 кг…

— Много, — заметил Сталин.

— Много тоже, тов. Сталин, — согласился Хрулев. — Но наш боец… на финляндском фронте носил на себе 33,5 кг.

— Безобразие, — возмутился Иосиф Виссарионович.

— Безобразие, — как эхо, отозвался Андрей Васильевич. И критически отозвался о красноармейской шинели: — Для парада она хороша, но для войны не совсем… Она длинная и мешает бойцу передвигаться…

— Что‑либо лучшее нужно? — поинтересовался Сталин.

— Наша армейская куртка, — объяснил начальник снабжения, — она сделана из хлопчатобумажной. диагонали, она очень красивая.

Этот пассаж вызвал смех в зале, и Хрулев поправился:

— И она очень теплая (интересно, каково было солдатам в хлопчатобумажной диагонали поздней осенью и зимой? — Б. С./ Ко мне пришел один наш командир и говорит: «Почему вы держитесь за шинель?» Я ему

отвечаю: «А почему не держаться за шинель?» А мне отвечает: «Теперь от нее все уходят, короче делают, значительно короче, чем у нас…» В бою шинель очень мешает быстрому продвижению».

Действительно, в финской армии, как и в немецкой и других западных армиях, шинель давно уже была короткой, чтобы не стеснять движений бойца. Но в Красной Армии вопрос с переходом на короткую шинель так и не был решен вплоть до Великой Отечественной войны. Дело в том, что у нас шинель была еще и одеялом для бойцов, которым часто приходилось ночевать в палатках или холодных землянках. Финских, английских или немецких солдат обычно старались разместить в домах или теплых блиндажах, так что в шинелях — одеялах они не нуждались. Да и паек у красноармейцев был беднее, чем у западных коллег, и мерзли они сильнее. Потому‑то на апрельском совещании отмечали: «Красноармейцы на шинель не жалуются». Вообще, на Западе, и в частности в Финляндии, бытовому обустройству солдат уделяли гораздо больше внимания, чем в России. Ситуация не изменилась и сегодня. Причина все та же: наша страна во много раз беднее, чем ее западные соседи. Поэтому средства направляются прежде всего на пушки, а что останется — на хлеб бойцам и их обучение. Оттого‑то в «зимней войне» по уровню боевого мастерства финские солдаты и офицеры наголову превосходили советских.

Лыжные батальоны и эскадроны несли обыкновенно наибольшие потери, поскольку финские лыжники особенно превосходили противника в лыжной, огневой и тактической подготовке.

Поэт Сергей Наровчатов, сражавшийся в рядах лыжного батальона, вспоминал: «Я понял, что такое взрослость, какая это страшная вещь… Из батальона в 970 человек осталось нас 100 с чем‑то, из них 40 человек невредимыми».

Близко знавшая Наровчатова Елена Ржевская так передает его тяжкие впечатления о финской войне:

«Наровчатов — и не он один — ринулся, не раздумывая, добровольцем. Ушли вчетвером в лыжный батальон, вернулись двое из госпиталей, тяжело обмороженные. Помню, о//, вернувшись, говорил: спасло его то, «/то он был сильным лыжником. Замерзающий, ш- мученный без сна батальон в рейде по тылам противника. Сергей уходил на лыжах вперед. И, стоя на лыжах, засыпал, привалясь на палки. Поравнявшись с ним, его расталкивали, потому не уснул навеки, за- мерзнуву а поспав сколько‑то, немного набрав сил, снова отрывался от бессонного батальона вперед и снова мгновенно засыпал стоя.

Уходил на финскую с близким другом Мишей Молочко, вернулся без него. Уходил влюбленным. Еще из госпиталя писал той девушке полные чувств письма, а пришел опустошенный. Жив, но казался мне смертельно потерпевшим. Взглянул в леденящее душу — в тупое, бессмысленное, зверское, безобразное лицо вой- яы. Кончилась ликующая юность. Выбито ощущение своей бессмертности».

Вернувшись, Наровчатов написал тогда же, в 1940–м, в одном из своих стихотворений:



Господи! Мы многое узнали,
То, чего вовек не надо б знать.



У уцелевших советских ветеранов «зимней войны» рассеялись многие иллюзии, как насчет боевой мощи Красной Армии, так и по поводу любви, которую будто бы питают к Советскому Союзу трудящиеся всего мира. Финские рабочие и крестьяне никаких добрых чувств к вторгшимся на их землю красноармейцам не испытывали, дрались ожесточенно и умело, и восставать против «кровавой финляндской буржуазии» не собирались.

Лыжные части финнов особо активно действовали в районе к северу от Ладожского озера. Здесь превосходство в этом роде войск позволило финнам вырвать инициативу у Красной Армии и на некоторых участках удерживать ее вплоть до конца войны.

В начале войны севернее Ладоги действовали две советские армии: 8–я и 9–я. До 16 декабря 8–й армией командовал комдив И. Н. Хабаров, а позднее — командарм 2–го ранга Г. М. Штерн. В ее состав входили два стрелковых корпуса: 1–й и 56–й, однако 75–я стрелковая дивизия, приданная 1–му корпусу, к 30 ноября еще только выдвигалась к границе. 8–я армия по плану на 3–5–й день операции должна была захватить город Питкяранта, а на 7—10–й день — города Сортавала и Лахденпохья. Потом левофланговым дивизиям следовало зайти в тыл войскам противника, оборонявшим Карельский перешеек, а правофланговым — продвигаться в глубь финской территории в направлении на Йоэнсу. Однако этот план осуществить не удалось.

56–й корпус наносил два удара в расходящихся направлениях: главный — силами 18–й и 168–й стрелковых дивизий совместно с 34–й легкотанковой бригадой на питкярантском направлении и вспомогательный — 56–й стрелковой дивизией на лоймоловском направлении. Главный удар 1–го корпуса был направлен на Толвоярви. Успех обоих корпусов грозил финнам потерей важных позиций и коммуникаций. Но, как часто бывает, «гладко было на бумаге, да забыли про овраги», ну а здесь — про леса и зимнее карельское бездорожье. В апреле 1940 года, выступая на совещании по итогам финской войны, командующий артиллерией 8–й армии комбриг Н. А. Клич справедливо указал на изъян плана, по которому наступала армия: «К началу войны 8–я армия начала наступление фактически «растопыренными пальцами» — 5 дивизий На пяти направлениях. Территория не была подготовлена для действий крупных воинских частей. Почему это произошло? Потому, что общий оперативный план не учитывал важности петрозаводско — сортавальского направления».

30 ноября 56–я стрелковая дивизия пошла в наступление вдоль железной дороги и шоссе на Лоймолу. Сначала она не встречала серьезного сопротивления. Первый настоящий бой произошел 5 декабря и оказался успешным для наших войск. Штаб 56–й дивизии донес, что занята станция Питсийоки, но вскоре оказалось, что в действительности это был полустанок Нятяоя, находящийся несколько восточнее. Ошибка случилась из‑за того, что командиры плохо ориентировались на местности — не умели как следует читать карту.

Теперь против дивизии действовал усиленный батальон финнов при поддержке бронепоезда. В ночь на 7 декабря 37–й стрелковый полк вышел к развилке дорог в 10 км западнее Нятяоя, а 184–й занял рубеж в 5 км юго — восточнее Лоймолы.

С прибытием в район боевых действий финского 35–го пехотного полка 12–й пехотной дивизии под командованием подполковника Тианена ситуация изменилась. Уже 12 декабря штаб 56–й стрелковой дивизии сообщал в штаб корпуса, что после боя, не принесшего существенного территориального успеха, части крайне утомлены. Предпринятая на следующий день попытка обойти линию обороны противника с севера силами 2–го батальона 37–го стрелкового полка не увенчалась успехом: атакующие подразделения были встречены огнем снайперов и автоматчиков, тщательно замаскировавшихся на деревьях и под ними и создававших своими умелыми действиями иллюзию, что тут действуют крупные силы. 14 декабря батальон вернулся на исходные позиции, потеряв около 60 человек убитыми и ранеными.

17 декабря финны перешли к более активным действиям. В результате два батальона 37–го и 213–го стрелковых полков оказались в окружении, но вырвались из него вечером того же дня. К 19 декабря 37–й стрел; ковый полк вынужден был отойти на 8—10 км, чтобы занять рубеж обороны в 2 км западнее Нятяоя, оседлав железную и шоссейную дороги. Вскоре отошли и другие части, за исключением 3–го батальона 184–го стрелкового полка, удержавшего свои позиции в районе Лоймолы. 24 декабря неприятелю удалось отрезать его от главных сил. Однако на следующий день батальон вырвался из вражеского кольца.

Финские диверсанты на лыжах неоднократно нарушали коммуникации дивизии, вредя ее снабжению. 22–23 декабря противнику удалось даже полностью прервать подвоз боеприпасов и продовольствия 184–му и 213–му полкам, но советское превосходство в силах, особенно в артиллерии, дало о себе знать, и финны вынуждены были ретироваться.

Не лучше обстояли дела и у левофланговых дивизий 56–го стрелкового корпуса. 18–я и 168–я стрелковые дивизии и 34–я легкотанковая бригада только на одиннадцатый день войны заняли Пяткиранта и вышли в район Леметти, продвинувшись на 40–50 км. Быстрее идти вперед им мешало не столько сопротивление немногочисленного финского боевого охранения, сколько плохая лыжная подготовка красноармейцев. Из‑за этого приходилось держаться немногих дорог, а здесь их поджидали финские завалы и мины. Возникали бесчисленные пробки. Не могла быстрее идти вперед и танковая бригада. Один из ее батальонов использовался для охраны штаба 56–го корпуса, а два других ротами были приданы стрелковым полкам и шли в темпе пехоты.

Вскоре продвижение 8–й армии совсем остановилось, поскольку финны подтянули дополнительные силы. Из района Лоймолы прибыла 12–я пехотная дивизия финнов, с северо — запада перебросили 13–ю. Эти дивизии составили 4–й армейский корпус генерал — майора Юхана Вольдемара Хеглунда. Он и разработал специальную тактику борьбы с наступающим противником в условиях непроходимых для больших масс войск лесов и болот. Финны применили полупартизанские методы борьбы, в чем им помогали превосходная лыжная подготовка и хорошее знание местности. Поскольку сплошная линия фронта отсутствовала, небольшие финские подразделения проникали во вражеский тыл и перерезали дороги, по которым шло снабжение наступающих советских дивизий.

Севернее 56–й дивизии на Толвоярви наступала 139–я стрелковая дивизия, сформированная в августе — сентябре 1939 года при «больших учебных сборах», накануне вторжения в Польшу. Дивизия состояла из жителей Духов- щинского, Спас — Деменского и Демидовского районов Смоленской области. Многие ранее не служили в армии и впервые взяли в руки винтовки. «Освободительный» поход в Западную Белоруссию не дал дивизии сколько‑нибудь значительного боевого опыта и не оставил времени на обучение бойцов и младших командиров: ее спешно перебросили в Петрозаводск — «освобождать» Финляндию.

139–я дивизия должна была обойти с фланга финские оборонительные позиции в районе Вартсила и совместно с 56–й стрелковой дивизией наступать на Выборг. Однако реализовать этот амбициозный план не удалось.

4 декабря у переправы через реку Айттакоски произошел первый бой. Здесь финские подразделения в течение почти 10 часов сдерживали натиск передового 609–го стрелкового полка и отошли, только когда почувствовали опасность обхода с фланга. Однако разгромить противника нашим частям не удалось. 2–й батальон 718–го стрелкового полка, совершавший обходное движение, в отличие от финнов, не имел лыж и угнаться за отступающим противником не мог.

К вечеру 7 декабря следовавшие в первом эшелоне 364–й и 609–й стрелковые полки вышли к восточному берегу озера Ала — Толва — ярви, углубившись на территорию Финляндии почти на 100 километров. На следующий день 3–й батальон 364–го стрелкового полка переправился по льду через озеро и занял северную окраину поселка Толвоярви, но был выбит из него контратакой врага.

Чтобы заставить финнов покинуть оборонительные позиции, командир дивизии комбриг Н. И. Беляев сформировал два отряда для выхода во фланг и тыл неприятеля. Первый из них в составе двух батальонов 718–го стрелкового полка должен был обойти левый фланг обороны противника с севера и выйти в район в 8—10 км западнее Толвоярви. Задачей второго, состоявшего из усиленного батальона 609–го стрелкового полка, был обход правого фланга финнов.

Однако операция провалилась. Батальон 609–го полка потерял ориентировку и, как сказано в описании боевых действий дивизии, «блудил и лишь 10 декабря возвратился, не выполнив задачи». Отряд 718–го полка вышел 9 декабря в район населенного пункта Хаутава- ра, но в этот день командир 1–го стрелкового корпуса уже отдал приказ о нанесении фронтального удара по финским позициям.

Пришлось вернуть батальоны, проникшие в тыл противника. 10 декабря подразделения 364–го стрелкового полка вновь заняли северную окраину Толвоярви и две дамбы на озере Ала — Толва — ярви, однако дальнейшие попытки полностью овладеть Толвоярви успеха не имели, хотя атакующие получили подкрепление в два возвратившихся батальона 718–го стрелкового полка.

11 декабря командование 139–й дивизии разработало план решительной атаки на следующий день, проведя предварительно сильную артиллерийскую и авиационную подготовку. Но, как это часто случается на войне, события развивались не по плану. Плохая погода помешала полетам бомбардировщиков и в значительной мере снизила эффективность артиллерийского огня. Сыграла свою роль и крайняя утомленность

бойцов и командиров. За 12 дней с начала войны походные кухни все время отставали на забитых дорогах, и горячая пища выдавалась всего 2–3 раза. Бойцы и командиры вынуждены были разгрызать мерзлый хлеб или оттаивать его на кострах, а это было рискованно: финские разведчики — снайперы стреляли на огонь. Солдаты дивизии были так утомлены, что многих не могли разбудить даже, раскаты артиллерийской подготовки.

Батальоны залегли под огнем противника, однако приказа об отводе на исходные позиции все не было. Люди замерзали на снегу. Тем временем в ночь на 13 декабря подразделения 16–го пехотного полка финнов, которым командовал подполковник А. Паяри, начали обходить с флангов поредевшие роты 139–й дивизии. Роты без приказа с утра начали беспорядочный отход. Финским снайперам удалось выбить многих командиров, что усилило хаос. Особенно скверным положение стало тогда, когда многие подразделения отошли на дамбы и там перемешались с тылами и обозами. Из‑за потери управления в ходе последующих атак противника в дивизии началась паника, люди бежали, бросая винтовки и пулеметы. Командиру дивизии и офицерам штаба удалось остановить бегущих только на восточном берегу озера Ала — Толва — ярви. Одновременно они вывели на передовую почти всех бойцов тыловых подразделений, владевших оружием. Помогли и артиллеристы, открывшие мощный заградительный огонь.

В тот день бойцы дивизии оставили на поле боя тысячи винтовок, 64 станковых пулемета, шесть 76–мм полковых пушек и 4 противотанковых «сорокапятки». Людские потери достигли 30 % в 718–м стрелковом полку и 60 % в 609–м.

На следующий день атаки частей группы полковника Талвелы продолжались. 139–я стрелковая дивизия вновь не могла сдержать натиск неприятеля. От разгрома дивизию спасло прибытие в середине дня 14 декабря в ее расположение, к домику лесника, передового 2–го батальона 28–го стрелкового полка 75–й дивизии. Он сдержал атаки противника на заданном рубеже и дал возможность организованно выйти из боя частям злополучной дивизии. Один кадровый батальон сделал то, что не смогли девять, состоявших из новобранцев.

С этого момента 75–я и 139–я дивизии действуют до середины января 1940 года на одном участке фронта, сменяя друг друга на передовой. 75–я полностью сосредоточилась только 18 декабря. И уже на следующий день 2–й батальон 28–го стрелкового полка, спасший накануне 139–ю дивизию, атаковал противника во взаимодействии со 2–м батальоном 115–го стрелкового полка и почти дошел до позиций на восточном берегу Ала — Толва — ярви. Но закрепиться там не удалось. Остальные части 139–й дивизии продолжали отступать, и при этом вырвавшиеся вперед батальоны попали в окружение. Противнику удалось также овладеть населенными пунктами Растисалмен и Маятало, где планировалось развертывание главных сил 75–й дивизии. Поэтому двум батальонам 28–го стрелкового полка пришлось выбивать противника из этих деревень. После второй атаки финны отошли на запад.

Днем 16 декабря окруженные батальоны прорвались к своим, понеся значительные потери: 2–й батальон 28–го полка потерял 114 человек убитыми и 130 ранеными, а во 2–м батальоне 115–го полка был выбит почти весь командный состав. После выхода из окружения он был заменен 1–м батальоном полка и отправлен во второй эшелон дивизии.

На основании вмененных им в вину поражений командир 139–й дивизии комбриг Беляев и начальник штаба майор Заалишвили 16 декабря 1939 года были отстранены от занимаемых должностей. Их сменили комбриг Понеделин и полковник Глушков. Одним из первых приказов новый командир дивизии сформировал первую в Красной Армии команду из паникеров и трусов из дивизии. За эту инициативу П. Г. Понеделин получил выговор в приказе по 8–й армии. Однако позднее, на совещании в ЦК, она получила полную поддержку, когда командир 3–го стрелкового корпуса комдив П. И. Батов предложил: «…Может быть, незначительную часть бойцов, которых можно отнести к числу нерадивых, подвергать дисциплинарным взысканиям в виде арестов, а также создать специальные исправительные и дисциплинарные батальоны, с тем чтобы покончить с расхлябанностью, которая у нас имеется». Кто‑то из зала выразительно назвал эти исправительные батальоны «штрафными».

К несчастью, в годы Великой Отечественной войны такие батальоны из средства, дисциплинирующего бойцов и командиров, превратились в поставщиков пушечного мяса для плохо подготовленных лобовых атак. Через штрафные части прошла не «незначительная часть», а миллионы красноармейцев, и мало кому посчастливилось уцелеть.

Всего за период боев с 8 по 17 декабря 1939 года 139–я стрелковая дивизия потеряла, по данным штаба, 718 человек убитыми, 1570 ранеными и 1089 пропавшими без вести. В сумме это составило около четверти штатной ее численности. На поле боя было оставлено 2247 винтовок, 165 станковых и 240 ручных пулеметов, тринадцать 45–мм и восемь 76–мм пушек и одна 122–мм гаубица. Вероятно, эти данные, полученные уже после окончания боевых действий, недостаточно полны. Например, в журнале боевых действий дивизии в разделе, посвященном январским боям в районе Витавара, отмечено, что к их началу роты 609–го стрелкового полка насчитывали всего по 30–50 человек, то есть не более 30 % штатной численности. Ненамного лучшей была укомплектованность стрелковых подразделений и в других полках. Думается, что в декабре дивизия в действительности потеряла не менее половины своей штатной численности красноармейцев и командиров.

А 75–я стрелковая дивизия 22–24 декабря организованно отошла за реку Айттакоски и удержала за собой плацдарм на ее западном берегу. За период с 14 по 24 декабря ее потери составили 954 человека убитыми, 1529 ранеными и 1619 пропавшими без вести. На поле боя было уничтожено огнем противника или брошено при отступлении 1196 винтовок, 133 ручных и 103 станковых пулемета, 8 45–мм и 5 76–мм пушек, 12 минометов, столько же танков и 2 бронеавтомобиля.

По финским же данным, которые приводит в своих мемуарах Маннергейм, в этих боях было захвачено в плен более 1 тысячи красноармейцев из 139–й и 75–й дивизий, а более 5 тысяч погибло. Финнам досталось 69 танков, 40 орудий и 220 пулеметов.

Но и финские потери были велики. Было убито И ранено до 30 % участвовавших в сражении офицеров и унтер — офицеров и 25 % рядовых. Командовавший тол- воярвской группой финской армии полковник Пааво Талвела получил за свои умелые действия чин генерал — майора. Группа толвоярвского направления в военно — исторической литературе нередко называется в его честь «группой Талвела». Командир 16–го пехотного полка подполковник Ааро Паяри во время «зимней войны» также получил следующий чин — полковника, а за бои 1941–1944 годов, которые финны называют «войной — продолжением», был произведен в генерал — майоры. Он стал одним из четырех героев двух войн, получивших два Креста Маннергейма — высшую военную награду Финляндии.

В чем же была причина поражения советских войск в сражении у Толвоярви? Командир 75–й стрелковой дивизии комбриг С. И. Недвигин (сменивший своего предшественника А. Степанова, виновного в разгроме) на совещании по итогам финской войны в апреле 1940 года объяснял неудачу как утомленностью дивизии после долгого марща с латвийской границы, так и неразберихой в управлении частями:

«…К периоду_у когда нужно было вести операцию в составе 8–й армии… части 75–й дивизии можно было найти от острова до Суоярви, а некоторые части 75–й дивизии даже до окончания войны в состав армии не вошли… В процессе ведения боя можно было наблюдать такую отрицательную сторону, как частое переподчинение частей. Мне, как командиру дивизии, пришлось командовать потами 139–й дивизии, а свои все полки отдать командиру 139–й дивизии. Я лично считаюу что такое положение, кроме отрицательного, в процессе операции ничего принести не может. Для успешного выполнения боевого задания требуется хорошо знать своих подчиненных».

Степан Ильич рассказал, к каким трагическим последствиям привела несогласованность в действиях двух дивизий и непродуманные решения командования:

«Когда наша дивизия подходила к Суоярви, то 139–я дивизия, понесшая большие потери в процессе операций, нуждалась в том, чтобы ее быстро заменили. Было принято решение произвести замену в процессе боя, что при создавшейся обстановке было недопустимо. Что получилось? 75–я стрелковая дивизия, получив задачу на смену 139–й дивизии, сразу этого сделать не смогла, так как не успела еще сосредоточиться, поэтому смена проходила по частям. Мы не организовали обороны, а хотели это сделать в процессе боя. В результате получилась не смена частей, — а ввод в бой по частям, в силу чего дивизия понесла колоссальные потери как в людях, так и в материальной части. После данной операции дивизия на продолжительное время вышла из строя, и много было трудностей с преодолением «финнобоязни» у солдат. После этого чрезвычайно трагического явления для 75–й стрелковой дивизии мне пришлось вступить в командование ею».

Недвигин был также очень недоволен уровнем подготовки командиров среднего звена:

«Только что прибывшие командиры, окончившие военные училища, абсолютно не владеют ручным оружием, не знакомы с топографией, требовательность такого командира чрезвычайно низкая, уставные знания у него почти отсутствуют. Поэтому в процессе боя получилось, что наш средний командир — лейтенант, младший лейтенант быстро сливались со средней красноармейской массой и теряли лицо командира. Я считаю, что в военных училищах необходимо изменить систему подготовки командира, нужно будет готовить его с таким расчетом, чтобы он, придя в войсковую часть, немедленно внес струю живой работы, методических навыков по стрелковой, тактической и физической подготовке».

Особенно большое значение Степан Ильич придавал физкультуре:

«На сегодняшний день с хорошей физической подготовкой военные училища если и дают командиров, то это единицы. Мне 46 лет, и я свободно беру турник (тут Недвигин себя, что называется, сглазил: перенесенное им в годы финской и Великой Отечественной войн основательно подорвало его здоровье, и в 1947 году генералу пришлось уволиться из армии по болезни. — Б. С.). Средний же командный состав к турнику нужно подводить с лестницей. Некоторые из них даже через кобылу свободно не прыгают, потому что это дело в военных училищах поставлено недостаточно крепко».

Командир 75–й стрелковой дивизии признал, что ни он сам, ни его подчиненные не умели ходить на лыжах: «В данных операциях я, как находящийся в Ленинградском округе, и все мы совершенно не имели представления о подготовке к бою на лыжах… Получалась чрезвычайно печальная вещь: когда заместитель народного комиссара проводил смотр подготовки по лыжам, мы на плече таскали лыжи, вместо того чтобы ходить на них».

Большие потери своей дивизии Недвигин объяснял необученностью новобранцев, которых по прибытии на передовую сразу бросали в бой: «Прибывшее на фронт пополнение в части временами вводилось в бой через 2–3 часа после прибытия… Объясняется это тем, что запасные части находились очень далеко от воинских частей и пополнение… вовремя не поступало. Считаю необходимым в дальнейшем иметь запасные батальоны в дивизиях или полки в корпусах, чтобы этот контингент запасного состава проходил соответствующую подготовку».

Январские бои сложились для 139–й и 75–й дивизий гораздо удачнее. Накануне Нового года противник преподнес им неприятный сюрприз, овладев поселком Витавара. Но праздник притупил бдительность финнов. Всегда цепко оборонявшиеся, они оставили Витавара вечером 1 января под натиском четырех рот 1–го и 2–го батальонов 609–го стрелкового полка, насчитывавших всего 180 штыков.

Однако на следующее утро опомнившиеся финны воспользовались малочисленностью советских подразделений, лишенных артиллерийской поддержки, и вновь овладели Витавара. Они продолжали развивать наступление в восточном направлении на Хаповара, грозя отрезать обеим дивизиям пути подвоза. В последующие три дня части 139–й стрелковой дивизии при поддержке 34–го стрелкового полка 75–й дивизии вели упорные бои, отражая попытки противника выйти к Хаповара и одновременно контратакуя на Витавара. 6 января финны ослабили натиск на Хаповара, чем незамедлительно воспользовался комбриг Понеделин, перебросивший главные силы соединения под Витавара. В студеную ночь на 7 января 2–й батальон 34–го

стрелкового полка совместно с 1–м батальоном 718–го стрелкового полка штыковой атакой выбили финнов из Витавара, чтобы больше его уже не отдавать. Бои в этом месте фронта затихли на две недели. Попытка группы Талвела повторить успех соединений 4–го корпуса, окруживших в конце декабря — начале января две дивизии и одну танковую бригаду 56–го стрелкового корпуса, не увенчалась успехом.

21 января соединения 8–й армии начали частные наступательные операции, имевшие своей целью улучшение занятых позиций, отвлечение противника от окруженных соединений левофланговой группы. При удачном развитии событий командование рассчитывало освободить их из кольца.

139–й стрелковой дивизии в это время было не до наступления. Даже после пополнения стрелковые батальоны по своей численности не превышали 300–350 штыков. Тем не менее неделю части дивизии вели упорные бои с противником, занимавшим удобные для обороны позиции на высотах, и продвинулись на запад на 1,5–2 километра. Потери дивизии составили 318 человек убитыми, 1121 ранеными и 192 пропавшими без вести.

75–я стрелковая дивизия, соприкасавшаяся на левом фланге с 139–й, 21 января также начала атаки. К исходу дня 34–й стрелковый полк занял излучину реки Вигарус — ярви, где и был остановлен сильным огнем противника. Другие подразделения продвинулись на 1,5–2 км на северо — запад от Витавара, но затем вынуждены были остановить свое наступление из‑за сильного сопротивления финнов. В последующие трое суток территория между Витавара и высотами несколько раз переходила из рук в руки. Только 26 января советские войска овладели господствующими высотами, после чего противник отошел от Витавара. За время операции 75–я дивизия потеряла 276 человек убитыми, 328 ранеными и 395 пропавшими без вести.

28 января обе дивизии получили приказ штаба 1–го стрелкового корпуса о прекращении активных действий. Начальник штаба этого корпуса майор С. П. Иванов считал, что значительных успехов не удалось достичь из‑за неумения пехоты следовать за огневым валом артиллерии, плохо скоординированных действий отдельных подразделений и отсутствия инициативы у командиров младшего и среднего звена.

Атаковала противника и 164–я стрелковая дивизия, но два ее полка продвинулись всего на километр. Для охраны коммуникаций командование дивизии сформировало на узкоколейной ветке от станции Питсий- оки некое подобие бронепоезда из четырех бронепло- щадок, на которых были установлены обыкновенные пушки и пулеметы. Он начал курсировать 25 января и серьезно мешал действиям финских диверсионных и разведывательных групп. 1 февраля финны взорвали путь, но его удалось быстро восстановить, и бронепоезд продолжал свои боевые рейсы. Но 4 февраля неприятельские диверсанты подорвали рельсы прямо перед паровозом. Поезд свалился с насыпи и получил настолько серьезные повреждения, что отремонтировать его было невозможно.

27 января 194–й стрелковый полк 60–й дивизии должен был выбить финнов с острова Лункулан — саари на Ладожском озере. Обстрел отсюда мешал снабжению 168–й дивизии, чьи коммуникации проходили по льду Ладоги. Один его батальон ворвался на остров. Ему в помощь послали батальон 6–го полка Финской Народной армии. Однако при виде наступавших соплеменников народоармейцы пустились в паническое бетство. Их пример оказался заразителен: с высоты бежал и батальон 194–го стрелкового полка.

Не добилась успеха и 155–я стрелковая дивизия. Она прибыла в Карелию из Западной Белоруссии. Точно так же, как и две другие дивизии 1–го стрелкового корпуса, она была сформирована в основном из бойцов и командиров, призванных из запаса, и укомплектована автотранспортом и лошадьми, поступившими из гражданских организаций.

Вот что писал командир правофланговой дивизии 8–й армии о состоянии вверенного ему соединения: «Наличная бронетанковая матчасть совершенно небоеспособна. Прибывшие из организаций и учреждений газогенераторные автомашины совершенно не приспособлены для работы на северном театре». Большинство бойцов 155–й дивизии до призыва не умело стрелять из боевого оружия, метать гранату и даже пользоваться саперной лопаткой. Лыжи видели в глаза единицы.

Положение усугублялось скверным снабжением. Бойцы дивизии начали войну без стальных шлемов и маскировочных халатов. Не хватало полушубков, валенок и теплых перчаток — многие красноармейцы страдали от обморожения. Это была общая беда почти всех советских соединений, участвовавших в войне с Финляндией. На совещании высшего комсостава РККА в апреле 1940 года командующий 15–й армией командарм 2–го ранга В. Н. Курдюмов отмечал:

«На финском театре в первый период войны было много обмороженных, потому что люди прибывали в холодной обуви, в ботинках даже, а не в сапогах, причем часть ботинок была рваной. Ленинградский военный округ должен был снабжать бойцов. Я здесь докладываю с полной ответственностью о том, что воевать при 40–градусном морозе в ботинках, даже не в рваных, и в хороших сапогах нельзя, потому что через несколько дней будет 50 % обмороженных. Тут есть закон физиологии, врачи об этом могут сказать… что тело человека, разумеется, без достаточного количества теплых вещей, может выдержать такую температуру 4–5 дней, а на 5–й день получается такое охлаждение, что независимо от употребления водки, сала — сила сопротивления организма будет понижаться».

Но красноармейцы, проявляя чудеса выносливости, воевали в рваных ботинках и шинелях, греясь порой только «наркомовскими» 100 граммами и белорусским да украинским салом.

Части 155–й дивизии не решались уходить с немногочисленных дорог. Штабы полков и батальонов под разными предлогами уклонялись от применения фланговых и обходных маневров. Лишь однажды, по приказу командира дивизии, в 436–м и 659–м стрелковых полках были сформированы отряды для обхода позиций 1–го и 2–го лапуасских батальонов по реке Койтта — йоки. Противник, опасаясь охвата, начали отход в западном направлении.

К 12 декабря к финнам подошли подкрепления: 3–й лапуасский, 5–й и 11–й резервный батальоны, 3–я самокатная, 3–я пулеметная и 4–я минометная роты. Общая численность финских войск стала примерно 4500 человек, имевших на вооружении около 3500 обычных и 150 автоматических винтовок, 965 пистолетов- пулеметов «Суоми», 148 ручных и 72 станковых пулемета, 13 пушек и 16 минометов.

Финны заняли рубеж по реке Айтта — йоки и отразили атаки 155–й дивизии. Тогда ее командир направил усиленный батальон во фланг противнику. Однако его атаку не удалось согласовать по времени с атакой главных сил. В результате батальон подвергся сильным контратакам и чуть сам не оказался в окружении. 15 декабря он возвратился к главным силам дивизии, после чего на этом участке фронта активные действия затихли.

Только с 12 по 15 декабря в 155–й стрелковой дивизии выбыло 177 человек убитыми, 710 ранеными и 210 пропавшими без вести. Потери же за весь период боев с 30 ноября по 15 декабря составили 336 человек убитыми, 926 ранеными и 251 пропавшими без вести. Неприятелю досталось 504 винтовки, 31 станковый и 34 ручных пулемета, 5 танков Т-37, 3 танка Т-26 и 2 бронеавтомобиля. Во второй половине декабря потери 155–й дивизии возросли незначительно: на 47 убитых, 176 раненых и 18 пропавших без вести.

Если на правом фланге 8–й армии положение советских войск было просто незавидным, то ее левофланговая группа потерпела настоящую катастрофу. 18–я и 168–я стрелковые дивизии и 34–я танковая бригада оказались в окружении и понесли очень тяжелые потери. 18–я дивизия была кадровой и уже несколько лет находилась в Карелии. А вот 168–я была сформирована только в августе 1939–го, во время «больших учебных сборов». В начале сентября ее перебросили к границе. 34–я легкотанковая бригада прибыла в район Петрозаводска в октябре.

Основную часть бойцов 168–й дивизии пришлось обучать азам военного дела. Времени на проведение серьезных тактических занятий, в ходе которых командиры могли бы освоить управление войсками в сложных природных условиях, почти не осталось. В дивизии так и не был сформирован гаубичный артполк, а больше половины автотранспорта, поступившего из разных ведомств и организаций, требовала ремонта.

В первые дни войны 168–я и 18–я дивизии, вместе с поддерживавшей их танковой бригадой, имели на позиции против себя лишь два финских егерских батальона. Несмотря на значительное превосходство, только 10 декабря 402–й стрелковый полк 168–й дивизии занял город Питкяранта. К этому времени основные силы 18–й и 168–й дивизии и 34–й бригады продвинулись на 45–50 км и вышли в район поселка Леметти. В последующие двое суток продвижение в западном и северо — западном направлении продолжалось, но сопротивление финнов возросло. К ним на помощь подошли части 13–й пехотной дивизии и подразделения 36–го и 35–го пехотных полков 12 пехотной дивизии финнов. К 15 декабря на фронте находились 2–й батальон 37–го пехотного полка, 8–й егерский батальон, 38–й пехотный полк, батальон 36–го пехотного полка и батальон 39–го пехотного полка. Кроме того, в ближайшем их тылу находились по два батальона 37–го и 39–го полков и батальон 36–го полка финнов.

Командир 4–го армейского корпуса финской армии генерал — майор Ю. — В. Хеглунд прекрасно понимал, что лобовые контратаки не приведут к успеху. Хотя 168–я дивизия, например, потеряла к тому времени уже около 3000 человек убитыми и ранеными, советские войска сохраняли превосходство в живой силе и технике. По мере накопления сил финны, пользуясь своим превосходством в лыжной подготовке, стали проникать в тыл советских дивизий, прерывая их коммуникации и минируя дороги. К 22 декабря части 56–го стрелкового корпуса окончательно перешли к обороне. Уже первые нападения финских отрядов на немногочисленные дороги заставили командование корпуса вывести с фронта для их охраны 83–й танковый батальон 34–й танковой бригады, а затем и роту 82–го танкового батальона.

К 26 декабря финнам удалось создать два минированных завала на дороге Лаваярви — Леметти в районе Уома. 28 декабря движение по этой трассе было прервано. Теперь на фронте против левофланговых соединений 56–го корпуса находились следующие финские силы: 2–й батальон 35–го пехотного полка, 8–й специальный батальон, по два батальона 38–го и 37–го пехотных полков и батальон 36–го пехотного полка. В резерве в ближайшем тылу находились по 3–му батальону 37–го и 38–го полков, батальон 36–го полка и полностью весь 39–й полк. Финское командование с первых же дней боев не раз выводило во второй эшелон и в резерв подразделения, дольше других находившиеся на передовой и понесшие наибольшие потери. К сожалению, штаб 56–го корпуса, как и штабы других советских корпусов и армий, такой практики не придерживался.

В период с 1 по 5 января 1940 года группа войск корпуса в составе 82–го танкового батальона, двух рот 179–го мотострелкового батальона, батальона 97–го стрелкового полка и некоторых тыловых подразделений неоднократно атаковала позиции финнов в районе Уома. Однако прорвать оборону противника и провести в Леметти колонну из 168 машин с продовольствием, боеприпасами и горючим так и не удалось.

В ходе боев 4–6 января финны расчленили гарнизон Леметти надвое. В северном котле оказались 76–й танковый батальон 34–й бригады и тыловые подразделения 18–й дивизии, в южном котле — бригадный и дивизионный штабы, 83–й танковый батальон (без одной роты), две роты 97–го стрелкового полка, две артиллерийские батареи и ряд других подразделений. Всего в окружении оказалось более 5 тысяч бойцов и командиров, более 100 танков, более десятка артиллерийских орудий и большое количество автомашин, для которых уже не было горючего. 168–я дивизия попробовала деблокировать окруженных с помощью двух батальонов 402–го стрелкового полка и двух батальонов 462–го стрелкового полка. Атака была плохо подготовлена. Штабы 8–й армии и 56–го корпуса не смогли организовать взаимодействие. Наступавшие достигли только района Рускасет, где соединились с двумя стрелковыми и гаубичным артиллерийским полками, отдельным танковым и разведывательным батальонами 18–й дивизии, разведывательным батальоном и двумя ротами 34–й бригады.

Не удалось прорвать финскую оборону в районе Уома и прибывшим пограничникам, хотя, как даже финны отмечали, их действия носили более осмысленный характер и противостоять пограничникам, неплохо владеющим лыжами, было им гораздо сложнее, чем армейским частям.

Тем временем в окружении оказались гарнизон Уома и группа, располагавшаяся у развилки дорог Леметти — Митро. Здесь находились подразделения 18–й и 60–й стрелковых дивизий, насчитывавшие более 2200 человек (половина — раненые или обмороженные), 16 танков и 12 орудий. У озера Сари — ярви были окружены 500 человек с 3 танками и 8 орудиями, а в районе Ловаярви — стрелковый и лыжный батальоны с одной артиллерийской батареей.

Прочной обороны окруженным организовать так и не удалось. Помешал недостаток опыта, боеприпасов и продовольствия. Истощенные бойцы в суровые морозы не могли как следует оборудовать позиции. У них просто не было сил. После войны специальная комиссия штаба 15–й армии, обследовавшая район расположения окруженных частей, констатировала:

«Оборона организовывалась стихийно. Части и подразделения, прибывшие в Леметти, строили оборону там, где останавливались, для охраны себя. Это привело к тому, что район обороны был растянут вдоль дороги на 2 км, а в ширину имел лишь 400–800 м, что ставило гарнизон Леметти — южное в исключительно тяжелое положение, так как противник простреливал их огнем из всех видов оружия… Допущенная ошибка в организации обороны обусловила то, что высота «А», представлявшая большую тактическую ценность, не была занята, а командная высота над районом Леметти — южное «Б» занималась недостаточными силами (60 человек с одним пулеметом) и поэтому при первой же атаке противника была оставлена. Противник, заняв высоты, получил полную возможность в упор расстреливать людей, боевые и транспортные машины, наблюдать за поведением и действиями гарнизона… Большинство танков 34–й легкой танковой бригады и 201–го химического танкового батальона (вооруженного огнеметными танками. — Ъ. С.) не были расставлены как огневые точки для усиления обороны, часть из них так и осталась в походной колонне непосредственно на дороге… Количество огнеприпасов точно установить не представляется возможным, но нужно сказать, что их было достаточно, к моменту выхода из окружения… оставалось до 12 тысяч снарядов и 40–45 тысяч патронов. К 5 января танки имели до двух заправок горючего. Это позволяло поставить их на более удобные позиции для обороны, чего сделано не было…»

168–я стрелковая дивизия была заблокирована противником несколько раньше, чем 18–я, но, несмотря на значительные потери в предыдущих боях и выделение трех батальонов на помощь 18–й дивизии (из их бойцов уцелели лишь немногие), сумела удержать свой район обороны, сохранив за собой несколько важных высот, господствовавших над расположением дивизии. Вместо перерезанных коммуникаций по льду Ладожского озера была проложена дорога (предвестник знаменитой Дороги жизни в блокадный Ленинград), которую финны, несмотря на постоянные обстрелы и попытки нападения на обозы, так и не сумели перерезать. Она позволила дивизии выдержать почти двухмесячную осаду. Финны во второй декаде января попытались, правда, расчленить ее оборону, но после нескольких неудачных атак ограничились тем, что беспокоили окруженный гарнизон короткими артиллерийскими налетами.

Уже 8 января финны разбросали с самолетов листовки следующего содержания:

«Бойцы 18–й и 168–й дивизий! Вам известно, что вы окружены и все ваши связи с Родиной порваны. Почему вы продолжаете эту ненадежную (имелось в виду: безнадежную. — Б. С.) борьбу против нашего перевеса, мороза и голода. Обоз 8–й армии, которого вы ожидаете, финны истребили около Сальми. Предлагаем вам немедленно сдаться».

Другая листовка была составлена столь же определенно:

«Не вы виноваты в нападении в Финляндию, это затеяли ваши командиры и комиссары, поджигатели войны. Мы это знаем и не хотим проливать вашу кровь. Советуем вам следующее:

СДАЙТЕСЬ!

Для этого вы должны выбрать из своей среды переговорщиков, которые должны явиться завтра утром в 9 часов в следующие места:

1. У полотна железной дороги в Кителя.

2. На перекрестке у Руокоярви.

3. У Рухтинамяки.

4. В деревне Лаваярви.

5. На мосту, 5 километров на юг от Уксу. Переговорщики должны быть безоружными и иметь

кол с белым платком. Так уже сделали тысячи ваших товарищей на севере — будьте рассудительными и следуйте их примеру.

Командир и солдаты 4–й финской армии».

Аналогичные обращения к бойцам и командирам Красной Армии в те дни передавались на русском языке и финским радио. 6 января оно сообщало:

«Солдаты Красной Армии! Ваши семьи и ваши близкие ждут, что вы их освободите от угнетения, в котором они жиеут и которое начинают сознавать все больше и больше. Вернитесь к своим очагам, сбросьте иго террора и несправедливости, навязанные вам вашим правительством. Сегодня вы можете уже себе отдать отчет в том, что вашими руками выполнили только ничтожную часть данных им обещаний. Чего стоит коммунизм, если он не основан на справедливости?..»

В радиопередаче содержался и такой пассаж в адрес советских руководителей:

«Не понимаете ли вы, господа народные комиссары, вы, люди совершенно равнодушные к страданиям ваших товарищей, плохо одетых, голодных, которых вы посылаете умирать в Финляндию, что их глаза открываются в момент смерти? Не понимаете ли вы, что народ, который вы угнетаете и которому не хватает хлеба, все более отдает себе отчет в ваших методах и в вашей звериной жестокости, вызывающей негодование всего мира? Будьте уверены, что русский народ не бесконечно будет переносить ваши насилия и ваше вероломство».

А через два дня, 8 января, финское радио обращалось уже к рабочим:

«Знайте, русские рабочие, что в трудовых массах всего мира сейчас существует лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь против СССР». Действуйте, спешите, время не ждет. Ваше начальство связано по рукам и ногам войной — агитируйте за мир. Не дайте свершиться новым преступлениям. Бессовестные люди, захватившие власть над вами, намерены накинуться на ни в чем не повинный финский народ: если вы это допустите, грех падет на вас… Что стало с принципами братства народов, о котором вам прожужжали уши ваши подлые вожди? Во имя этих принципов женщины, дети и старики гибнут от советских бомб. Да здравствует мир! Да здравствует свободная Россия!»

В отличие от листовок, содержащих немало грамматических и стилистических ошибок, тексты радиообращений обладали даже литературными достоинствами. Взять хотя бы эту сильную фразу, от которой и Достоевский бы не отказался: «Чего стоит коммунизм, если он не основан на справедливости?..» Финские пропагандисты и поставлявшие им материал эмигранты наивно верили в то, что для русского народа глав — ное — справедливость и равенство, а не свобода. Раз большевистская верхушка оторвалась от масс, не зная нужды в своем пайковом изобилии, в то время как рабочие и крестьяне прозябают в нищете (по финским, по крайней мере, меркам), то народ рано или поздно должен восстать и сбросить большевиков. Совсем не учитывалось, что в СССР нет ни свободы слова, ни оппозиции, что существует контроль над настроениями граждан и на фронте, и в тылу, что внутри страны пропаганда сделала свое темное дело. В сознании масс был создан образ «кровожадных буржуев», готовых в любой момент обрушиться на «государство рабочих и крестьян». Расцвел культ «мудрого и любимого вождя товарища Сталина» и преданной ему партии. У народа создалась уверенность, что Сталин все видит и знает, а оторвались от масс и погрязли в «мещанстве» и измене делу социализма лишь отдельные руководители, которых вывели в 1937–1938–м на чистую воду. Да, конечно, были опять допущены перегибы, но Сталин и партия быстро разобрались и поправили ошибку. Вместо зарвавшегося «стального наркома» Ежова пришел «дорогой товарищ» Берия, «лучший друг пионеров». О нем и песню сложили: «Сегодня праздник у ребят, ликует пионерия, сегодня в гости к ним пришел Лаврентий Палыч Берия!» Теперь‑то уж наверняка никого безвинно сажать и стрелять не будут.

Война с Финляндией не пользовалась популярностью среди красноармейцев и части командиров, а первые неудачи еще больше понизили их боевой дух. Однако тех, кто готов был повернуть оружие против «комиссаров», набиралось единицы. В основном Красная Армия страдала от таких видов нарушения воинского долга, как дезертирство, самовольный уход с поля боя, паника и оставление врагу вооружения и боевой техники, которые часто и в сложной обстановке вполне можно было эвакуировать.

Ко всему, финскую радиопропаганду могли слышать немногие: радисты на фронте и владельцы коротковолновых радиоприемников в городах. Возможно, именно опыт «зимней войны» побудил власти сразу после начала Великой Отечественной войны изъять у советского населения все радиоприемники. Тут причиной не только острая нехватка средств связи в войсках, но и боязнь воздействия на народ неприятельской пропаганды.

Финские же листовки, в изобилии разбрасывавшиеся над советскими позициями, расписывали сытную жизнь в плену, где красноармейцам обещали выдать теплые вещи, сапоги и горячую пищу. Сулили премии за сданное финской армии оружие. Револьвер оценивался в 100 рублей, винтовка — в 150, пулемет — в 1500, а танк — в 10 000. Но дороже всего финны обещали за самолет — 10 000 долларов. Пилоту гарантировали возможность остаться в Финляндии или выехать в любую другую страну. Все эти моральные и материальные стимулы принесли ничтожные результаты. Трофеи в ходе войны финская армия захватила, конечно, весьма солидные: 25 248 винтовок, 54 пистолета — пулемета, 1574 ручных и 954 станковых пулемета, 125 противотанковых и 160 полевых орудий, а также 94 миномета. Очевидно, большинство трофеев было взято с убитых или из того, что было брошено красноармейцами при поспешном отступлении с поля боя. В плен попало только около 6 тысяч бойцов и командиров — из них человек 700 раненых и обмороженных, остальные же, как правило, сдавались не добровольно, а оказавшись в безнадежном, гибельном положении в районах к северу от Ладожского озера.

Иное могло бы быть с самолетами: ведь сумма премии была очень велика. Всего финнам досталось 25 советских самолетов. Несколько из них не имели повреждений и были позднее использованы ВВС Финляндии. Это обстоятельство как будто наводит на мысль, что их переправили через линию фронта пилоты — пе — ребежчики (при посадке на финских аэродромах они должны были выбросить зеленый флаг). Мне, однако, пока не попадалось сведений о том, чтобы какой‑то советский летчик или танкист добровольно сдался финнам вместе со своей боевой машиной.

Но вернемся к боям в районе Леметти. Разведывательный отдел штаба 4–го армейского корпуса финнов 10 января оценивал обстановку здесь следующим образом: советские войска любыми средствами пытаются удержаться в этом важном районе, хотя моральное состояние большей части войск в значительной степени пошатнулось, ведь обе дивизии и танковая бригада понесли значительные потери. В 168–й дивизии, несмотря на примерно тысячу человек пополнения, укомплектованность стрелковых полков не превышает половины нормы.

Знали финны и об отправке на помощь 18–й дивизии трех батальонов из 402–го и 462–го стрелковых полков. По их сведениям, два батальона 462–го полка были влиты в 208–й стрелковый полк 18–й дивизии — его численность возросла до 500 человек, а 316–й стрелковый полк с начала войны вообще не получал пополнений. Не вполне верно финны рассчитали только силы 34–й танковой бригады в Леметти: по их данным, в ней было всего. около 500 человек и лишь 15–20 исправных танков.

Финское командование знало и о подходе к Уома подразделений 620–го стрелкового полка, который имел неплохое снаряжение, в том числе и лыжи, и вооружение. Однако подготовка командного состава этого полка справедливо оценивалось финнами как невысокая.

18–я стрелковая дивизия, хотя и была кадровой, оказалась очень плохо подготовлена к боям. Незадолго до начала войны ее посетил начальник артиллерии Красной Армии Н. Н. Воронов. Николай Николаевич вспоминал:

«Я подолгу беседовал с командирами о значении артиллерии в современной войне, об уроках боев в Испании и на Халхин — Голе, призывал изучать своего вероятного противника, объективно оценивать его силы, не зазнаваться, не скатываться к «шапкозакидательству», избегать условностей в боевой подготовке… Поме беседы ко мне подошли несколько командиров и политработников. Они были не согласны с оценкой сил вероятных наших противников: «Это неверные установки, запугивающие личный состав, — заявили они. — Они идут вразрез с указаниями высших инстанций». «Я вам высказал не только свои взгляды. Это — требования жизни. Наконец, это требование наркома, который прислал меня сюда».

И все же мои слова, видимо, подействовали мало. Трагической была для этой дивизии недооценка сил противостоящего противника. Когда начались бои, она попала в окружение в лесах Карелии и понесла большие потери».

12 января 1940 года командиры некоторых частей 18–й стрелковой дивизии отдали приказ о наведении порядка в тылах и передвижении бойцов и командиров на передовой линии и во втором эшелоне. Приказ запоздал: фронт был уже со всех сторон.

16—19 января противник предпринял новое наступление, в котором участвовали 38–й пехотный полк в полном составе, по два батальона 37–го и 39–го полков, а также 2–й батальон 35–го полка, 22–й специальный и 4–й егерский батальоны. Именно в это время три батальона (1–й и 3–й 36–го пехотного полка и 1–й 34–го полка) образовывали внешнее кольцо окружения. Еще пять батальонов (по одному из 36, 37 и 39–го полков и 8–й и 18–й специальные) были введены в бой в ходе операции. Финнам удалось выйти на подступы к Питкяранта — главному пункту снабжения и сосредоточения советских войск. Однако попытка штурма города была пресечена подошедшими частями совете — кой 11–й стрелковой дивизии (219–й стрелковый полк) и 60–й дивизии (194–й стрелковый полк). Тем не менее оказать помощь окруженным войскам стало еще труднее. Финны овладели рядом островов, которые командование 8–й армии выпустило из‑под контроля. Оставив небольшие гарнизоны на островах Петя — саари, Зуб, Максиман — саари и Лункулан — саари, противник стал угрожать левому флангу 8–й армии и обстреливать ледовую дорогу, по которой шло снабжение 168–й дивизии.

Командиры 18–й стрелковой дивизии и 34–й легко- танковой бригады слали одна за другой в вышестоящие штабы отчаянные радиограммы. 26 января Кондратьев взывал к начальнику штаба 56–го корпуса: «Сбрасывайте же нам соль, сухари, концентраты. Мы же голодаем». А 28 января с горечью отмечал: «Сброшенная соль рассеялась при падении. Пакуйте ее лучше в ящики. Дайте сегодня же соли, соли, соли». И в тот же день: «Держались на лошадях. Теперь их нет — поели. Самолеты сбрасывают мало и нерегулярно. 76–й танковый батальон имеет 20–30 раненых и больных, продуктов нет, истощены. Бросили соль, но она рассыпалась. Народ истощен. Надо бросать соль. Примите меры».

30 января штабы 34–й бригады и 18–й дивизии обратились непосредственно к летчикам, сбрасывавшим грузы окруженным:

«Красные сталинские соколы, хотя мы более месяца находимся в окружении, но не теряем уверенности в нашу победу. Да и могут ли большевики, окрыленные заботой Сталина, об этом подумать? Мы — стрелки, артиллеристы, танкисты — шлем вам, гордым соколам нашей страны, боевой привет. Появление ваше в воздухе увеличивает наши силы, мы видим вас и слышим, как уверенно на голову врага рушатся ворошиловские килограммы. Мы чувствуем помощь, заботу, видим смелость и отвагу и впредь надеемся на них.

Не забывайте: для нас продукты имеют большое значение. Ждем на выручку, братски вас обнимаем».

Однако выручить несчастных так и не смогли. 31 января Кондратьев радировал: «Сброшенные продукты на Леметги — северное все упали к противнику. Спасите людей 76–го танкового батальона».

Спасти не удалось. 3 февраля окруженные, прощаясь, сообщили: «76–му танковому батальону больше не бросайте. Его район обороны занят противником».

В переговорах с подчиненными командование сохраняло бодрый тон. 82–му танковому батальону Кондратьев 2 февраля в связи с трагическим событием — гибелью их командира послал казенно — оптимистическую радиограмму: «Тронуты потерей командира, глубоко переживаем вместе с вами. Призываем весь коллектив еще теснее сплотиться на выполнение боевой задачи. Близок час конца белофиннов. Вперед, к новым победам». Дожить до этих побед не удалось ни отправителям, ни адресатам послания.

Окружение 18–й и 168–й дивизий вместе с 34–й легкотанковой бригадой произошло вследствие совершенно неумелого управления войсками штабов 56–го стрелкового корпуса и 8–й армии, плохого ведения разведки и никуда не годной лыжной подготовки, лишавшей наши части способности маневрировать вне дорог. Посланный в распоряжение штаба 8–й армии полковник Н. П. Раевский, назначенный вскоре начальником штаба 164–й стрелковой дивизии, в донесении К. Е. Ворошилову писал: «Удивительно, что наши войска несут огромные потери… из‑за того, что не умеют ходить на лыжах, несмотря на массу ранее отданных приказов о лыжной подготовке…» Он предложил призвать на военную службу мастеров лыжного спорта для создания, как у финнов, специальных диверсионно — разведывательных отрядов.

И такие отряды были созданы. Командиром одного из них стал кадровый разведчик, начальник специаль — ного отделения Разведуправления Красной Армии полковник Х. — У. Д. Мамсуров. В 1957 году Хаджен — Умар Джионович, уже будучи генералом и первым заместителем начальника Главного разведывательного управления, сыграл главную роль в смещении тогдашнего министра обороны маршала Г. К. Жукова. Георгий Константинович поручил Мамсурову возглавить разведывательно — диверсионную школу, о существовании которой не знало ЦК. Генерал счел необходимым доложить обо всем Хрущеву — Жукова обвинили в «склонности к бонапартизму» (другими словами, в планах свершить государственный переворот) и отправили в отставку. Но до этого было еще далеко. А пока полковник Мамсуров на совещании в ЦК в апреле 1940 года рассказывал о действиях своего особого лыжного отряда в финском тылу на участке 9–й армии:

«Я имел человек 10 лейтенантов из Тамбовского училища. Должен сказать, что эти люди не были командирами. Они даже бойцами не могли быть. Первые действия показали, что командиром взвода, группы мог быть не лейтенант, а красноармеец — боец, который уже имеет двухнедельный опыт. Хотя они (командиры из Тамбова. — Б. С.,) были очень вымуштрованы, добровольцам — ленинградским физкультурникам далеко было до них, но в боевой обстановке они даже не знали хорошо компаса, не знали карты. В бою они боялись, а в тылу были хорошими командирами…

Я выехал с отрядом (его численность была около 300 человек. — Б. С.^ в 9–ю армию, взял ленинградцев- добровольцев и студентов института физкультуры. Я получил задачу выйти на помощь 54–й дивизии (как и левофланговая группа 8–й армии, оказавшейся в окружении. — Б. С./ Вышли ночью на машинах, а потом прошли на лыжах за сутки 68 км и дошли до места действия в тылу противника. Погода была очень холодная. Я решил, что идти прямо на противника всем отрядом — это значит, что со мной может случиться неприятная история. Я должен был выяснить, что передо мной есть, что есть у противника, тем более что в этом районе о противнике нам ничего не было известно. И вот начал прочесывать, начиная от линии границы, или фронта. Группы отряда работали на удалении вначале до 40 км, затем до 80 км и догнали до 120 км. На удалении до 120 км в глубину действовали группы и разведывали полосу примерно шириной в 150 км, если брать веерообразно…

Несмотря на очень сильные морозы и на то, что отряд почти все время жил в лесу на снегу… были только три случая. обмораживания 1–й и 2–й степени… Когда группа наткнулась на противника в районе Кухмониеми, тут произошло нечто интересное. Группы действовали непосредственно в тылу 25–го пехотного полка противника, 65–го, 27–го пехотного полков, 9–го артиллерийского полка. В тыл противника вышли наши люди несколькими группами: Одна группа была на расстоянии 2–3 км от Кухмониеми, налетела на деревню, уничтожила пункт радиосвязи, несколько солдат и офицеров, а также две подводы с ручными взрывателями от мин и ушла. Другая группа действовала в 12 км восточнее, засела на дороге, захватила одну машину, вторую, третью, перебила около 20 человек — в основном средний и младший комсостав (последняя деталь несколько странна: неужели в финской армии было так много легковых автомашин, что в них запросто разъезжали сержанты? — Ъ. С.), захватила их оружие, документы, подожгла машины, уничтожила линию связи и ушла…

У нас был радиоприемник — колхозник… мы слышали финские передачи о действиях нашего отряда на русском языке (с чего бы это вдруг финнам сообщать об успешных действиях неприятельских диверсантов, да еще по — русски? Выходит, затем, чтобы поднять моральный дух окруженных советских дивизий. Очень напоминает фантастические «радиоперехваты» переговоров чеченцев на русском языке, якобы полученные ФСБ и МВД во время чеченской войны. — Б. С.Л Они говорили, что целые батальоны парашютных десантов сбрасываются русскими, видимо, думали, на такое удаление наши люди пройти не могут. Они кричали о новых видах военных действий и т. п. Видимо, мы им порядком были неприятны.

Затем 18 февраля прилетел начальник разведывательного отдела армии и отдает приказание, что к 23–й годовщине Красной Армии надо преподнести большой подарок. Я говорю, что, может быть, лучше этот подарок преподнести после празднования, меньше будет у финнов бдительности (видимо, Хаджен — Умар Джионович всерьез полагал, будто финны будут ждать этого подонка к годовщине РККА. — Б. С./ Он со мной не согласился: нет, говорит, приказываю.

Послали группу в 50 человек восточнее Кухмониеми на помощь 54–й дивизии. Эта группа в 50 человек погибла, причем должен сказать, что эта группа была целиком из красноармейцев, остальная часть нашего отряда состояла из ленинградских добровольцев. Пленные, которые были потом захвачены нами, говорят, как часть из них участвовала в уничтожении этих людей, что наши люди три дня вели бой, будучи совсем окружены, ни один из наших не сдался в плен, три человека, оставшихся в живых, в последний момент сами взорвали себя гранатами.

Одновременно другая часть отряда пошла западнее Кухмониеми, разделившись на отдельные группы… чтобы перерезать шоссейную дорогу Каяани — Кухмониеми. Одна из групп напала на штаб 9–й пехотной дивизии противника… Группа в количестве 24 человек очутилась в расположении войск противника, куда она вошла ночью. Находясь в расположении войск противника, группа сама обнаружила это только на рассвете… увидев, что кругом замаскированные бараки, полные солдат противника, и обнаружив тут же недалеко наличие крупного штаба, сама зарылась в снег и

стала ждать ночи, чтобы напасть на штаб. Однако группа была случайно обнаружена в 16.00 из‑за нечаянного выстрела, один из товарищей очищал автомат от снега.

Тут начался бой 24 человек против полка пехоты и затем командного состава штаба и авиации, которая была расположена там. Группа вела бой с 16.00 до 2 часов ночи. Наших было убито 14 человек, ушло 8 (неясно, куда делись еще двое, возможно, попали в плен. — Ъ. С.), они отошли с боем и соединились с другими группами…

Был убит секретарь комсомольской организации и другие. Люди, которые участвовали в этом бою, вели бой из маузеров и автоматов и были одеты в финскую форму, как и весь отряд. Каждый из них уничтожил не менее 8—10 белофиннов, главным образом офицеров, которые лезли напролом (с чего вдруг штабные офицеры полезут напролом — из окружения, что ли, прорывались? Или Мамсуров был под впечатлением атаки офицерских батальонов из фильма «Чапаев»? — Ъ. С.), около 100 трупов противника осталось там (непонятно, когда 8 уцелевших успели эти трупы посчитать, да и неувязка получается: если каждый боец уничтожил 8—10 врагов, то трупов должно было быть как минимум две сотни. — Ъ. С.). Мало того, когда оставшаяся часть группы вышла на лед озера к островам, куда им нужно было отходить, то группа летчиков противника перерезала им дорогу. Есть основания думать, что нашей группой был убит крупный финский начальник, поскольку у него была хорошая одежда, красивая сумка, золотые часы (в сознании командира Красной Армии, где даже офицеры часто носили поношенное обмундирование, хорошая одежда была исключительной прерогативой очень большого начальства или, в крайнем случае, летчиков, которых Сталин баловал. — Б. С./ Почти вся эта группа противника нами была перебита. Насколько финны были в этот момент охвачены паникой, говорит тот факт, что они начали вести артиллерийский огонь неизвестно по кому, во все стороны.

Есть и другой случай, правда, этот товарищ убит. Он представлен к званию Героя Советского Союза, это ленинградский лыжник, замечательный гражданин нашего Советского Союза Мягков. Вместе с группой лыжников в 13 человек для того, чтобы выяснить наличие войск в районе Кухмониеми, в течение 23 часов он совершил 90–километровый марш. Это — на лыжах, когда человек утопает выше колена в снегу. Правда, у него была хорошая лыжная подготовка, и людей в его группе мы подобрали хороших. Западнее Кухмониеми он влетел в расположение финской зенитной батареи, убил офицера и других финнов, наделал панику, узнал, что там есть зенитная батарея и пехотные части, несколько рот, через них проскочил и вернулся с группой. Правда, его с группой окружили в одной деревушке силами до роты противника с пулеметами, но он с группой стойко дрался, нанес большие потери противнику и вышел из окружения — пробился гранатами, правда, он потерял при этом одного из лучших бойцов отряда. Тов. Мягков проделал целый ряд замечательных операций, жаль, что к концу событий он погиб.

Нам учить надо было людей. Мы работали всего месяц с лишним. Я считаю, что если бы у меня были там подготовленные в мирное время люди, то довольно много вреда бы нанес финнам, но был заключен мир. Перед этим 10 марта я получил приказ от командующего вылететь к тов. Батову, шведы там появились (в конце войны к северу от Ладоги действовала бригада шведских добровольцев. — Б. С.), только хотел приступить к работе, но уже был заключен мир».

Деятельность отряда Мамсурова, возможно, была одним из редких примеров успеха Красной Армии в финской войне, хотя финские потери в донесениях, как водится, были несколько преувеличены, а сами разведчики в рассказе их командира обретали черты

былинных богатырей. Заметим, что действовали люди Мамсурова в финской военной форме. Значит, по обычаям войны их считали лазутчиками и в плен могли не брать. Поэтому, возможно, окруженная группа лыжников дралась до последнего, а оставшиеся в живых подорвали себя гранатами. Кстати, финские диверсионно — разведывательные группы тоже активно — действо- вали в советском тылу, но я нигде не нашел данных о том, что они переодевались в красноармейскую форму. Может, потому, что она была менее удобна для ходьбы на лыжах?

Надо также учесть, что бойцы мамсуровского отряда — это в основном ленинградские добровольцы, причем многие — студенты института физкультуры. У них у всех и образовательный уровень был повыше, чем у подавляющего большинства красноармейцев, и на лыжах они умели ходить относительно неплохо. Группа же, состоявшая из обычных бойцов, сразу же погибла. Хаджен — Умар Джионович все же имел несколько недель на подготовку отряда, да и сам был опытным диверсантом: отличился еще в ходе войны в Испании.