— Верно, — согласился Люк. — И вот эта часть потребовала бы чего-то особенного. Хотя обрати внимание: даже тут он, похоже, не вполне угадал со временем. Джинзлер заявился на станцию за добрых семь недель до того, как пришло письмо.

— Может быть, Формби пришлось спорить с Девятью Семьями, добиваясь разрешения связаться с нами, дольше, чем ожидал Кар\'дас, — предположила Мара. — Нельзя сбрасывать ему очки из-за проволочек чисской бюрократии.

— Полагаю, нет, — согласился Скайуокер. — И есть еще вопрос: как он узнал про Джинзлера и его сестру?

— Н-да… сестра Джинзлера, — проворчала Мара. — Думаю, ты обратил внимание, что еще пару дней назад эту часть истории было бы легко проверить.

Люк кивнул:

— Оперативное руководство и списки персонала, хранившиеся у Фела.

— Если бы это не было украдено, — сказала Мара. — А теперь он вдруг выскакивает со своей сестрой. Очень вовремя, тебе не кажется?

— Пожалуй, — вынужден был признать Скайуокер. — Но это еще не доказывает, что руководство забрал он.

— С доказательствами у нас вообще туго, — заметила Мара. — Но если те чипы взял не Джинзлер, то кто тогда? И зачем?

— Не знаю, — сказал Люк и, обернувшись, посмотрел на входную дверь. — Но сейчас меня больше интересует, чем занимался тот, кто прятался в здешней темноте. Если не думаешь, конечно, что Джинзлер это придумал, пытаясь отвести от себя подозрение.

— Как ни странно, я так не думаю, — медленно произнесла Мара. — Он кажется мне слишком умным, чтоб выдать такую неубедительную байку, не приукрасив ее малость.

Скайуокер нахмурился:

— Каким образом приукрасив?

— Предположим, он хотел нашкодить в генераторном зале, — сказала Мара. — Скажем, где-нибудь в правой его стороне. Первое, что сделал бы настоящий профи, оказавшись там, это пошел бы на левую сторону и открыл один из шкафов с инструментами. Не слишком бросается в глаза но достаточно, чтобы заметить, когда ищешь это. Затем, если б его застукали, он наплел бы ту же небылицу про преследование нарушителя, но добавил бы, что кто-то мелькнул возле шкафов — прежде чем задать деру.

— Следователи пошли бы проверить и обнаружили бы открытый шкаф, — понимающе кивнул Люк.

— Именно, — сказала Мара. — Это не только добавило бы его истории правдоподобия, но заодно отвлекло бы внимание от истинной цели.

Скайуокер кивнул:

— Просто, но эффективно.

— Как и все лучшие уловки, — согласилась Мара. — По существу, это то же самое, что, как мы считали, наш саботажник делал с самого начала отвлекает внимание на двигатели, затем прокрадывается в носовую часть и наносит удар по чему-нибудь.

— Верно, — сказал Люк. — При условии, что неполадки с двигателями были отвлекающим маневром.

— Тоже правильно, — признала Мара. — Вполне возможно, что это была обычная авария, а Джинзлер или еще кто-то воспользовался ею, чтобы прокрасться, куда требовалось.

Скайуокер покачал головой.

— От этого у меня начинает болеть голова, — проворчал он. — Если Джинзлер устроил пожар, чтоб украсть у Фела данные по «Дальнему полету», разве не следовало на этом затормозить? Что ему могло понадобиться здесь?

— Кто знает? — пожала плечами Мара. — Может, у него какое-то особое задание — от Кар\'даса или кого-то еще, — и ему пришлось сперва украсть операционное руководство, дабы мы не вывели его на чистую воду.

— А поскольку большая часть того, что нам известно, исходит от него, из этого мы даже не можем вывести, на что он в действительности нацелен.

— Вообще-то, от него исходит все, что мы про него знаем, — внесла поправку Мара. — Каррде поведал нам о прошлом Дина Джинзлера, но у нас есть лишь слово нашего сероглазого приятеля, что он и вправду Дин Джинзлер.

Люк присвистнул. Вот это ему даже не приходило в голову.

— И это означает, что мои слова про несколько дополнительных кусков головоломки лишены смысла, не так ли?

— Они могут оказаться кусками к полностью придуманной головоломке, — подтвердила Мара. — И даже хуже. Может, мы имеем дело с двумя разными шайками ночных тихушников, работающими либо параллельно, либо против друг друга. Не забывай, у нас здесь не только Джинзлер, но и по меньшей мере два чисса а также один из штурмовиков Фела.

— А если Джинзлер не лжет, то и один из героонцев, — напомнил Скайуокер. — Для полноты в списке подозреваемых не хватает лишь Формби и Драска.

— Точно, — согласилась Мара. — С другой стороны, Джинзлер — единственный, кого застали там, где он не должен был находиться. Как тебе понравилась та фраза, что через отсеки чиссов он направился ненамеренно?

— Вообще-то, это не так уж неправдоподобно, — сказал Люк. — Если у него в роду были джедай, то он, вполне возможно, обладает достаточной чувствительностью к Силе, чтоб оказаться в нужном месте в нужное время, даже не сознавая, как или почему он это делает. А о моделях поведения джедайских родичей очень немногие знают достаточно, чтобы попытаться использовать это для вранья.

— Кар\'дас, возможно, знает, — сказала Мара. — И чего бы там Джинзлер ни чувствовал, ему все же потребовался совет Кар\'даса, чтобы вовремя перевестись на Комру. — Она махнула рукой. — Ну да, я знаю, что это не одно и то же.

— И мы постоянно возвращаемся к Кар\'дасу, да? — пробормотал Скайуокер. — Интересно, о чем он мог говорить с Формби?

— Понятия не имею, — сказала Мара. — Насколько знаю, сам Каррде никогда не вел дел в Неизведанных регионах. А если Кар\'дас и забирался настолько далеко, то это было до того, как он и Каррде встретились.

— Или после того, как Кар\'дас исчез, — добавил Люк. — Об этом его периоде мы тоже ничего не знаем.

— Может, нам следует спросить у Формби? — предложила Мара.

— Конечно, почему нет? — откликнулся Скайуокер. — В любом случае, мы должны его предупредить, что необходимо проверить генераторы полей.

Мара покачала головой.

— Не думаю, что покушались на генераторы, — сказала она. — По-моему, метили во что-то другое.

— И что, есть какие-то предположения?

— Пожалуй, что нет, — призналась Мара. — Но если б пришлось решать, я поставила бы на то, что кто-то установил «жучок» в сенсорные линии. Помнишь, как этим вечером нас вызвали в центр управления и Формби перечислял опасности, которые будут грозить внутри звездного скопления?

Михаил Ишков

— Да, — ответил Люк, гадая, куда она клонит.

— Среди различных угроз для жизни и здоровья он упомянул также огневые точки, — продолжила Мара. — Я собиралась у него спросить, что именно они из себя представляют, но, думаю, можно догадаться и так. — Она указала на иллюминатор. — Видишь вот там астероид? Тот, что весь покрыт темными пятнами.

Суперчисла:

Скайуокер вгляделся в сверкающее звездное небо. Пятнистый астероид…

— Да, — сказал он, различив астероид среди теней.

Тройка, семерка, туз

— Десять против одного, что это или ракетный комплекс, или боевое гнездо, — сказала Мара. — А те темные пятна почти наверняка выходные отверстия пусковых установок.

^{Метаисторический роман}

— Огневая точка, — пробормотал Люк, изучая астероид. Темных пятен на нем было множество. — Подходящее название.

— Весьма подходящее, — согласилась Мара. — Недружественный корабль, остановившийся бы тут для навигационной проверки, наверняка подвергся бы шквальному огню.

От автора

Освещенная сиянием звезд, она мрачно посмотрела на мужа.

Ф.А. Брокгауз, И.А.Ефрон. Энциклопедический словарь, Т. 58, С. 556

— Любой, кто подумывает бросить чиссам вызов, был бы крайне заинтересован в том, чтобы выявить как можно больше этих средств защиты.

Люк ощутил, как у него напрягся живот.

Сен-Жермен (граф Saint-Germain) — алхимик и авантюрист XYIII века; Время его рождения относится к последним годам XYII столетия; по происхождению он, вероятно, португалец, иногда выступал под именами Аймар или маркиз де Бетмер. Обстоятельства жизни С.-Жермена, его происхождение, источник его чрезвычайных богатств остаются неизвестными. Он выступил на сцену в 40-х годах XYIII века, появляясь в Италии, Голландии, Англии и распространяя слухи, что владеет философским камнем, искусством изготовлять бриллианты и жизненным эликсиром; он говорил, что прожил много веков и помнит первое время христианской веры. Прибыв в Париж, С.-Жермен сумел приобрести расположение госпожи Помпадур и короля[1] и привлечь внимание всего парижского общества. Замешанный в одной политической интриге, С.-Жермен вынужден был в 1760 году оставить Францию, он отправился в Англию, затем в Россию и, как говорят, принимал участие в государственном перевороте, произведенном Екатериной II в 1762 году; являлся близким другом графов Орловых. В последствие С.-Жермен жил в Касселе у ландграфа Карла Гессенского,[2] где и умер в 1795 году; по другим сведениям умер в 1784 году в Шлезвиге.[3]

— Фел?

Grand Dictionnaire Encyclopdique LAROUSSE, (Большой энциклопедический словарь ЛЯРУСС) 1985 г. Т.9, С.9239

— Или, может, у героонцев есть заинтересованный клиент, готовый предложить им бесхозную планету в обмен на эти сведения, — предположила Мара. — Да и Джинзлер может на кого-то работать.

Сен-Жермен, граф, де (1707? - 1784, Экернфиорде, Шлезвиг-Голштейн) — предполагают, что этот авантюрист, так и не раскрывший тайны своего рождения, являлся внебрачным сыном вдовы испанского короля Карла II[4] Марии-Анны Нейбург. Возможно, по происхождению португалец. В 1750 году маршал Бель-Иль,[5] с которым С.-Жермен познакомился в Германии, представил его Людовику XY и маркизе де Помпадур, которые приняли его весьма благосклонно. Утверждали, что он обладает эликсиром жизни и его возраст исчисляется несколькими столетиями, что возбудило живейший интерес двора и парижских обывателей. Принимал участие в интриге, направленной против тогдашнего министра иностранных дел, герцога Шуазеля[6] и был изгнан из Франции, после чего отправился в Англию. Затем посетил Россию, Пруссию, Италию. Долгое время проживал при дворе ландграфа Карла Гессен-Кассельского, правителя Шлезвиг-Голштейна. Везде имел успех, сравнимый с тем, какой испытал во Франции.

— На Кар\'даса? Она пожала плечами:

Оккультисты принимают графа С.-Жермена за мессию, посланца Светлых миров, чья загадка до сих пор не раскрыта. Теософское общество полагает его за одного из Посвященных, члена «Небесной Майтреи». Другие секты под влиянием теософических идей возводят С.-Жермена в число таинственных духовных руководителей человечества.

— Почему нет? Мы знаем, что Кар\'дас любит собирать информацию. А это явно подходит под эту рубрику.

Из книги «Друзья Пушкина», Т. II, С. 358–359. Из воспоминаний П.В.Нащокина.[7]

— Пожалуй, — сказал Скайуокер, еще раз оглядев звезды. «Последнее убежище чисского народа», как назвал это скопление Формби. Кого из посторонних могли заинтересовать здешние секреты? — Полагаю, с этими кусками головоломки мы разобрались, насколько могли. Пошли глянем, не сможем ли нарыть еще кусок-другой.

Мара оттолкнулась от иллюминатора.

«Пиковую даму» Пушкин сам читал Нащокину и рассказывал ему, что главная завязка повести не вымышлена. Старуха-графиня — это Наталья Петровна Голицына,[8] мать Дмитрия Васильевича, московского генерал-губернатора, действительно жившая в Париже в том роде, как описал Пушкин. Внук ее, Голицын, рассказывал Пушкину, что раз он проигрался и пришел к бабке просить денег. Денег она ему не дала, а сказала три карты, назначенные ей в Париже Сен-Жерменом. «Попробуй», — сказала бабушка. Внучек поставил карты и отыгрался. Дальнейшее развитие повести все вымышлено…

— Формби? Люк кивнул:

Е.П.Блаватская. Теософский словарь. (Перевод на русский язык 1994 г.)

— Формби.

* * *

Сен-Жермен, граф — современные писатели отзывались о нем, как о загадочной личности. Фридрих II, король Пруссии, любил говорить, что С-Ж. был человеком, которого никто не смог разгадать. Существует множество его «биографий», одна фантастичнее другой… Одно несомненно, граф де Сен-Жермен — каково бы не было его настоящее имя — имел право на это имя и титул, так как купил имение Сен-Жермен в итальянском Тироле и заплатил папе за титул. Он был необычайно красив. Его эрудиция и лингвистические способности неопровержимы… Он был очень богат и никогда не брал ни одного су у другого — фактически не взял даже стакана воды или куска хлеба у кого-либо — но делал самые экстравагантные подарки в виде превосходных драгоценностей своим друзьям и даже королевским семьям Европы.

Аристокру они разыскали в техническом коридоре, примерно на полпути между центром управления и главными двигателями, — он молча наблюдал, как пара чисских техников копается в открытой съемной панели кабелепровода, орудуя длинными зондами. Третий член экипажа ждал рядом, держа в руках герметичный металлический контейнер.

…Граф Сен-Жермен безусловно был величайшим восточный адептом,[9] равного которому за последние столетия в Европе не было. Но Европа не узнала его. Некоторые, быть может, узнают, когда разразится новый Ужас…

— А-а наши доблестные джедай, — произнес Формби, когда те, протиснувшись мимо техников, подошли к нему. — Я так понимаю, что этим вечером у вас хватало забот.

* * *

— Как вижу, и у вас тоже, аристокра, — заметил Скайуокер. — Выяснили, в чем проблема?

Что за человек граф Сен-Жермен, имя которого попало во многие солидные энциклопедические словари? Почему о нем известно так мало достоверного — даже имени его никто не знал, не говоря о месте и точных датах рождения и смерти, об обстоятельствах жизни, источнике поразительного всеведения, о чем неоднократно упоминали его современники. Даже Вольтер отдал должное его талантам… В письме к Фридриху II «фернейский затворник» отзывался о графе, как о человеке, который, по слухам, живет вечно и знает все. Представленная на суперобложке гравюра имеет подпись, сделанную рукой неизвестного художника: «Если он сам и не являлся Богом, то Божья сила воплотилась в нем».

Формби кивнул:

— Кабельные ползуны, как мы и подозревали.

Что полезного и поучительного можно извлечь из этой ускользающей биографии, россказней о чудесах, совершенных этим таинственным графом, об удивительных способностях и умениях, проявленных им в различных областях науки и искусства? Судя по воспоминаниям знавших его людей, таланты графа Сен-Жермена потрясали. Его игра на скрипке мало сказать, что завораживала публику. Его исполнение по богатству звучания приравнивалось к оркестру. Некий литовский барон, которому довелось слышать Паганини, воскликнул после концерта: «Это воскресший Сен-Жермен играл на скрипке в теле этого итальянского скелета!» В 1835 году восьмидесятилетний бельгиец после прослушивания «генуэзского маэстро» сказал: «Паганини соперничает с самим Сен-Жерменом».

— Кабельные ползуны?

— Длинные тонкие существа, прогрызающие себе дорожку в системы управления и кормящиеся электрической энергией, коя там генерируется, — пояснил Формби. — Мы прилагаем немало усилий, чтоб избавиться от этих паразитов или хотя бы обуздать их.

Алхимик? Да, он оставил после себя труд, излагавший основы этой странной, смахивающей на колдовство науки. Однако общеизвестным фактом являются составленные им рецепты окрашивания тканей и особенно кож, с помощью которых он, как утверждают, сумел составить изрядное состояние. Современники отмечают его удивительный дар живописца, но еще более поразительными казались используемые им краски. Выходит, что некто без роду и племени, не получивший достаточного образования (иначе об этом сохранились хотя бы какие-нибудь сведения), свободно разбирался в химическом анализе неорганических соединений, владел высшими секретами скрипичного мастерства, которое дается лишь исключительно тяжелым, ежедневным многочасовым трудом; искусно владел пером, слыл прекрасным художником… Когда и где он овладел этими искусствами? Неизвестно. Прибавьте поразительное знание языков — английским, французским, немецким, итальянским, португальским, испанским он владел в совершенстве. На русском, китайском, персидском, арабском, некоторых наречиях Индии умел изъясняться и писать. Был сведущ в латыни, древнегреческом, санскрите. Особое изумление вызывала его способность устранять дефекты в драгоценных камнях. Спустя столетие имя его стало священным для поклонников теософских знаний. Они считают его Адептом, Посвященным, повелителем Гималаев, Чоханом Седьмого луча.[10] Имя его с уважением произносилось многими выдающимися людьми…

— Напоминает трубных червей, — высказалась Мара. — Это такой вид паразитов, которых мы всячески стараемся извести.

Однако и врагов у графа Сен-Жермена хватало. Когда разговор касался этой таинственной личности, каких только эпитетов не доставалось на его долю. Шарлатан, проходимец, шпион, хвастун, лжец… И конечно, авантюрист высшей пробы!

— Подозреваю, с тем же успехом, что и мы, — сказал Формби.

Король авантюристов! Человек не без способностей, соглашались недоброжелатели, но и без твердых нравственных устоев. Чего стоит одно только скромное умолчание возраста. Да, он никогда не утверждал, что прожил сотни лет, но что можно ждать от безумца, заявлявшего, что был знаком с Иисусом Христом. Он, видите ли, предупреждал «лучшего из людей», что тот плохо кончит. Какова наглость! (Е.П.Блаватская, правда, настаивает, что граф Сен-Жермен всегда отрицал, что лично знаком «со Спасителем и его двенадцатью апостолами и порицал Петра за его дурной нрав»).

— Верно, — подтвердил Люк. — А над чем трудилась эта стая? Линии управления двигателями?

Он никого не напоминает? Скажем человека будущего? Оставим досужие рассуждения о машине времени — пусть этой темой занимаются фантасты. Но все-таки, кто он, граф Сен-Жермен? Так-таки талантливый мошенник? Или человек, который верил в осуществимость легенды о человеке, в великое предназначение каждого из нас?

— Да, — сказал Формби. — Это и вызвало пульсацию, которую вы, очевидно, ощутили. Сейчас мы их вычищаем.

Стоит ли задавать подобные вопросы? Есть ли в них смысл?

— А что насчет ламп в носовой части? — спросила Мара. — Они и туда забрались?

Сомневаюсь.

— Нет, — сказал Формби. — Похоже, что их просто кто-то выключил.

Куда более ценным является художественное осмысление судьбы такой неординарной личности, попытка выявить подспудные силы, двигавшие его поступками. Вот в чем я уверен — в этом человеке жила искорка неведомого, в нем особенно ярко проявилась неохватная перспектива совершенствования, с помощью которой мы, надеюсь, сможем пробиться к пониманию высшего смысла (согласия) истории, как формы существования человека во времени. Повторюсь — вопрос заключается вовсе не в том, до тонкостей ли соответствует ли вымысел реальному ходу вещей, все ли связи, поступки, места пребывания соответствуют изложенному в документах. Безусловно, факты есть факты, с ними непозволительно играть в прятки, но все же художественное их осмысление способно дать куда более важный результат, чем пунктуальное соблюдение соотношения были и небыли…

— Случайно? — спросила Мара.

Когда Формби посмотрел на нее, его пылающие глаза, кажется, вспыхнули еще ярче.

Его судьба трагична. Особенно тяжкими оказались юные годы. Смерть тоже явилась несвоевременно…

— А вы что думаете? — ответил он вопросом.

— Мы думаем, что у «Посланника Чаф» есть серьезные проблемы, — сказал Скайуокер. — И мы сомневаемся, что все на его борту желают этой миссии успеха.

Часть I

Он потянулся наружу Силой, надеясь на выразительный отклик. Но Формби лишь покачал головой.

— Вы неправы, мастер Скайуокер, — тихо произнес он. — Все, кто находится на этом корабле, очень хотят, чтобы миссия завершилась успехом.

Последний из Медичи[11]

— Может, и так, — сказала Мара. — Но, может, эта не та миссия, которую запланировали вы.

Глава 1

— Полагаю, вы уже знаете про инцидент, случившийся некоторое время назад в носовой части? — спросил Люк.

— Знаю, — подтвердил Формби. — Капитан Талшиб сейчас проверяет, нет ли там повреждений и не пропало ли чего-нибудь.

Граф Cен-Жермен заехал в Экернфиорде[12] в начале июля 1788 года спустя четыре с половиной года после своей смерти. Он направлялся в Париж — дело было срочное, важное, но заставить себя миновать этот провинциальный городок, местное кладбище на задах церкви Святого Николая, где, как следовало из письма Карла Гессенского, его, Сен-Жермена, поместили в могилу, граф никак не мог. Как раз на первом участке — оттуда, писал старый друг, в хорошую погоду просматривается море, паруса рыбачьих и купеческих суденышек, а по ночам виден свет маяка у входа в залив… Так что лежать тебе будет удобно и светло, в конце письма пошутил Карл.

— Хорошо, — сказала Мара. — А о чем вы говорили с Шоршом Кар\'дасом?

Скайуокер попытался засечь в пожилом чиссе хоть какую-то реакцию, но не преуспел. Старания Мары тоже оказались напрасными.

Граф, прочитав письмо, усмехнулся — сколько лет они знакомы, а тот до сих пор не знает, что Сен-Жермен никогда не любил и побаивался моря. Возможно, с той поры, когда его, семилетнего, везли в Италию в изгнание. Спасали от бдительного ока австрийского императора Леопольда I,[13] желавшего, в конце концов, обуздать норов этого венгерского бунтаря Франца Ракоци.[14] Его, малыша, погрузили на корабль спящим — завернули в плащ и пронесли в каюту. Утром налетела буря, и мальчик проснулся от грохота бьющих в борт волн. С каютой творилось что-то непонятное — стены то и дело пытались поменяться местами с полом и потолком. Его густо вырвало… Нет, о море можно было бы не упоминать…

— Шорш Кар\'дас? — спросил Формби, вежливо вскинув брови.

Сен-Жермен добирался до Экернфиорде из Любека, где оставил свой экипаж и слугу. Всю ночь трясся в штульвагене[15] — сидел, завернувшись в плащ, посматривал в узенькое окошко, старался не обращать внимания на храп случайных попутчиков. Мелкие яркие звездочки заглядывали в окошко, помаргивали в кронах высаженных вдоль почтовой дороги деревьев. Словно напоминали о былом. Первым делом вспомнилась мать, о существовании которой его заставили забыть сразу, как только доставили во Флоренцию. О собственном имени тоже… Он был послушный мальчик. К тому же до судорог напуганный австрийскими драгунами, выстрелами, рассеченными трупами.

— Человек, доставивший на Крустаи посла Джинзлера, — сказала Мара — Посол сказал, что вы довольно долго с ним говорили.

Морем наконец…

Формби слегка улыбнулся.

Он соглашался со всем, о чем его просил новый воспитатель, сын великого герцога тосканского Козимо III Джованни Гасто.[16] Покорно кивал и никак не мог справиться с постукивающими друг о дружку зубами.

— И вы усмотрели в этом что-то зловещее? — Он покачал головой. — Вовсе нет. Он представил мне посла, а также перечислил его верительные грамоты и почетные звания. В свою очередь, я поприветствовал его от лица чисских властей.

— И все это вы излагали на том торговом языке, миннисиате?

— В тот момент он вряд ли знал, что я говорю на общегалактическом языке Новой Республики, — ответил Формби.

Глаза сразу повлажнели. Граф аккуратно промокнул их батистовым платочком. Не стоило так глубоко забираться в прошлое. Что поделать, в этом он был неволен, до сих пор видел мать во сне и наяву, частенько цепенел от ощущения реальности ее присутствия. Стоило повеять запахом прели, человеческого пота, которым пропитались матерчатые стенки пассажирского салона, или ощутить с дуновением ветра запах свежего, еще не процеженного, молока, тут же комок подкатывал к горлу. Его память, что перезрелый персик, стоит тронуть пальцем, сразу начинает сочиться. Звездочка за окошком подмигнула — верно, верно… Следом граф погрузился в транс. Привиделся лесной проселок, сильная рука прижала его голову к земле. Ткнула носом в узенькую, оставшуюся от тележного колеса лужицу, оттуда густо тянуло гнилью… Он, семилетний мальчик, замер от страха, крупная дрожь пробежала по спине. Дядька Иштван погладил его. Мальчик чуть вывернул голову, искоса глянул вверх — по лесной дороге вразброд, легкой рысью проскакали австрийские драгуны. Все в белых мундирах. Лошади сильные, резвые, сытые… Сабли в ножнах. Офицер держал в руке пистолет, курки взведены. Этого он не видел, что курки были взведены, но почувствовал — так и есть. Далее к ясновидению начали примешиваться мысли… Церемониться с ним не будут. Стоит побежать, тут же получишь пулю в спину. Нет, офицер будет стрелять в воздух — эта мысль ясно и четко отпечаталась в сознании. У него приказ взять мальчишку живым. Вряд ли император жаждет смерти сына взбунтовавшегося Ракоци, ему нужен заложник. Вот об этом как раз следует помалкивать, откуда он родом, и кем приходится Ференцу, князю трансильванскому. Забыть напрочь, навсегда — так объяснил ему положение дел Джованни Гасто. Забыть мать, отца, братьев, сестру, собственное имя. Ты слишком мал, сказал опекун, чтобы разобраться, почему ты должен поверить мне на слово, но я умоляю тебя забыть. Все и сразу!.. Ведь ты же смышленый мальчик, правда? Сердце забилось гулко, наотмашь, грудная клетка была тесна ему, сосуду крови, средоточию души, источнику грусти, как уверяли его жрецы в Древней Мексике. Как-то полвека назад ему удалось заглянуть в церковную книгу, где была сделана запись о крещении Леопольда-Георга — или, по-венгерски, Липот-Дьердя, — состоявшемся в 1696 году, 26 мая. Вскоре ребенок умер — так что под своим именем, вздохнул Сен-Жермен, ему удалось пожить всего несколько лет.

— А раньше вы никогда не встречались с Кар\'дасом? — не сдавалась Мара.

— Каким образом я мог знать кого-либо из Новой Республики? — терпеливо поинтересовался Формби. — Я никогда не выбирался из чисского космоса дальше чем на несколько световых лет… А-а!

Это была сложная многоходовая комбинация, придуманная австрийским двором — так впоследствии объяснил ему все эти нелепости один из венских друзей. Бабушка Сен-Жермена, Илона Зриньи, рано овдовев, вышла замуж за Имре Текели, основавшего княжество в Верхней Венгрии. После капитуляции крепости Мункач и отъезда Илоны в Турцию, куда она последовала за своим мужем, опекуном ее сына от первого брака, маленького Ференца Ракоци II, стал кардинал Леопольд Колонич. Ференц воспитывался вдали от родины, в Чехии, в иезуитском монастыре. При дворе его считали вполне верным властвующей династии человеком. После смерти первой жены, с которой он обручился тайно, Ференц женился вторично, на этот раз по выбору австрийского императора на немецкой принцессе Гессен-Ванфилдской. Во время восстания в Венгрии в 1697 году остался благоразумен и сохранил верность короне. После подавления восстания Ракоци был направлен на родину — его назначили главой комитата Шарош. Однако перед отъездом объяснили, что при сложившемся чрезвычайном положении его сын от первой жены из венгерского княжеского рода Текели вносит изрядную путаницу в планы императорского двора, и как возможный претендент на трон княжества Трансильвания может в будущем осложнить включение этой области в состав империи. Отцу предложили избавиться от ребенка. Леопольд Колонич имел с Ракоци долгую, трудную беседу, во время которой сумел убедить Ференца, что лучше иметь непризнанного, но живого сына, чем законного наследника Трансильвании, за которым начнут охоту наемные убийцы.

Он указал за спину Люка. Повернувшись, Скайуокер увидел, как один из рабочих вытащил из кабелепровода длинного сегментарного червя, стиснув его своими зондами. Третий чисс открыл контейнер, и первый осторожно просунул червя в отверстие.

— Как же я могу отказаться от собственного сына, падре?! — спросил Ференц наставника-иезуита.

— Кабельный ползун, — идентифицировал его Формби, когда контейнер вновь закупорили. — Судя по размеру, совсем юный. Если их не трогать достаточно долго, они могут сравняться длиной с ростом взрослого чисса и стать достаточно толстыми, чтобы заполнить такой вот кабелепровод.

— Неудивительно, что вы хотите от них избавиться, — заметил Люк. — А есть какие-то соображения, как он туда попал?

— Это будет пустая формальность, — объяснил ему кардинал. — Мы всего-навсего сделаем запись о смерти ребенка, свидетели поставят подписи. Тем самым будет снята угроза для императорского дома Габсбургов, а вы, сын мой, примете в свои объятия родное чадо. Но под другим именем. У него не будет никаких прав на княжеский титул. Таким образом, как говорится, и волки будут сыты, и овцы целы.

— Пока нет, — ответил аристокра. — Но утром мы начнем полный досмотр судна. — Его взгляд впился в Скайуокера. — Нашего судна и всех прочих, состыкованных с ним.

Граф Сен-Жермен глянул в маленькое оконце. Со стороны моря хлопьями натягивало туман. В тусклых утренних сумерках эта белесое, языкастое крошево казалось зловещим.

— Конечно, — произнес Скайуокер, ощутив внезапную настороженность жены. — А можно узнать, в чем заключается этот досмотр?

Этот ли случай или зверства имперских войск во время усмирения венгров в 1697 года заставили отца встать на сторону мятежников, сказать трудно, однако вскоре после возвращения на родину Ференц Ракоци начал готовить заговор. Прежде всего, он приказал выкрасть мальчика и отправить его к старому недругу Австрии, великому герцогу Тосканскому. Так маленький Дьердь расстался с семьей, родиной, именем.

— Вам он, скорее всего, не доставит особых хлопот, — заверил Формби. — Кабельные ползуны выдыхают характерную смесь газов, обнаружить которую довольно легко. Если в помещениях вашего судна не будет выявлено подобных газов, на этом процедура закончится.

— А если вы что-то найдете? — спросила Мара.

Занимательная легенда, вздохнул старик, ничем не хуже выдумки о его португальском происхождении. Почему бы в глазах потомков ему не стать внебрачным сыном португальского короля или отпрыском сборщика податей из уездного французского городишки в Савойе? Сойдет и «плод любви» несчастной вдовы короля испанского Карла II и мадридского банкира… Имеет ли значение, где, когда, на каком языке и под чьим именем он был записан в церковной книге, если он сам давным-давно забыл о той буковой роще и дядьке Иштване, который спас его от драгунов. Граф уже не помнил ни рук отца, ласкавших его, младенца, и поглаживавшего огромной, как шляпка гриба, ладонью его кудрявую голову; потерял в памяти солнечное утро, когда его, пятилетнего, подвели к коню и взгромоздили в седло. В руках у него была игрушечная сабля и все вокруг кричали: «Слава!..» Таков был древний обычай. Все пошло прахом… В его жизни всякое бывало, и история крохотного Дьердя всего лишь одна из многочисленных подлинных историй, случившихся с ним, чья жизнь, судя по овладевавшим им прозрениям, тянулась из такой замшелой древности, что день его рождения, как, впрочем, и день смерти не представляли для старика особого интереса. Он прожил множество жизней — случалось, проживал их одновременно, в двух-трех, а то и четырех обликах, чему давным-давно перестал удивляться. Другое удивительно, его до сих пор волновали воспоминания о прикосновении материнских рук. Он запомнил ее сухие ладони и необыкновенно мягкие пальчики. Принадлежали ли они вдовствующей испанской королеве Анне-Марии Нейбург, венгерской княжне, немецкой принцессе Гессен-Ванфридской по линии Рейнфельс или жене французского налогового инспектора, он не мог сказать. Или он и в самом деле явился из заоблачных Гималаев? Тоже забавное местечко, царство камня и снега… Небо там синевы необычайной, с примесью фиолета. В тех краях ему тоже довелось побывать… Ну, и какая беда, что мысленно! В совершаемых им провидческих путешествиях яви было не менее, чем в этом сероватом влажном тумане, завесившим дорогу и понуждающим сидящего на козлах почталиона часто дудеть в рожок. Солнце уже встало — коротки летние ночи, но разглядеть его лик в этой просеянной хмари было невозможно. Незримый свет падал справа, золотил туман, высвечивал деревья — от них на полосу движения и присыпанные песочком обочины даже тени ложились. Моментами окрестности прояснялись — открывались каменные мызы, вересковые пустоши, поля, разделенные на участки, расчерченными словно по линейке кустарниковыми зарослями, изредка, проблеском, вспыхивали воды реки Трве. Потом снова нырок в облачную завесь, по телу пробегала дрожь, и тут же воспоминания вновь шли на приступ.

— Тогда, конечно, придется обследовать эти участки более тщательно, — ответил Формби. — Но вам не стоит ни о чем беспокоиться. Если в этой области космоса вы не открывали свое судно, крайне маловероятно, что вы подхватили какого-нибудь паразита. Но тем не менее мы обязаны проверить.

— Мы понимаем, — кивнул Люк. — На самом деле, если на борту «Меча» есть хоть одна из этих тварей, мы будем только рады от нее избавиться. А мы не можем вам чем-либо помочь?

С той высоты, с которой он следил за самим собой, устроившимся в дорожном экипаже, место погребения тоже не имело особого значения. Вечного покоя ему не видать. По крайней мере, в ближайшие тридцать лет… Конечно, хотелось отдать дань бренному телу — оно не плохо потрудилось на протяжении всего восемнадцатого века. Ему удалось добиться главного — «Общество Иисуса»[17] распущено, как было сказано в папской булле от 21 июля 1773 года, на «веки вечные», король Фридрих II спеленут в пределах Пруссии.

— Спасибо, но нет, — отказался Формби. — Разумеется, прежде, чем вступить на ваше судно, мы вас предупредим.

Гидра в черной сутане лишилась головы? О, нет! Всего лишь пуповины, связывающей ее с папским престолом. Ну и разве что обременительных, ужасающих своим количеством богатств… И все равно свободные духом люди могут вздохнуть спокойно. Теперь следует проследить, чтобы иезуиты не сплотились, не восстановили прежнее влияние. Это вряд ли! Вольные каменщики крепко встали на ноги, в чем и его, графа Сен-Жермена немалая заслуга.

— И вам спасибо, — произнес Скайуокер, чувствуя по его тону, что разговор окончен. — Тогда увидимся утром.

Стены Экернфиорде открылись неожиданно. Часовой из городской милиции уже стоял на посту. Позевывал… Был он короток, брюхат, кивер на его голове поражал размерами. Врученного ему ружья этот добрый малый, по-видимому, только что выбравшийся из-под двойного пуховика, откровенно побаивался, да и службу исполнял не так бдительно, как знаменитые на всю Германию прусские стражи. Те обстоятельно опрашивали пассажиров, добросовестно записывали имена, что всегда являлось для легкомысленных путешественников поводом для шуток. Каждый из них, въезжая, придумывал себе имя позаковыристей, а выезжая не мог отказать себе в удовольствии именоваться каким-нибудь другим, не менее удивительным прозвищем. Так, случалось в город прибывал некто под именем Моисей, а убывал уже Авраамом. Кое-кто из офицеров не брезговал записаться Люцифером, а то и Мамоном.

— Еще одно, — сказал Формби, когда они стали уходить. — Мне сообщили, что вы и джедай Скайуокер включали этим вечером свои лазерные мечи.

Этому же добропорядочному горожанину, стоявшему возле ворот уже проснувшегося Экернфиорде, было наплевать на личности въезжавших в город. Чем они могли досадить мирному и тихому Шлезвигу? Бог вам судья!..

— Ну да, мы их включали, — подтвердила Мара. — Если помните, мы охотились на предполагаемого саботажника. Не говоря о том, что защищались от воинов-чиссов, у которых чесались пальцы нажать на спусковой крючок.

Глядя на сонного постового, граф не смог сдержать улыбки. Так, в веселом настроении духа явился на кладбище, долго любовался на собственную могилу. Карл оказался прав — пейзаж, открывавшийся отсюда, был звучен, рождал легкую, томительную грусть. Брызги солнечных лучей золотили паруса стремившихся в море корабликов, освещали им путь. Паруса звали за собой — туда, где редкие тучки стоймя стояли в бирюзовом небе.

— Да… это, — произнес Формби с некоторым смущением. — Прискорбный инцидент. С теми воинами серьезно поговорили, и такое больше не повторится. — В глазах аристокры что-то мелькнуло — слишком быстро, чтобы Люк успел разобрать. — Но, в свою очередь, я прошу вас больше не включать свое оружие, пока вы находитесь на борту судна Чисской Державы.

Скайуокер нахмурился:

Дождавшись, когда служитель откроет кирху,[18] Сен-Жермен ознакомился с записью в церковной метрике.

— Совсем не включать?

«Скончался 27 февраля, похоронен 2 марта 1784 года, так называемый граф Сен-Жермен и Уэлдон — дальнейшие сведения отсутствуют — погребен без церемоний на церковном кладбище».

— Совсем, — твердо сказал Формби.

В отчетной книге было сказано:

— А если нам будет грозить опасность? — поинтересовалась Мара. — Или если опасность будет грозить вам или кому-то из ваших?

— Тогда, конечно, вы можете делать все, что сочтете необходимым, — ответил Формби. — Но генерал Драск настаивает, чтобы легкомысленное размахивание инопланетным оружием на борту «Посланника Чаф» более не допускалось.


«За гроб здесь упокоившегося графа Сен-Жермена, который ныне находится в церкви Святого Николая, и подлежит захоронению на участке за номером 1 сроком на 30 лет…. 10 рейхсталеров.
За услуги в устройстве могилы…. 2 рейхсталера
Итого….12 рейхсталеров


И роспись ландграфа Карла Гессенского, который поставил вымышленное имя. Разобрать его было трудно, то ли Мюллер, то ли Малер.

— Легкомысленное? — эхом откликнулась Мара, не веря ушам. — Аристокра…

3 апреля городской голова Экернфиорде известил о состоянии дел и имущества умершего. Сказано было следующее:

— Мы понимаем, — поспешно вклинился Люк. — И сделаем все от нас зависящее, чтобы выполнить приказ генерала.


«Свидетельствуя о кончине графа Сен-Жермена, проживавшего в нашем городе последние 4 года и повсюду известного под именем графа Сен-Жермена и Уэлдона, считаем своим долгом известить возможных наследников о том, что в результате тщательной описи имущества покойного нами не было найдено до сих пор никакого оставленного им завещания… Посему всем кредиторам предлагается предъявить свои претензии до 14 октября сего года».


— Спасибо, — произнес Формби, слегка наклоняя голову. — Тогда до утра.

Претензии предъявлены не были, наследники также не объявились. И откуда им взяться? Его сводные братья от принцессы Гессен-Ванфридской тоже оказались подданными австрийского императора Карла YI[19] и были вынуждены сменить имена. Один из них теперь называется Сан-Карлом, другой Сан-Элизабетом. Вот почему, усмехнулся граф, по достижению совершеннолетия он взял себе имя Сен-Жермен, что означает «святой брат».

Коридоры на их обратном пути были безлюдны. Тем не менее Скайуокер дождался, пока они окажутся в своей каюте, прежде чем нарушить молчание. Он поступил так для большей секретности, но также затем, чтобы дать безмолвно кипящей супруге время успокоиться.

Направляясь к почтовой станции, граф решил, что его друг Карл устроил все, как должно — теперь любое его появление в обществе будет восприниматься как чудо, и сильные мира сего, возможно, будут прислушиваться к его предостережениям более внимательно. Всю дорогу до Любека он чувствовал, как к нему исподволь подбирается то состояние, которое он называл «гипнотическим трансом». В такие минуты он впадал в провидчество, теперь же будущее, которое начинало смутно мерещиться в окошке штульвагена, ужасало его приметами крови и огня. Впереди Европу ждали мрачные годы, но как, что — он до самого Любека не мог разобрать. Только при подъезде к городским воротам поразился видению — вокруг города не было крепостных стен!.. Они будут безжалостно срыты через двадцать лет.[20] Толпы солдат в синих мундирах заполнят дороги Европы. Кто-то крохотного роста, лысоватый, в потертой двууголке поведет их на штурм неба…

— Что думаешь? — спросил Люк, когда дверь за ними плотно закрылась.

Может, стоит задержаться в Любеке? В Париж он успеет. У него здесь есть пара добрых знакомых, братьев из местной ложи. Неплохо бы в разговоре намекнуть, что не пройдет и десяти лет, как стены, уже которое столетие охраняющие этот торговый, погрузившийся в средневековую спячку город, рухнут под напором взбунтовавшейся Европы. Граф вздохнул, напрасные усилия! Вряд ли кто-нибудь из местных жителей обратит внимание на его пророчество, и уж точно никто не последует за его призывом к сплочению всех добрых и разумных людей, общими усилиями которых, возможно, удастся сдержать напор кровавого безумия, называемого революцией. Европа беременна бунтом!.. Что толку метать бисер… Сколько подобных намеков он сделал сильным мира сего. Все впустую! Его предвидение местные обыватели воспримут как очередной кунштюк проезжего шарлатана, и только спустя назначенный срок, своими глазами увидев разрушение городских стен, кто-то из них, быть может, вспомнит его слова. Сен-Жермен, легонько зевнув, с удовольствием подумал о том, как он явится во сне местному судье, «брата» по ложе, и напомнит о пророчестве. Бедняга проснется в холодном поту и уже до утра не сможет заснуть — зубы начнут выбивать мелкую дрожь… Граф ясно вообразил себе эту картину — пухлый, перепуганный до смерти старик в ночной рубашке, в колпаке с кисточкой, сжимая челюсти, со страхом будет вглядываться в приближающийся рассвет. Пройдет день, другой — немчишка пообвыкнет, сочтет, что без крепостных стен город со стороны смотрится куда «чувствительней», а что касается пророчества, пусть оно останется на совести этого темного авантюриста, продавшего душу дьяволу. Так что ни к чему навещать местных братьев, пытаться внушить им истину. К сожалению, отыскать этот философский камень каждый должен сам. Это непростое дело, история долгая… Хорошо, если в начале пути взыскующему истину попадется добрый советчик.

— Мое низкое мнение о генерале Драске только что упало еще на несколько пунктов, — мрачно сообщила она. — Из всех этих глупых, ребячьих…

— Отнесись к этому проще, — посоветовал Скайуокер и, усевшись на кровать, принялся стаскивать сапоги. — И не вини Драска — по крайней мере, в открытую. Не думаю, что этот приказ отдал он.

Глава 2

Мара нахмурилась.

— А кто тогда? Формби? Люк кивнул:

— У меня сложилось именно такое впечатление.

Спустя неделю после приезда во Флоренцию маленького изгнанника начали одолевать страшные сны. Он потерял аппетит, исхудал, прятался в темных углах, которых было полным-полно в Казино дель Бельведере — дворце, выстроенном Козимо III Медичи для своего младшего сына Джованни Гасто. С трудом принц отправлял его в постель, однако маленький гость не выносил темноты, безлюдные помещения наводили на него ужас, он требовал, чтобы опекун сидел с ним до рассвета. Трудное испытание для слабого здоровьем Гасто. Пришлось перенести постель издерганного, нервного мальчишки к нему в спальню. Первые несколько ночей Джованни не мог заснуть. Беглец, случалось, вскакивал с постели и начинал бродить по комнате с вытянутыми руками, а то вскрикивал во сне, начинал изъясняться на каком-то тарабарском языке — наверное, венгерском, смекнул Джованни. Днем они объяснялись посредством жестов и с помощью отысканной в окрестностях Флоренции старухи, когда-то жившей в Венгрии. Понять ее не мог ни умный, многознающий Джованни, ни испытывающий постоянное напряжение, страдающий от припадков животного страха мальчик. То-то удивился Джованни, когда однажды ночью мальчишка вдруг заговорил по-итальянски, на певучем, горловом тосканском диалекте, на котором слагал свои триады божественный Данте. Теперь уже самому Джованни стало не до сна. Спустя несколько ночей малыш вдруг затараторил на немецком, да так складно, понятно, что опекун от радости захлопал в ладоши. Это была ночь вопросов и ответов, словно мальчишка беседовал с кем-то из взрослых, и тот обучал его спряжению немецких глаголов. Джованни никому не обмолвился об этом чуде — не хотелось привлекать внимание слуг к удивительному гостю. Мало ли какие слухи докатятся до ушей братьев-иезуитов, и хотя ему, сыну великого герцога, нечего было опасаться их длинных, ожиревших лап, тем не менее ему не хотелось заранее портить жизнь странному худенькому существу, оказавшемуся под его опекой. Повышенное внимание к судьбе таинственного выходца из венгерского королевства могло разрушить то хрупкое согласие, которое установилось между австрийским двором и великим герцогом Козимо Медичи. Габсбурги закрыли глаза на вызывающее поведение правителя Тосканы, посмевшего приютить сына бунтовщика и предателя. Со своей стороны Медичи, как было условленно, обязывались ни в коем случае не вызывать ненужных надежд у маленького беглеца. Джованни должен был внушить мальчику, что Дьердь-Липот умер, теперь его будут называть графом Де-Монферра. Побледневший, мгновенно насторожившийся мальчик по-итальянски спросил Гасто, каким же именем теперь наградят его в этом удивительном, каменном, обширном «крестьянском домике»?

— Интересно, — задумчиво пробормотала Мара. — А причина?

Гасто смешался, пожал плечами.

— Понятия не имею, — пожал Скайуокер плечами. — Но не забывай, как разозлился Драск, когда мы помогли 501-му потушить пожар. Возможно, Формби снова ведет политическую игру, стараясь не давать Драску лишний повод жаловаться.

— Не знаю, дорогой Монферра. Мне кажется, тебе лучше остаться без имени. К нему привыкаешь, с ним, в конце концов, миришься, сживаешься, а это вряд ли поможет тебе выжить в этом лучшем из миров. Я смотрю, ты имеешь пристрастие к языкам. Ты их изучаешь во сне? Это полезное в твоем положении занятие. Чему еще ты хотел бы обучиться?

— Здорово, — пробормотала Мара, вновь начав подготовку ко сну. — Так приятно проводить время с благородной публикой вроде чиссов!..

— Во сне меня тревожит музыка. Иногда краски…

— Могло быть и хуже, — заметил Люк. — Мы могли заниматься этим с ботанами. А что ты думаешь о его рассказе?

Джованни кивнул.

— Насчет Кар\'даса? — Мара чуть слышно фыркнула. — Тут он тоже привирает. Не было резона позволять Кар\'дасу отбарабанивать список сомнительных верительных грамот Джинзлера на экзотическом торговом языке, раз он понимает общегалактический.

— Этому тоже можно помочь.

Формби мог переключиться на него, как только настала его очередь говорить.

Гасто не препятствовал общению воспитанника с другими людьми, однако по мере сил, ненавязчиво старался оградить его от посторонних глаз. Всякая таинственность, попытка скрыть очевидное могли очень навредить маленькому изгнаннику. Мальчика между делом объявили дальним родственником, ни в коем случае не претендующим на титул великого герцога Тосканского. Козимо III не обращал никакого внимания на маленького Де-Монферра, и интерес публики, тем более слуг к этому молчуну вскоре совершенно угас. К тому же он оказался книжным червем, это обстоятельство совсем охладило любопытство тосканцев.

— Я тоже об этом подумал, — кивнул Скайуокер. — Они явно не хотели, чтобы Джинзлер знал, о чем идет речь.

— Именно, — подхватила Мара. — Заметь также, что Формби так и не ответил на мой вопрос, знал ли он Кар\'даса раньше. И не забудь, что свое маленькое рандеву они устроили во внешней системе Крустаи, где их не могли подслушать Драск и прочие чиссы. — Мара покачала головой. — Люк, они что-то затевают, — объявила она мрачно. — Что-то нечестное. Возможно, нечестное и мерзкое.

В четырнадцать лет после нескольких лет домашнего обучения — к тому времени он в совершенстве освоил несколько европейских языков — его записали в Сиенский университет на медицинское и юридическое отделения. Здесь Де-Монферра проявил особое усердие в составлении различных лекарственных препаратов, особенно его занимали тайны химических соединений. Жил Де-Монферра в загородном доме, в Сиене появлялся редко. Обычно профессоров привозили к нему, в чем, в общем-то, не было ничего необычного — многие влиятельные семьи в Италии поступали подобным образом. Чаще всего плод внебрачной связи во избежание огласки отсылался в монастырь или воспитательный дом, однако если родители или испытывающая угрызения совести мать желали дать бастарду возможность выйти в люди, его награждали звучным, ни к чему не обязывающим титулом, давали образование и в конце концов наделяли наследством. В дальнейшем незаконнорожденный отпрыск должен был полагаться на свои силы. При французском дворе подобные молодцы встречались сплошь и рядом, порой они достигали высоких государственных постов. Например, внебрачные дети Людовика XIY — герцог Менский и герцог Шарлеруа-Тулузский — были узаконены, получили титулы и имели серьезное влияние при дворе.

— Я знаю, — откликнулся Скайуокер и, уложив ее на кровать рядом с собой, обхватил рукой. — Ты хочешь выйти из игры?

— Конечно же, нет, — сказала она. — Я все еще хочу увидеть «Дальний полет» — при условии, что и эта часть истории не вранье. Кроме того, если тут плетется какой-то заговор… против нас, против Фела или Драска… мы — единственные, кто сможет это остановить.

Но никто из этих «детей греха» не испытывал особого почтения к наукам и искусствам, оставляя эти занятия на долю roture.[21]

Мара поерзала, пристраиваясь удобней к его боку.

Понятно, как поразила подобная страсть, выказанная воспитанником, немощного, рано состарившегося Гасто. Джованни был неисправимым пессимистом. Власть, государственные дела вызывали у него отвращение. Все равно его, не имевшего никаких перспектив сменить отца на троне — наследником Козимо являлся его старший сын Фердинанд, — держали поблизости «на всякий случай». Чудесный сад Боболи, напоминавший райские кущи, служил ему особого рода темницей. Несчастному Джованни только и радости было видеть подле себя существо еще более несчастное, лишенное права на собственное имя, на законное наследство, обладавшее к тому же замечательными способностями во всех тех родах человеческой деятельности, которые одни только были любезны сердцу Гасто.

— Если, конечно, ты не хочешь предоставить это героонцам, — прибавила она.

Люк улыбнулся этой идее.

…Как, впрочем, и мне, вздохнул Сен-Жермен. Его изготовленная на английский манер карета скоро бежала по ровной, усаженной липами дороге в сторону Франкфурта-на-Майне. В экипаже можно было спать, однако и в эту ночь сон не брал графа. Давным-давно миновали дни, когда поражавшие новизной впечатлений ночные мистические бодрствования, которым он в Венеции предавался вместе с мессером Фраскони, доставляли ему истинное блаженство. Какой радостью награждали его часы трансцендентальных мистических откровений! Куда только не забредал он во время подобных потусторонних путешествий! С кем только не доводилось встречаться!.. Теперь и это наскучило. В многознании много печали. Сколько можно свидетельствовать, наставлять, предостерегать? Только воспоминания о герцоге Джованни Гасто до сих пор согревали и облагораживали душу. Уже в зрелом возрасте, после окончания Сиенского университета, когда его сны обернулись погружением в мир пророчеств, поиском собственного пути в жизни, он с разрывом в месяц получил от опекуна три письма. Сен-Жермен уничтожил их сразу после прочтения — австрийские шпионы научили его избавляться от письменных документов. Свой архив граф Сен-Жермен хранил в голове.

— Нет, полагаю, мы с этим справимся лучше, — согласился он. — Приятных снов, Мара.

Первое письмо он получил в Венеции, куда под именем графа Белламаре приехал после окончания курса.

Последнее, что ему пригрезилось, прежде чем он провалился в сон, была странная картинка, сочетавшая мрачность с веселостью, — он увидел Беаша, Эстоша и остальных героонцев; дрожа от ужаса, они стояли, сгрудившись, в одном из корабельных коридоров, отчаянно стараясь, чтобы бластеры в их руках не тряслись.

Тогда была ранняя весна. Сгинули зимние дожди, очистился небосвод, свежим ветерком продуло каналы, избавляя жителей от запаха нечистот и въевшейся в стены домов копоти. Гондольеры приоделись, повеселели жители. По ночам где-то сладко распевали тонкоголосые кастраты — подобное ухаживание очень дорого стоило, однако выглядевший в свои двадцать лет как вполне солидный, сорокалетний мужчина Сен-Жермен более полагался на скрипку и на умение заговаривать собеседницу. Он предлагал даме сыграть в игру воспоминаний. Как бы, например, отнеслись почтенные родители взволновавшей кровь особы к его намерениям? Он говорил и говорил… Если дама оставалась холодна, он интриговал ее дивными рассказами, описывая прихоти царицы Семирамиды, пожелавшей развести на террасах дворца сады, или любовные похождения Клеопатры. Случалось, его заносило и он, как бы нечаянно ронял слова: «тогда царица обратилась ко мне и сказала…» но тут же спохватывался и поправлялся: «царица обратилась к главному распорядителю и сказала…» Если же и этот сильнодействующий словесный приступ не приносил результата, он мрачнел, замыкался. Когда же насмешница пыталась развеселить его, ссылался на страшную занятость. Он намекал, что откопал в каком-то старинном замке древнюю рукопись, из которой вычитал рецепт эликсира жизни и теперь занимается его составлением. Ни одна из женщин не могла отказаться от дегустации подобного напитка, которое должно было происходить непременно в таинственной обстановке, в полной темноте, желательно за задвинутыми шторами алькова.

* * *

Фел смотрел из-за своего стола, как напротив него усаживается Захват.

Сен-Жермен глянул за стекло кареты, усмехнулся. Чем объяснить, что третью ступень обольщения ему пришлось применить только в отношении графини фон Жержи, юной жены французского посланника в Венеции? Это была умная, неиспорченная женщина. Ее нельзя было назвать красавицей, графиня уже в ту пору была могуча телом, к тому же отличалась редкой прозорливостью в отношении мужчин. Записным ловеласам, искателям галантных приключений она отказывала сразу и обеими руками держалась за своего старого нелюбимого мужа. Графу пришлось долго забалтывать ее. Когда он уже начал терять надежду, графиня, прикрывшись веером, тихо сказала ему: «Не отчаивайтесь, граф, вы мне вовсе не противны». Вот когда он вспомнил привидевшуюся ему во сне легенду об эликсире жизни. Как красноречив он был на следующий вечер, когда явился к ней со склянкой волшебного напитка! Какие тайны открыл он заслушавшейся графине!..

— Ну?

Ах, тот сладкий миг, заставивший ее оголить полную, мягкую руку до плеча. Ее низкий, чуть подрагивающий голос.

— Он на месте, — сообщил тот, и в его громадных глазах отразился свет от лампы, стоявшей на столе Фела. — Подключен к навигаторским ретрансляционным линиям.

— Граф, я полагаюсь на ваше слово.

Фел отложил в сторону деку.

И — ах!.. Она была обольстительна, непосредственна и настойчива. Когда под утро он изнемог, графиня легонько поскребла его по плечу округлым, розовым ноготком и спросила.

— Быстро управился, — заметил он. — А есть шанс, что чиссы его заметят?

— Граф, где же ваш эликсир? Или вы воспользовались моим любопытством и неопытностью? Это невежливо с вашей стороны.

Оранжевые чешуйки на зеленой коже Грепплера потускнели до желтизны — эйкарийский эквивалент качания головы.

Отведав пряной жидкости, графиня удивилась.

— Случайно — вряд ли, — ответил он. — Он в кабелепроводе за шкафом, а не прямо за съемной панелью.

— Ваше зелье напоминает вкусом обыкновенный китайский чай. Ах, граф, зачем только я доверилась вашему слову. Теперь вы сочтете меня падшей женщиной, вы не будете уважать меня…

Фел кивнул.

— Что вы, графиня. Мерой моей любви может служить рецепт этого чудесного напитка. Принимайте его каждое утро, можно и в полдень, а также вечером, и вы скоро почувствуете, что время для вас остановилось.

— Отличная работа, — похвалил он. — А что насчет наших джедаев? Они что-нибудь подозревают?

Дома его ждало доставленное с верным человеком письмо опекуна.

— Конечно, они подозревают, — сказал Захват, и его пятна вновь сделались оранжевыми. — Но ничего не знают. — Его рот приоткрылся в сардонической усмешке. — Джедай Скайуокер просила, чтобы я поблагодарил вас за мою помощь ей.

— Не нужно их недооценивать, — предупредил Фел. — Я слышал рассказы про эту парочку — и от моего отца, и от адмирала Парка. Они проницательны, умны и очень, очень опасны.

«… чем тебе заняться? Что я могу ответить!.. Тебе следует исходить из того, что список возможных поприщ, на которых ты смог бы попробовать свои силы, невелик. Военная карьера для тебя закрыта, попытка добиться положения при каком-нибудь европейском дворе тоже. Габсбурги не допустят твоего возвышения, и в любом случае ты можешь оказаться разменной монетой в политической игре. В этом случае тебя не спасет и твоя неземная проницательность. Стать музыкантом — это не для особы царской крови. Сжечь свою жизнь в огне удовольствий, сладострастия, в погоне за наслаждениями? Что-то не верится, чтобы подобное беспутство удовлетворило тебя. Заняться финансами? Опять-таки нет. Деньги — это сила, это могущество. Сильный человек — опасный человек. Так что тебе лучше скрывать источники своих доходов. Тебе следует выбрать что-то безопасное и пристойное. Зачем возбуждать излишнюю подозрительность при австрийском дворе? Выход один — вперед, на поиски приключений. Это вполне достойное для дворянина занятие. Лучше прослыть авантюристом, чем постоянно испытывать на себе немигающий взгляд императора Карла VI. К таким людям обычно относятся снисходительно. К сожалению, твои враги умны, их подозрительность не знает пределов, частые перемещения по Европе могут встревожить их. Они могут счесть твои поездки усилиями по организации заговора, подготовкой нового бунта в известной тебе провинции Австрийской империи. Ты будешь вхож во многие высокие кабинеты, принят при дворах, поэтому надо заранее предусмотреть, как избежать внимания тайной венской канцелярии. Чтобы успокоить австрийского зверя тебе следует подмешать к своей охочей до приключений натуре некую тайну. Надеть этакую, будоражащую воображение маску. Что, если тебе прослыть алхимиком или последователем розенкрейцеров или тамплиеров? Может, общество вольных каменщиков удовлетворит тебе? Надеюсь синьор Фраскони ввел тебя в курс дела? Напиши мне с оказией, восхитила ли тебя прелестная легенда об основателе ордена розенкрейцеров рыцаре Христиане?..

— Я так к этому и отношусь, — заверил Захват своего командира, гордо напружинив плечи. — С нетерпением ожидаю узнать в бою их в полную меру.

Фел сделал глубокий вдох. Итак, игра началась. Пора расслабиться и позволить ей набрать инерцию.

Это, если можно так выразиться, одна сторона дела. Публичная, обращенная вовне. Однако мне кажется, что суть твоего вопроса в другом — ради чего жить. С какой целью надеть маску?

— У тебя будет шанс, — негромко пообещал он Захвату. — Гарантирую.

Послушай притчу, которую рассказывают о моем предке Франческо Медичи.

«Жил когда-то в Дикомано зажиточный крестьянин. Владения его простирались до Виккио, где он имел превосходный виноградник. Этот-то виноградник один из Медичи хотел отобрать и уже почти захватил его. Когда крестьянин — его, кажется, звали Ченни — увидел, что попал в скверную историю, он решил отправиться во Флоренцию и пожаловаться старшему в нашем семействе. Однажды утром Ченни сел на лошадь, приехал во Флоренцию и, узнав, что мессер Франческо и есть старший, явился к нему и сказал:

— Мессер Франческо, я пришел к Богу и к вам просить, чтобы ради милости Божьей я не был ограблен, если только я не должен быть ограблен.

Старший Медичи удивленно глянул на крестьянина, а тот невозмутимо продолжил.

10

— Ваш сородич такой-то намерен отобрать у меня виноградник, так что я могу считать, что уже потерял его, если вы мне не поможете. Вот что я скажу вам, мессер Франческо. Если ваш родственник считает, что должен получить мой виноградник, пусть забирает его — и вот почему. Вам много лет, и потому должны знать, что на все в этом мире случаются поветрия: то находит поветрие оспы, то другой смертельной болезни. То наступает поветрие, при котором гибнут все вина, то налетает поветрие, при котором в короткий срок убивают множество людей, то такое, когда никто не может добиться правосудия и так далее… То одно поветрие случится, то другое. Поэтому, возвращаясь к своей просьбе, скажу, что бороться с такими поветриями бесполезно. Также обстоит и с тем делом, ради которого я явился сюда. Если сейчас идет поветрие отбирания виноградников, то пусть ваш родич получит мой виноградник с миром, так как я не хочу и не могу бороться с поветрием. Но если поветрия отбирать виноградники сейчас нет, то я покорнейше прошу утихомирить своего родственника.

Поиски паразитов начались ранним утром следующего дня. Четыре пары чиссов, вооружившись газоанализаторами и начав с кормы и носа «Посланника Чаф», проверяли каждую комнату, каждое складское помещение, трубопровод, съемную панель и упаковки с припасами. К «Мечу Джейд» они добрались около полудня, и Мара с вежливым и невозмутимым молчанием наблюдала за их методичным продвижением через ее корабль.

Мессер Франческо, пораженный остроумием крестьянина, ответил, что насколько ему известно пока такое поветрие не наблюдается и пусть крестьянин идет с миром. Родич больше не посмеет посягнуть на его виноградник».

К счастью, предсказание Формби подтвердилось. Ни один кабельный ползун здесь не был обнаружен, и спустя половину стандартного часа поисковая команда отбыла по переходному туннелю, не оставив после себя ничего, кроме слабого металлического аромата, который исходил от их оборудования.

Можно сказать наверное, что закон в течение долгого времени не дал бы возможность Ченни добиться справедливости, в то время как его замечание о поветриях сделало это сразу. Не надо подшучивать над сметливым крестьянином, ибо кто хорошенько всмотрится в окружающее, легко заметит, что в последнее время мир переполнен поветриями, кроме одного поветрия — делать добро. А всех остальных поветрий сколько угодно, и тянутся они изрядное время.

Имперский транспорт Фела обыскали столь же быстро и с тем же результатом. Зато на челнок героонцев ушло почти втрое больше времени — главным образом из-за того, что очень многое на этом судне были отремонтировано, перестроено или заменено, так что там почти не было запечатанных модулей оборудования, которые имеются на большинстве кораблей и обычно не требуют проверки. Досмотр занял бы еще больше времени, если бы находившиеся за герметичными дверьми каюты и складские отсеки, на которые обратил внимание Скайуокер при своем первом визите, не были открыты в космос. Проверив показания давления этих дверей, чиссы заверили Люка, что кабельные ползуны не могут выжить в вакууме, и двинулись дальше.

Вот я говорю тебе — ты малый смышленый, поэтому делать добро тебе в радость. Но что есть добро, вот что следует выяснить в первую очередь. Частное ли оно дело вроде раздачи милостыни или деяние, способное излиться на всех разом? Если да, то как пробить к нему тропку? Если бы ты выбрал финансовое поприще, то скоро сообразил, что брать средний процент, честно вести дела, угодно Богу. Ты в конце концов смог бы облагодетельствовать несчастных, выстроил бы больницу или дом призрения, и душа твоя была бы спокойна. Открылась бы перед тобой военная стезя, и в этом случае я мог бы помочь тебе советом: береги платье снову, а честь смолоду, не обижай без причины солдат, дели с ними тяготы и опасности войны, и они полюбят тебя как отца родного. Но как ступить на путь добродетели человеку, изначально приписанному в сословие искателей приключений? Какие из них можно отнести в разряд добрых дел, а какие списать по ведомству, занимающимся мошенниками и аферистами?

Ты можешь ответить, что на свете всего приятней тайно благодетельствовать другим — на рождество подкинуть в хижину бедняка подарки для его жены и детишек, щедро одарить сиротку, накормить погибающего от голода. Но даже для такого богача, как ты — отец тебе оставил достаточно, да и я в завещании не поскуплюсь — не хватит золота, чтобы насытить всех, униженных нищетой. Одаривать выборочно? Наугад, по списку?.. Ты достаточно умен, чтобы сообразить, что от такой помощи рождается лишь зависть и злоба, а этого добра в мире и так хоть отбавляй. К тому же наградить человека с помощью чуда, значит, лишить его веры в самого себя, а это противно учению Христа, который не снимает тяжесть выбора с каждого разумного существа.

Вся эта процедура заняла большую часть дня, а в итоге ничего не нашли.

Все-таки дело не так безнадежно, как можно вообразить. Задумывался ли ты, что в миру там и тут пробиваются ростки разума и добра. Будущее вылупляется из прошлого, из небытия становится бытие, из унавоженной почвы произрастают великолепные цветы, украшающие Божье и человечье величие. Так появляется мысль о согласии, когда и свое в радость и чужое дорого. Иначе откуда же берутся все великие и славные дела, если кто-то когда-то и где-то не помог слабой былинке пойти в рост? Не подвигнул желающего размышлять на думанье, не подлил чернил в высохшую склянку расставшегося с вдохновением поэта, не сбросил яблоко на голову ученого мужа и не спросил его, смущенного ушибом — отчего все предметы непременно падают на землю?..»

— Итак, у нас, по-видимому, есть два варианта, — подытожил Скайуокер, когда они с Марой расположились вдвоем в переднем холле, созерцая небо гиперпространства. — Или одиночная стайка кабельных ползунов проникла на корабль и, игнорируя прочее, забралась почти в самый его центр, или кто-то принес их и намеренно выпустил именно в этом месте.

— Угадай, какой вариант я выберу, — предложила Мара.

На следующую ночь я открыл моей милой Франсуазе фон Жержи великую тайну долголетия, которая была зашифрована в старинных манускриптах, хранившихся в доме моего опекуна Гасто. Поделился после того, как она приласкала меня — уже в ту ночь она повела себя как настойчивая и ненасытная супруга, дождавшаяся наконец муженька. Ее можно было понять — графу фон Жержи в ту пору как раз перевалило за семьдесят и он, как бы выразиться деликатнее… был на пороге чистилища.

— Что ты выберешь, я знаю, — сухо ответил Люк. — Но вот что меня беспокоит — это что у нашего саботажника, была, похоже, лишь эта одна стайка. А если он не добился того, что планировал, и ему потребуется устроить новую диверсию?

— Может, у него были еще, но он выкинул их в космос до того, как начался досмотр, — предположила Мара.

К сожалению, я не рожден для семейных уз. Те сны, что донимали меня в молодые годы, нельзя было смотреть вдвоем.

— И что это означает? — спросил Скайуокер. — Что он испугался и поспешил избавиться от улик, хотя еще не закончил?

— Графиня, — начал я, — настой из листьев индийского дерева «асам» — это только полдела. Это всего лишь жалкое подобие живой воды, которая, по свидетельству Педро Мартира, изливается из источника, расположенного в Новом Свете на острове к северу от Эспаньолы.[22] Должен признаться, Франсуаза, что-то мне подсказывает, что такого источника не существует вовсе, просто есть другой удивительный рецепт, который вместе с тем замечательным напитком, секрет которого я вам открыл, поможет сохранить молодость. Мой совет таков — никогда не есть мяса и вообще ничего жирного, тяжкого для тела, обременительного для души. Только овощи, фрукты, и легкие, разбавленные талой, полученной из чистейших горных снегов водой, вина. И конечно, мой чудодейственный напиток.

— Более вероятно, что прошлым вечером он сделал, что хотел, — сказала Мара. — И вот это меня действительно беспокоит.

— Как просто, — вздохнула Франсуаза, — и невыполнимо. Если, конечно, друг мой, вы не возьмете на себе приятную обязанность и в дальнейшем следить за моим меню.

— Почему?

— К сожалению, графиня, это за пределом моих возможностей. Я в некотором смысле не принадлежу самому себе.

— Потому что я не могу понять, что это было. Драск проверил каждую единицу оборудования в носовой части корабля и ничего не нашел. И в чем тогда заключались эта диверсия?

Она долго лежала молча, закинув руки за голову. Я не мог утолить страсть и принялся неистово целовать ее оголившуюся грудь. Постепенно я добрался до сладких губ. Она крепко обняла меня, дугой изогнула свое тучное ласковое тело, потом жарко шепнула на ухо.

Люк задумчиво потер щеку.

— Мне в одиночку не справиться с этой обузой…

— Может, Драск не там ищет? — предположил он. — Может, мы имеем дело с двухступенчатой диверсией: кабельные ползуны в линиях управления и погасшие лампы в носовой части, — а настоящая акция происходила тем временем где-то в другом месте.

Из второго письма Джованни Гасто.

— Отлично, — сказала Мара. — Но где? И что именно? Не забывай: чиссы сегодня проверили каждый кубический сантиметр корабля.