— А я в мусульмане запишусь, там, говорят, можно пораньше.

— Ладно, придержи язык, мальчишка. У тебя ещё женилка не выросла.

Ковчег обиженно засопел, но возразить не решился.

— Так, что там насчет пожертвовать собой? — спросил я. — Насчет вечной жизни?

— Я и говорю. Все равно конец наступит. Лучше уж пройти обряд очищения в священном пламени, чем раствориться в пустоте. Так хоть какая-то надежда есть. Может, детишки получше нас будут и не придется им сиднем сидеть шесть миллионов лет на поганой, должен заметить планете.

— Ну, ты не очень-то! — я повысил голос.

— А что? Скажешь райский уголок? Зверство кругом кипит. Вы себя называете разумными называете, а только о том и мечтаете, как глотку ближнему перегрызть. И ладно бы ради корысти, а то просто так, из интереса. В то же время всякая пакость — те же игвы и прочая бесовщина — жируют у вас под ногами.

— Я с ними и воюю. И предки мои воевали.

— Что с ними воевать? Вывести их под корень — и хорошо! Трудно, что ли, двухмерное пространство третьим измерением насытить. Поди, им там тоже не сладко по плоскости ползать. Они потому и пояс твой сперли, что посредством кольца Мёбиуса хотели объемными стать. Конечно, скопом их на волю нельзя выпускать. Надо по одному перевоспитывать. А ты тоже, защитник, окрестил подружку. Тьфу! Блудница поганая!..

— А как это, женилку вырастить? — задумчиво спросил скафандр.

— Попробуй только ещё раз заикнись об этом! — рассвирепел я, — с меня одной паршивой биокопии за глаза хватит!..

— А-а, — обрадовался койс. — Свербит сердечко-то. Не будешь грешить.

— Ладно, — прервал я его. — Хватит этого театра абсурда. Пора что-нибудь порубать.

Так, с разговорчиками мы добрались до Сатурна. Увидев его с расстояния в несколько миллионов километров — сразу, после долгого, провального сна я онемел от восторга. Уже шарообразная внушительная глыба Юпитера потрясла меня. Кровавым оком зрило в космос обширное красное пятно, по краям его лежало цветастое покрывало облаков, ясно различимые гигантские атмосферные вихри поражали мощью скованных в теле исполина сил.

Но Сатурн!.. Это было зрелище! Мы подплывали к нему под таким углом, под которым его царственный пояс был видим особенно отчетливо. Есть впечатления, которые навечно застревают в памяти — может, слой подобных зримых образов и составляют естественную биографию любого существа, самый заветный клад, который распахивается перед смертью и приносит облегчение измученной душе. Как бы там ни было, а мне повезло увидеть Сатурн во всем его блеске. Его щелястая корона-кольцо была чуть сдвинуто набекрень — сияла и перели — валась в солнечных лучах. Я невольно подумал, что мы с ним одной крови. Оба стоим на страже. Эта мысль наполнила меня гордостью. Компания у нас, в общем-то, подобралась неплохая — все было запросто. Койс и ковчег были свои ребята, без претензий. Да и синклит, казалось, в последнее время подобрел, уже менее дичился меня, представителя homo sapiens. Пусть в чем-то я не дотягивал до их уровня, пусть временами был своеволен, недоверчив, однако, общаясь с фламом и засевшими в его лоне придурковатыми богами, я никогда не испытывал того благоговения, которое испытал при виде неспешно разворачивающейся в пространстве исполинской планеты.

Конечно, такому коронованному созданию и свита была под стать. Особенно Титан — единственный в Солнечной системе спутник, обладавший атмосферой. Воздух там был цвета спелого апельсина, снег из аммиака ослепительно бел, а скалы отливали первобытной благородной охрой. Там я вновь услышал скрип шагов, похрустывание наста смерзшегося метана, перестук камней, медленно осыпавшихся со склона. Это был звучный, неспешный мир.

Работал я с воодушевлением. Когда прояснилась картина повреждений и поломок, стало понятно, что при свертывании в исходную форму, при острой нехватке времени, в интеллектуальных цепях, ответственных за обеспечение спецсвязи произошел сбой. Толком я в этом не очень-то разобрался — у меня даже сложилось впечатление, что интеллектуальные цепи стартового комплекса, ощущая резкий недостаток энергии, которая шла на создание защитного экрана, спасающего от обстрела архонтов, решили пожертвовать наименее важной своей составляющей — узлом связи. Важно было сохранить производственный потенциал — оборудование для удвоения и телепортации деталей, создания оболочек и энергетических машин, а также навигационный комплекс. Туда, к моему сожалению, меня не допустили, так что откуда прибыли гости и куда они направляются, я так и не смог определить.

Вся эта махина — или махины, не знаю! — ухитрились свернуться в три многотонных, размером в несколько десятков метров яйца. Или, как выражались ди, «оболочки».

Я занялся ремонтом и подготовкой станции к развертыванию. К моменту прибытия спасательной капсулы, схоронившейся на Земле, весь комплекс должен был развернуться и в считанные часы составить межзвездный корабль. По моему мнению, подозрительность фламатера и синклита не знали границ. Кто бы мог усидеть в засаде в течение шести с половиной миллионов лет? А если даже так, то вблизи базы обязательно обнаружились следы их пребывания. Ничего подобного следящие системы комплекса за этот срок не зафиксировали. «Вблизи» понималось как объем, в пределах которого ощущалось тяготение Сатурна. Естественно, до пороговой величины…

Вот и койс, облетавший планету по очень вытянутой орбите, не отметил никаких следов враждебной деятельности. На окраинах Солнечной системы царили покой и тишина. Понятно, засечь стартовый комплекс, место приземления фламатера, приводную станцию на Луне можно было только по всплеску активности, поэтому все эти части сидели тише воды, ниже травы. Но их противники?! Они должны были обмениваться информацией. Как там, возле желтой звезды, все тихо? Разве можно, не имея связи, организовать облаву, успеть развернуться из скрытого состояния? Одним словом, я не верил в существование врага, наша бригада могла работать спокойно, без оглядки на события миллионолетней давности. И все равно мысль о том, что в этих краях когда-то произошло космическое сражение, не давала мне покоя. Следы битвы должны были сохраниться на Гиперионе, седьмом спутнике Сатурна. Вот где стоило поискать! Тогда сразу бы многое стало понятно, и легенды, рассказываемые фламатером обрели весомость действительного события. Манила меня и поверхность Сатурна или то, что приблизительно можно было считать твердью. Как хотелось погрузиться в его атмосферу, глянуть изнутри на, вероятно, ослепительное зрелище — его кольца. Я тайно поговорил на эту тему с ковчегом, мы решили, что можем рискнуть. Жаль, что мне было запрещено даже мечтать об этом. Такой крюк — на Гиперион ли, к поверхности планеты ли, — как бы нарушал соразмерность моего задания, где четные «туда» и «обратно» иерархически согласовывались с работой внутри стартового комплекса. Правда, у меня была лазейка — в плане предусматривалось окно, точнее, два окна, для окончательной калибровки систем скафандра, однако заняться этим мне было позволено только в Поясе астероидов. Там, в скопище небесных камней легче и цель подобрать для окончательной доводки систем наведения и скрыть следы испытания оружия. Так что посещение Сатурна и любого его спутника, кроме Титана, исключалось.

Жаль! При моих теперешних возможностях я бы за несколько часов обернулся. Тем более нельзя же сутками сидеть в аппаратной и общаться с бездушным автоматом. Я замучился посекционно сличать характеристики, ковыряться в какой-то тухлой, дурно пахнущей слизи, которую ведрами заливал в особый автоклав-удвоитель — в нем по образцам воспроизводились твердые, по большей части, металлокерамические детали. Это было удивительное зрелище — предметы удваивались на глазах. Жесткие конструкции ди использовали куда реже, чем особые, всевозможных размеров полости, заполненные вязкой средой. Взвесь, в которой плавали крупные узлы, была чуточку пожиже. Под воздействием особых полей эта похлебка совершенно преображалась. Из подобной субстанции можно было лепить все, что угодно. Любая заложенная схема могла измениться в мгновение ока. В результате получалось изделие, совершенно непохожее на первоначальный предмет. Другими словами, подобный технический уровень позволял, например, на наших глазах превратить бульдозер в экскаватор. В буквальном смысле слова!.. Со всем его техническим оснащением, готовый к работе… Понятие «ремонт» относилось только к искусственным интеллектуальным цепям. Сами по себе взвесь и плавающие в ней узлы принципиально не могли выйти из строя. Всякий находящийся на грани поломки узел заменялся мгновенно. Удивительный материал!..

По окончанию работ на стартовом комплексе мне было предоставлено двое земных суток для отдыха. Даже было позволено в темное время побродить по поверхности Титана. Через несколько часов «Быстролетный» должен был закончить обследование прилегающего к Сатурну пространства. И я рискнул. Скафандр не посмел возражать…

Из песни слова не выкинешь! Нагулявшись между глыбами кольца, осмотрев щель Кассини, я по пологой параболе устремился к поверхности планеты. Намеревался пролететь по касательной… Прежде всего меня поразил удивительный серебристый блеск наиболее высоких перистых облаков. Чем ниже, тем гуще и слоистей залегала облачность. Ни радиолокационный, ни телепатический луч не мог её пробить. Скоро я потерялся в жуткой, буроватого оттенка, призрачной взвеси, мчавшейся с огромной скоростью. Только изредка в тучах появлялись широкие разрывы — так случилось, что меня вынесло в одно из таких окон, позволявших заглянуть вниз на десятки километров. Странные, причудливые, ячеистые шестигранники открылись передо мной. Немногочисленным стадом они проплывали далеко внизу. В следующее мгновение плотная аммиачная муть закрыла видимость. Ковчег напомнил, что давление нарастает, и я тут же с ускорением рванулся вверх. Промчался сквозь щель Кассини и за несколько десятков минут достиг орбиты Гипериона. Отступать было поздно, и на километровой высоте я облетел этот угловатый, скальный, неправильный шарик. Ничего примечательного не обнаружил, на это было глупо надеяться. Я едва удержался от искушения, чтобы не приземлиться на его поверхность и не расписаться где-нибудь лазерным лучиком: «Здесь были Вовик и Ковик, февраль 199… года». То-то будет потеха, когда полвека спустя сюда доберутся первые исследователи.

Смех смехом, но когда койс узнал о нашей экскурсии, о замеченных в атмосфере планеты шестиугольных структура, он буквально дара речи лишился. До самого Пояса астероидов твердил одно и тоже — он никак не ожидал от меня подобное легкомыслие. Уже после испытаний, когда я полностью обесточил ковчег на стрельбах по мелким астероидам, вернослужащий неожиданно напрочь замкнулся. Замолчал, как истукан! Более того, поставил ментальную защиту от проникновения в его нейронные цепи. Это было удивительно! Я пытался расшевелить его анекдотами, рассказами о женщинах…

Никакого ответа. Неожиданно я почувствовал себя замурованным внутри неживого механизма. Голос его потерял оттенки, стал насквозь информативен. Однажды после ночного отдыха я обнаружил, что исчезли украшавшие рубку бриллианты. Это навело меня на грустные размышления. Я энергично, как было предписано, принялся сканировать окружающее космическое пространство нигде никаких признаков проявления враждебной активности. В чем же дело? Скоро Земля ущербным с правого бока, голубоватым, с обширными серовато-белыми пежинами шаром подвисла на обзорном экране. До неё было рукой подать, тем не менее койс начал совершать сложные маневры, и мы ещё почти сутки, маскируясь под искусственный спутник, кружили возле родной планеты. В рубке уже который час стояла мертвая тишина. Ковчег был свернут в исходную оболочку и представлял из себя что-то похожее на большой рюкзак. «Быстролетный» перестал информировать меня о принимаемых решениях. Мне было неловко беспокоить его вопросами.

Приземлились мы у подножия сопки, до шлюза было топать метров сто. По глубокому снегу… Я растерялся, с некоторым недоумение оглядел стены рубки, потом дал команду открыть люк и выбрался наружу. На востоке светлело — чистая бирюзовая завесь висела над сопками, в той стороне лежала скованная льдом Брюнгаде. Прямо — долина Сейкимняна. Позади уже отчетливо читались стволы лиственниц в пойме Джормина. Было не так уж холодно что-то около минус двадцати. Я обнажил голову и глубоко вдохнул воздух Земли. Это было необычное состояние — мелькнула мысль, что мне впервые довелось ощутить всю сладость земного воздуха. Всей атмосферы. Теперь домом для меня являлась вся планета — не какое-то определенное место: село, город, округа, страна, но весь наш шарик. Даже высадившись на Южном полюсе мне следовало с благодарностью повелич(ть дзядов и домовых…

Я попытался вызвать фламатер, окликнуть синклит. Чужедальние боги словно в воду канули. Уже совсем посветлел купол неба, начали таять звезды, где-то ниже по течению печально взвыла волчица, а те, кого я в душе посчитал ровней, помалкивали.

— Серый волк! — неожиданно кто-то окликнул меня. Я резко обернулся. Одетая в шубу, песцовую шапку, модные сапожки, проваливаясь в снег, ко мне пробиралась Земфира. Ходьба давалась ей с трудом, но она была сильная, выносливая девушка. Золотистые волосы выбились из-под шапки, глаза обмерли от страха. Она слезливо всхлипывала и поочередно вытирала глаза то левой, то правой рукой.

— Что случилось? — воскликнул я.

— Не знаю.

В нескольких шагах от меня Земфира споткнулась, плашмя рухнула на снег и завыла в полный голос. Совсем по-звериному. Тотчас ей откликнулась волчья стая. Я бросился к ней, помог встать, заглянул в заплаканные глаза. На ресницах и бровях посверкивал снег.

Край солнца неожиданно вспрыгнул над седловиной, осветил её заплаканное лицо. Девушка зажмурилась, потом наконец вымолвила.

— Подняли ночью. Дали мысленную команду подготовиться к выходу на поверхность. Я была готова через несколько минут — ты знаешь, я всегда в форме. Приказали пройти в твой отсек. Захожу — в кресле эта шуба, ну, и все, что под ней. Сверху меховая шапка. Как отрезанная голова… Приказали — переодевайся. Я переоделась… Вот гады — обо всем позаботились, даже утепленные стельки в сапоги положили. Не забыли накормить. Потом коротко в шлюз! На волю марш! Я, как дура, послушалась. Вышла, отошла на положенное расстояние, села не пенек и жду. Вдруг среди ночи зарево, такое синтесивное, яркое сияние…

— Какое? — не понял я.

— Синтесивное.

— Может, интенсивное?

— А, плевать!

— Дальше? — потребовал я.

— Ну, это, интенсивное свечение. Я даже зажмурилась, а когда открыла глаза, уже ничего не было.

— Что значит ничего?

— Ну, свечения.

— А сопка?

— Все на месте — и сопка, и горы, и снега не растаяли, и кусты целы…

— Что ж, они взлетели?

— Не знаю, гора на месте. Слушай, — до неё внезапно дошло. — Если они улетели, что же со мной будет?

— Не знаю. Шерстью вновь обрастешь, лосихой станешь.

Она — в рев!

— Не хочу лосихой!..

— Ладно, успокойся. Что-нибудь придумаем. Не могли они вот так сразу взять и улететь. И что, никакого землетрясения, извержения вулкана?

— Ничегошеньки! Только яркий, жгучий свет. А тебе просили передать вот это, — она протянула волшебный пояс.

Я онемел. Это точно был он, я узнал его сразу. Живой, невредимый, с той же самой щербинкой на золотой бляшке, с редкими трещинками на покрытой обливной эмалью орнаменте. Готовый к употреблению… Выходит, я получил плату, выходит, мы в расчете? Свершилась мечта идиота? Стоит только нацепить этот предмет, перекувырнуться через голову, я вновь стану волком. Еще раз совершу кульбит и обрету наконец свою изначальную, человечью форму? Но зачем это мне сейчас? Цивилизованные ди так не поступают! Вот и Ковчег совсем обессилил, койс наотрез отказался хотя бы частично заправить его энергией.

Я загрустил — почему собственно не может быть? Они же оставили койс. В качестве премии? Тот же скафандр!.. Штучки-то любопытные во всех отношениях. То-то «Быстролетный» заткнулся на середине пути. Видимо, получил приказ и всю оставшуюся дорогу пережевывал его. Прощай, молодая койсиха, никогда не видать ему гурьбу койсят. Ладно, успокойся, только без истерики. Значит, сами испарились, а койс бросили? Он никогда не нарушит приказ.

Как-то все нескладно получилось! Посещение Сатурна, Гипериона, эта Земфира. Что мне с ней делать? «Просите и по заслугам воздастся», — таков, кажется был их ответ. Ребята, я готов покаяться! Немедленно!! Прямо здесь!..

Я поворотился к горе, вперил в сопку самый мощный, рожденный в глубине несогласной с приговором души, ясновидящий взгляд. Плотное каменное месиво… Порода, только порода, никакого намека на полость, на клейкую, вяжущую субстанцию, заключенную в непробиваемую упругую скорлупу. Как я был глуп, наивен, самонадеян, когда с такой силой рвался побывать «на боту звездного корабля». С какой же силой запечатала мне мозги эта гнусная литература вымысла, читанная мной в школьные годы! Вспомнился Рогулин, его вечная, терзающая душу попытка разгадать — за что? Кому это надо, чтобы человеку небо показалось с овчинку, а смерть — желанным выходом. На что руку поднял, Серый? На Промысел Божий?! Явил тебе лик посланец небес, а ты его хаять! Теперь жри снег, жри прах свой, посыпай голову пеплом, молись, взывай, бейся лбом о пень — это все человеческие деяния. Вряд ли они тронут непостижимые сердца синклита.

— Серый волк, — окликнула меня девушка. Я повернулся к ней — она отшатнулась, увидев мое залитое слезами лицо. Наконец мне удалось взять себя в руки.

— Одежонки мне никакой не оставили? — спросил я.

— Возле пенька. В корзине.

Койс по-прежнему помалкивал. Я глянул в его сторону, потом заковылял к редкой стайке лиственниц. Добрался до пенька, перебрал вещи в корзине, которую оставила в подземелье Каллиопа. Они вернули все в целости и сохранности — сувениров им не надо.

Я глянул вверх. Голубела высь, завесой отгораживая другую глубь, другие пространства и времена, другие расстояния и сроки. Все прошло, как с белых яблонь дым. Что мне оставалось? Только обнажиться, накинуть пояс, перекувырнуться через голову и обрести подлинную, волчью суть.

Я направился в сторону койса, очень не хотелось кувыркаться в присутствии биокопии, камнем повисшей у меня на шее.

Койс покорно отодвинул створку люка. Превращения и прочие манипуляции с одеждой я совершил механически. Выпрыгнул наружу — Земфира с перекошенным от страха лицом бросила бежать, но тут же увязла в снегу, заревела в полный голос. Должно быть, было чего пугаться — огромных размеров волк стоял возле летающей тарелки и держал в зубах корзинку с одеждой.

Я приблизился к девушке. В этот момент со звонким щелчком захлопнулась створка люка. «Быстролетный» — приятель и верный служака — воспарил над землей и брошенным вдаль камнем исчез за чередой сопок. Я на мгновение опешил, потом непроизвольно скакнул за ним. Койс преодолел километров триста и нырнул за хребет Черского. Там, наверное, свернулся яйцом и навечно ушел под землю.

Злобно рыча, я принялся разгребать вечные снега, где, как мне показалось, спрятался этот ублюдок. Я жаждал отыскать его, прихватить лапами, потребовать ответ — где его хозяева, что за комедию они разыграли со мной? Как они посмели?..

По склону покатила снежная лавина. Я бросался то к одной расщелине, то к другой, устраивал обвалы, грыз камень… В безумной попытке попытался взять штурмом небо, преодолеть слой атмосферы, выйти в космос взвился вверх. Я знал, где была спрятана приводная станция. Дайте срок, я и до стартового комплекса доберусь. В лепешку расшибусь, но узнаю — исчезли они или нет. Рухнул я на вершину горы Победа и скатился к подножию…

Опомнился к полдню. Похмелье было горьким. Долго сидел и выл, глядя на солнце. Подступило отчаяние, положение казалось безвыходным. Мысль о биокопии отрезвила меня — я глянул на свои израненные до крови лапы. Тело ныло — падение с такой высоты не прошло для меня даром. Ради чего? Чтобы несчастное существо без роду и племени замерзло в тайге? Ты просил сохранить ей жизнь, чтобы потом погубить? Такова цена твоему безумству, скачкам в небо?

Я побрел на юг. Нашел Земфиру в зарослях стланика — она лежала, свернувшись в клубок. Рядом стояла корзинка с вещами. Я с трудом растолкал её, попытался было растереть обмерзшие руки. Лапами это было несподручно. Кувырнуться здесь? Зачем? В человеческом обличьи я здесь к вечеру околею. Синклит все продумал заранее — и расплатился, и просьбу мою исполнил, и дал нам возможность сохранить жизнь. Я кое-как привел женщину в чувство, закинул на спину и скакнул на запад.

Часть III

Глава 1

Домой я вернулся спустя несколько дней после исчезновения фламатера. Первым делом доставил Земфиру к Василь Васильевичу, там мы её подлечили. Помогла Каллиопа — стоило наложить ей руки на обмороженные места, как Земфира уже к вечеру следующего дня поднялась, прилипла к окну и, потрясенная увиденным, начала допытываться — неужели двуногие, что расхаживают по лощинам, проложенным между многоэтажных сопок, тоже биокопии? Или они боги, как мы? Объясняться с ней я оставил Василь Васильевича, лешака нашего, а сам рысью устремился в заволжские чаши и там надежно спрятал скафандр. Обернувшись человеком, направился прямиком к Змею Огненному Волку.

Евгений Михайлович Неволин, работник одного из академических институтов, встретил меня холодно. Жестом, молча, пригласил войти. После смерти жены он так и жил холостяком в большой кооперативной квартире.

В начале сообщил, что отыскал адрес офицера МВД, тоже когда-то побывавшего в недрах горы. Теперь офицер на пенсии, тронулся умишком и, будучи неопасен для окружающих, превратился в городского дурачка. Ничего любопытного в его судьбе нет. Разве что его история может сослужить добрую службу тем, кто, испытав головокружения от встречи с тайной, теряют ощущение реальности, слишком много на себя берут. Это был камень в мой огород, однако теперь его местечковые упреки меня не задевали. Я понимал Змея, прямого потомка Даждьбога — он вырос с убеждением, что смысл жизни заключается в спасении человечества. Исполнение долга прежде всего! Конечно, в первом приближении это можно было считать истиной, но мне эта одежонка уже была тесна. Я готов был поспорить, постоять за себя, за свое будущее…

— А на других махнуть рукой? На обязательства, на предначертанное судьбой? На идеалы, в конце концов?.. — прищурившись, спросил он.

— В чем меня можно упрекнуть? Разве я позволил себе преступить заветы?

— Послушай, Володя, — ответил Змей Огненный Волк. — Я прекрасно понимаю, даже сочувствую, но надо смириться — их нет на Земле. Они исчезли. Каллиопа может подтвердить мои слова. Мы вдвоем просвечивали гору. Ничего, кроме обычного залегания пластов, нескольких подземных туннелей и полостей, не имеющих выхода на поверхность. Просвечивали дважды… Правда, ни с помощью воды, ни с помощью кореньев добраться до сердцевины нам не удалось. Сезон не тот и силенок не хватает, чтобы создать необходимое давление и просочиться между пластами. Однако общая аура местности подтверждает наш вывод.

— Но как же им удалось исчезнуть, не оставив никаких следов?

— Как исчезает мираж?

Я недоверчиво усмехнулся.

— Да, — уточнил Змей Огненный Волк, — я верю в их реальное существование. Глупо было бы отрицать очевидное! Но представь себе, что берега Джормина всего лишь сценическая площадка, где разыгрывалось представление, а режиссер или кукловод находится за многие сотни километров оттуда. Фламатер, исходя из каких-то собственных соображений просто-напросто перешел в другое измерение, сменил начало координат. Стоит ли объяснять, что с нашей точки зрения — это чудо, а с точки зрения ди всего-навсего технологический прием. Вот она, пропасть, что лежит между нами… До противоположного края рукой подать, а вот попробуй перепрыгни. Ничего враз в этом лучшем из миров не происходит. Придется попотеть, поработать.

— Вы считаете, что суть проблемы в техническом разрыве?

— Конечно, нет, — усмехнулся Евгений Михайлович. — Есть куда более важные отличия. Вот какой вопрос постоянно не дает мне покоя — отчего за все время сидения синклит не попытался создать расу, которая могла бы помочь ему выбраться из земной западни. Ему бы хватило нескольких тысячелетий, чтобы, например, здесь, в Якутии, заняться евгеникой и создать мощное государство, развить в нем науки, поднять культуру и, в конце концов, вывести особь, которой были бы по плечу ремонтные работы на Луне и Титане. Которая смотрела бы на подобное задание, как на исполнение священного долга перед ужасным и всемогущим божеством.

Я ничего не ответил. Фламатер не придпринимал подобных попыток, я был уверен в этом. Почему ди отказались от самых решительных мер воздействия на объективную реальность? Почему не воспользовались высокой целью, которая оправдывает всякое средство? Что бы не твердили о нравственном прогрессе homo sapiens, подобный ключик к отмыканию любой двери в неизвестное, по-прежнему лежал в потайном кармашке человечества. Большинство из нас готовы на все, тем более, когда аморальные методы оправдываются государственными интересами, обещанием будущей светлой жизни, религиозными предписаниями. Вот ещё одна пропасть, отделяющая нас, только что освободившихся от шерсти дикарей от ветхозаветного разумного чудовища…

Может, дело в бессмертии? Шесть с половиной миллионов лет по нашим меркам это бесконечность. Василь Васильевич — чудо природы, а для них это всего-навсего технология.

После долгой паузы Евгений Михайлович попросил.

— Ну-ка, расскажи мне о своем последнем полете. Все до мельчайших подробностей.

Я выложил ему все, что произошло в последние недели. Ничего не утаил, сообщил о рискованном рейде к поверхности Сатурна, о замеченных там ячеистых шестиугольных структурах…

Учитель сразу помрачнел.

— Теперь все понятно! Какое легкомыслие!..

— В чем легкомыслие?! — воскликнул я. — Я же не биокопия! Что же это за монастырь такой, в котором запрещено выглядывать за пределы кельи.

— Таков устав, ты был предупрежден об этом. Не знаю, как ты будешь объясняться с сонмом. Встреча и договор с фламатером открывали перед нами такие возможности прежде всего в понимании темных мест нашей истории…

— Ты имел связь с синклитом ди?

— Два раза они обращались ко мне за советом. Да-да, и по поводу тебя тоже. Я дал рекомендацию, поручился. Выходит, напрасно. Тебя не намного хватило. Ты ухватился за край тайны и уже посчитал дело сделанным, а ведь замысел был куда шире. Что же мы за хранители, если замкнемся только на сохранении прошлого и позабудем о будущем. Оно ведь тоже требует защиты. Наша раса выходит в космос, значит, мы, живая память земли и воды, заранее должны побеспокоиться о надежном обеспечении подобного мероприятия. Фламатер предоставил нам шанс воспитать хотя бы одного хранителя, способного одолевать свободное пространство. Со всеми необходимыми техническими атрибутами… И что же! Один из наших лучших бойцов позволили себе недопустимое легкомыслие!.. Понимаешь, нам необходимо заранее изучить сферу распространения homo sapiens, заготовить комплект преданий, отобрать будущих святых, заранее создать необходимую мифологию. Мы не имеем права допустить, чтобы покорение космоса и в самом деле стало покорением, высасыванием полезных ископаемых, поводом к звездным войнам. Обживать пространство — это значит очеловечивать его. Это значит создавать легенды как о Летучем Голландце, например. Накопить запас сюжетов, на основе которых будут написаны книги, поставлены фильмы, нарисованы картины. Весь этот ряд должен быть подготовлен заранее, он должен соответствовать нашим представлениям о самих себе и в какой-то мере реальной действительности. Более того, расширять их! Иначе мы скатимся на уровень агрессивных ублюдков, получивших в руки гравитационное оружие. Едва ступив за пределы земной атмосферы, ты уже подпал под власть своеволия. Или недомыслия… Володя, помнишь цечешище? Оно было рождено на планете Цны. Так вот, Сатурн и есть эта самая Цны. Скопище всякой мерзости, когда-то дальний форпост архонтов. И клянусь, я не могу теперь поручиться, что передо мной сидит прежний Серый волк, верный и храбрый хранитель…

Я был поражен.

— Значит…

— Ничего не значит! — повысил голос Змей Огненный Волк. — Общаясь с фламатером, мы многое поняли в стратегии архонтов. Придет час, и нам придется принять с ними бой. Возможно здесь, на Земле. Да-да, в этом содоме, среди войн, бедствий, эпидемий и катастроф. В нашем распоряжении пока только один вид оружия — это миф. Слово! Только оно!.. Это единственное, что нас объединяет. Звездные технологии нам пока не доступны. Вот почему нам следует сохранять выдержку, собирать информацию, не торопить события, не рваться раньше срока в Галактический синклит. У нас нет права на ошибку в определении целей, поэтому в среде хранителей не может быть изначально! — ни тайных интриг, ни обуянных гордыней чудотворцев. Нет среди нас соглядатаев, греховодников, корыстолюбцев, не может быть в наших рядах секретной службы, полиции нравов. Все держится исключительно на доверии, на способности улавливать ауру родственного сознания. Вот почему я вынужден предостеречь тебя — не пытайся понять, почему они улетели. Не зацикливайся на этом. Пойми, их пути неисповедимы. Бессмысленно копаться в причинах, искать разгадку. Смирись и попытайся исправить зло, привнесенное тобой в мир.

Я удивленно глянул на него, хотел возразить, но он жестом остановил меня.

— Да-да! Кто халатно отнесся к сохранению чудесного пояса? Сколько бичуры с его помощью прорвалось в наше трехмерное пространство? Кто должен заняться её уничтожением? Вот он, оселок, на котором поверяется вера, значимость для общего дела. Ты — работник ценный, честность твою, храбрость, готовность до конца сражаться с бесовщиной никто сомнению не подвергает. И твое право на свободный выбор никем не оспаривается. Твое стремление связать свою судьбу с фламатером никем не может быть оспорено. Но человек волен только в первом шаге, последующие совершаются по необходимости. Принимаешь ли ты на себя часть вины за то, что творится вокруг или нет — вот в чем суть проблемы. Только не надо бить себя в грудь, каяться, посыпать голову пеплом… Не доглядел, проморгал, увеличил количество зла в мире? Будь любезен исправить! Разыскать этих насытившихся энергией подземных тварей, загнать их в пекло — разве это не твоя прямая обязанность?

Я угрюмо смотрел в окно. День темнел на глазах. Сумерки подбирались нехотя, исподтишка, прикрываясь светом вспыхнувших уличных фонарей. Что я мог возразить? Воскликнуть — помыслы мои чисты! Слышал я подобные оправдания. И не раз…

Я поднялся.

— Хорошо. Вы мне адресок того пенсионера, что побывал в недрах сопки, не дадите?

— Пожалуйста. Добрюха Борис Петрович. Огородная, 16…

До дома я добрался поздно — явился с корзиной грибов. Купил на московском рынке несколько упаковок шампиньонов. С ними и переступил порог. Все равно встреча оказалась нерадостной. Без прежнего огонька.

Да, два раза заходила Вероника Ерофеева, передавала весточки. Да, очень ждала. Ты исчез так неожиданно… Да, старший сдал зимнюю сессию на «отлично». Сейчас он в институте… У младшего конфликт с учителем черчения. Тот буквально взъелся на мальчика и вкатил тройки в первой и во второй четвертях. Ладно, в первой, но за что во второй? В декабре состоялась городская олимпиада по черчению, нашего мальчика учитель включил в школьную команду. Мальчик занял второе место в своей возрастной группе, но за четверть ему все равно была выставлена тройка. Я не выдержала, пошла в школу — дорогие педагоги, как же так? Вообще-то следовало сходить отцу… Учитель нервничает, этаким петушком наскакивает — у него в журнале, мол, сплошь удовлетворительные оценки. Я посмотрела на директора — та хотя бы застыдилась, пообещала разобраться. На работе тоже тревожная обстановка, все ждут сокращения штатов. После твоего отъезда кот совсем о рук отбился лезет в ведро для мусора, по занавескам лазает, орет по ночам.

Свежесть впечатлений первых дней быстро сменилась сосущим, не дающим покоя томлением. Жизнь час от часу пустела. К тому же за эти полгода стремительно изменились нравы и далеко не в лучшую сторону. Граждане все больше и больше теряли почву под ногами. Внезапно рухнул рубль, и бывшие строители светлого будущего вдруг обнаружили, что они нищие. У меня, по крайней мере, был запас мелких бриллиантов, которые по дружбе намял и огранил «Быстролетный». Где он теперь? Продать их через Дороти не составляло труда, так что хотя бы на первое время я обеспечил семью «зелеными».

Пришлось поговорить с Лапсиком — улучил момент, когда мы остались дома вдвоем. Накинул пояс, обернулся волком — у кота сразу шерсть дыбом, однако скоро признал, успокоился, сел напротив.

— Что ж, ты, брат? — спросил я его. — Занавески рвешь, суешь нос в грязное ведро? Тебя плохо кормят?

— Тоска смертная, Серый, — ответил кот. — Во двор не выпускают… Я мышиный выводок под корень вывел, ведро как раз возле их лаза стоит. Нет-нет, и заглянешь, вдруг что-нибудь ценное выбросили. Знаешь, волчара, как на волю хочется. Скоро весна. Еще февраль на улице, а на сердце давно апрель.

— Ладно, вылазку я тебе организую. Потом мыться. И без разговорчиков!.. Дедушка, что днем и ночью по цепи ходит, интересуется, как там любезный внучок? Что мне ему ответить? Что внучок занавески рвет?

Расположились мы возле зеркала. Иной раз я заглядывал в него. Удивительная была картина! Сидят исполинский волчище, уши под потолок, напротив пушистый белый кот и помуркивают по очереди. А то матерый зверь поглаживает кота по спинке.

Меня ждала работа — Дороти закончила очередной роман. Он вышел в Штатах и теперь я с утра до ночи работал над переводом. Грустные мысли навевали на меня эти страницы, особенно те главы, в которых рассказывалось о событиях, случившихся на Земле шесть миллионов лет назад. Теперь я был знаком со всеми обстоятельствами пребывания неведомых пришельцев из галактики Трубы и с согласия Дороти взял на себя смелость переписать отдельные места, где излагалась история возникновения рода благородных бисклаваретов. Пусть хотя бы в такой форме люди узнают, что творилось на нашей планете в ту далекую эпоху, когда воды Атлантики прорвали Гибралтарский перешеек и затопили Средиземноморскую впадину. Не давал покоя и разговор со Змеем Огненным Волком. Время от времени я поглаживал наколку, намертво врезавшуюся в руку — вот они циферблаты! Теперь я знал, какой из них показывал лунное время, какой земное — второго часового пояса, а какой цифеблат фиксировал бег минут на Титане. Девять других ещё хранили тайну. Оставалось только верить, что очередь познакомиться с ними поближе ещё не подошла. Эта убежденность скрашивала тоску. Легко Евгению Михайловичу с патриарших высот рассуждать о предопределенности, смирении, о необходимости прекратить поиски и забыть о фламатере. Я относился к немногим человеческим существам, которым посчастливилось увидеть разом всю звездную сферу. Небо было вокруг: над головой, под ногами!.. Неутоленная ярость всякий раз охватывала меня, когда в морозные зимние ночи я вместе с котом, посадив его к себе на загривок, забирался в глухомань и с вершины обширного, заваленного снегом холма или с обрывистого берегового откоса вглядывался в четкий, прописанный тысячелетиями, рисунок созвездий. Находясь в недрах волшебной горы, я выучил его на зубок. Цепочка моих следов осталась на Луне — когда-то время затянет их лунной пылью? Я был знаком с дьявольским Сатурном, с царствующим Юпитером, побывал в гостях у Титана. Теперь мне предлагали купить телескоп и заняться изучением светил с помощью оптического стекла? Попытаться открыть новый астероид или неизвестную науке комету?.. Хороший совет! Но невыполнимый… После того, как довелось поездить на новенькой «мерседес», трудно удовлетвориться трехколесным велосипедом. Так уж устроен человек, а я являлся человеком, таким же чувствительным, взбалмошным, безумным, как и все мои собратья. Во время подобных прогулок особенно разительной представлялась мне пропасть, отделявшая нас от цивилизации Ди. У меня в руках остался скафандр, но я не мог оживить его и, по совету Неволина, мне следовало сдать на хранение сонму эту яйцеобразную, обтянутую чем-то маслянистым, на ощупь напоминающим яловую кожу, массу. Те запрячут скафандр где-нибудь в горных пещерах Южной Америки, чтобы через несколько тысячелетий какой-нибудь счастливчик-археолог обнаружил ещё одну «загадку» цивилизации древних инков.

Спасибо за совет! В любом случае я сам попытаюсь отыскать фламатер…

Поглаживая браслет, я время от времени вспоминал Рогулина. Он в очередной раз обменял квартиру и переехал в другой город. Там его следы затерялись…

Глава 2

Спустя две недели я собрался в поездку — решил посетить Бориса Петровича Добрюху и попытаться с его помощью нащупать тропку в недра волшебной горы. Может, он до сих пор каким-нибудь образом поддерживает связь с фламатером. Электричка на Владимир отходила заполночь, и я зашел в гости в Василь Васильевичу. Фавн, увидев меня, обрадовался, однако по дрожащему голоску, слезкам, копившимся в уголках глаз, мне сразу стало понятно, что семейная жизнь у него не очень-то налаживается.

— Нужен мне этот старый баран! — заявила биокопия. — Все колени облобызал, колготок не напасешься, а документы до сих пор не может добыть. Ты тоже меня бросил, Серый, но я не в обиде — спасибо, что извлек из подземелья. Я уж сама как-нибудь устроюсь.

— Устроится! Эта устроится!.. — плаксиво подтвердил Василь Васильевич. — Ты её, шлёндру, только сегодня дома застал, а так трое суток неизвестно где ночевала.

— Это ты, козел вонючий, домом называешь? Свою однокомнатную хибару?! Обнаглел, папаша. Ты не переживай, съеду я от тебя, как только мужика подходящего найду. С моей… — она пошлепала себя по ширинке на джинсах, не пропадешь. Я ещё в Америке миллионера какого-нибудь подхвачу.

— Ты хоть знаешь, где эта Америка? Тебе, Земфира, учиться надо, сказал я.

— Чему? Все, что в этом вашем вонючем бардаке надо знать, я уже знаю. А умею и того больше. Ты, Серый, сам дал мне первый урок.

— Вот только этого не надо, — возразил я. — Виноватых искать, ссылаться на обстоятельства. Ты же креститься собиралась. В церковь хватит смелости пойти? Не струсишь?..

Я тайно надеялся, что она испугается. Может, в подобном создании заложена какая-нибудь бесовская червоточина, которая не позволит ей пройти обряд крещения? Тем самым и на фламатер, и на синклит была бы брошена тень. Сознаюсь — после услышанного о судьбе Рогулина мне бы стало легче, однако биокопия с радостью ухватилась за эту идею. Назвала её «свежаком», а «свежак» и «долбежку» она любила.

Василь Васильевич только руками развел.

— Лосиха и есть лосиха! Как ты выражаешься?!

— Зато все понятно, — огрызнулась она. — Я — девушка простая, не из куриных окорочков слепленная. Родственники мои по лесу бегают. Кто, кроме меня самой, обо мне позаботится. Спасибо вам за милость, но в этой халупе я жить не намерена.

Я засмеялся — женщина всегда остается женщиной, из чего ты её не слепи: из ребра, из глины, из мяса. Биокопия бровью не повела, только добавила.

— Я уже устроилась в коммерческую палатку, побольше кандидата наук буду зарабатывать. Будут бабки — и документы появятся. Все будет.

Что ж, за неё можно было не беспокоиться — она не пропадет. Уже уходя, я услышал, как биокопия приказала.

— Давай-ка, друг милый, баюшки. Болтать сил больше нет.

В коридоре, не в силах справиться с любопытством, я поинтересовался у вышедшего провожать меня Василь Васильевича.

— Значит, она и тобой не брезгует?

— Каждую ноченьку безжалостно терзает, — вздохнул фавн. — Сил больше нет.

Я вытаращил на него глаза.

— У тебя нет сил?!

Тот промолчал, опустил голову, а биокопия, направлявшаяся в ванну, сказала:

— Будет знать, как моих сестричек и прочую лесную родню мучить. Надо же, греховодник старый, беременную зайчиху Пелагею и ту трахнул. Сам хвалился.

— Дурак же ты! — не выдержал я. — Язык за зубами держать надо. Теперь отрабатывай.

___________

В Гусь-Хрустальный я прибыл автобусом из Владимира и первым делом отправился по указанному Неволиным адресу.

Жил мой товарищ по несчастью на окраине в собственном доме, в самом конце кривого переулка. Изба-пятистенка выглядела угрюмо, обездоленно, на одном из окон оторвался ставень, стекла присыпаны пылью — видно, их годами не мыли. Наглухо зарос палисадник. Наклонились вереи, и створки деревянных ворот ребрами легли на землю. Что-то то подсказало мне, что спешить с визитом в это мрачное логово не следует. Для начала я решил расспросить соседей, что за человек Борис Петрович Добрюха и настолько ли он дур(н, насколько прикидывается. Я представился страховым агентом. Никто, оказывается, придурком его не считал — так объяснил сосед-пенсионер. Случается, находит на Бориса Петрович — это да. Бродить начинает, вышагивает и вышагивает, сутками шляется по городу. Словно что-то ищет. Но чтобы, как наш местный дурачок Ванька Грозный — ни-ни! Мужик самостоятельный, что починить, бабы к нему несут. Копейку любит. Скопидом, каких свет не видывал — это да. Что ни найдет, все во двор тащит. Плюшкин, так сказать, местного масштаба. Вот избу привести в порядок, вокруг дома территорию почистить, до этого руки не доходят. Денег, говорит, нет, а у самого в подполе мешки долларов хранятся. Наверняка… По причине жадности в рот спиртного не берет.

Я мог быть спокоен — такой человек браслет не упустит.

— На здоровье не жалуется?

— Побойтесь Бога! Как огурчик — это да.

— В последнее время Борис Петрович никуда не отлучался?

— Бога побойтесь! Вчера его видел.

Можно было возвращаться. Одно только не давало покоя — если такая колоритная фигура как Добрюха считается в этом городке вполне нормальным, дай Бог, каждому, человеком, чем же мог среди местных жителей прославиться Ванька Грозный?

— Да что вы! — замахал на меня руками пенсионер. — Он же по городу с цепью через плечо разгуливает. И толстая, должен сказать, подлюка, как якорная. Метра четыре длиной…

Тут спорить было не о чем — цепь в четыре метра длиной была весомым доказательством придури. По дороге на вокзал, откуда отправлялись автобусы на Владимир, выбравшись из лабиринта проулков на окраине, я никак не мог избавиться от сосущего ощущения недосказанности. Все-таки стоило взглянуть на человека, который случайно вляпался в нашу общую тайну. Может, он помнит какие-нибудь детали — действительно, жадность и любовь к одиночеству никак не позволяют причислить человека к придуркам. В противном случае все мы в той или иной степени придурки.

Но как отыскать Добрюху в городе? Эта задача представлялась мне неразрешимой. Оставалось положиться на удачу.

Мне не пришлось петлять, мучительно прикидывать, где бы я мог встретить совершенно незнакомого мне человека: на рынке, в магазине, на улице… На удивление легко я наткнулся на него, словно некая подспудно указующая стрелка вела меня. Заметив на пути «шайбу» — круглую, собранную из металлических листов пивную, заглянул освежиться кружкой пивка и сразу узнал его — даже не удивился, что узнал, потом только сообразил, что представительный старик, приткнувшмйся в углу за круглым, покрытым голубым пластиком столом, мне кого-то нестерпимо напоминает… Был он высок, очень широк в плечах, редкие седые волосы аккуратно зачесаны на пробор, губы яркие, цветущие. Нос крупный — такой обычно в пивных называют «рубильником». Правда, в его облике чего-то отчаянно не доставало. Ага, бороды! Этакой окладистой, по грудь, лопаты!.. Нимб тоже можно было подвесить. Рядом со мной, в пивной города Гусь-Хрустальный, стоял дед, с которым мне довелось встретиться в Нонгакане прошлым летом. Это был он, бог-кулинар, испекший на костре незабываемого вкуса хариусов.

Скоро я убедился, что ветеран сильно заблуждался насчет трезвого образа жизни своего соседа. Возможно, дело было в том, что степень опьянения все понимают по-разному. Сколько в него не вливай, Борис Добрюха не дрогнет. Даже не покачнется. Это я точно говорю.

Я занял место за его столиком и, улучив момент, когда сосед потянувшись обнажил запястье, на котором отчетливо заиграла знакомая наколка, — спросил.

— Браслет не продадите?

Он угрюмо глянул на меня.

— Тебе его вместе с кистью вручить?

— Зачем с кистью, — усмехнулся я, — Часы можно снять, — я показал ему свою наколку.

Он бросил на меня беглый взгляд, допил пиво и, ни слова не говоря, направился к выходу. Я, дождавшись, когда он выйдет из пивной, последовал за ним.

Так мы прошли весь город, добрались до его подворья. Он в калитку, и я в калитку. Он на веранду, я за ним. Уже в комнате, темной, пропитанной запахом пыли, Добрюха глухо спросил.

— Что надо? Зачем явился?..

Я пожал плечами.

— Хочешь купить? — он прищурился. — Пожалуйста, только я дорого возьму. За все заплатишь.

— Это что-то новенькое, — ответил я. — За что же я должен платить, если, как и вы, случайно провалился в подземелье. Вас тоже встретил случайно. Отошел от стойки — гляжу, возле мужика свободное место. Вы в этот момент за солью потянулись. Я как увидел наколку, едва кружку не выронил. Ну, думаю, ещё один, попавшийся на крючок. Слушайте, вы соображаете, о чем я толкую? А то, может, вы у «хозяина» этой живописью обзавелись?

— Понимаю, не дурак. Ты что, из блатных? Шпана какая-нибудь, на легкие хлеба в Якутию подался?

— Нет, срок тянуть не доводилось. Вы, папаша, сняли бы свой браслет. Доказали бы, что мы с тобой об одном и том же толкуем.

— Ишь ты, настырный какой, — усмехнулся Борис Петрович и действительно легко стянул с запястья звездные часы.

— Доволен? Дальше что?

— Дальше? — переспросил я. — Дальше выпить можно.

— Я не пью.

— Как знаешь, папаша. Я думал, мы не первые встречные, хотя и знакомы никогда не были. Но если нас угораздило…

— Ты не понимаешь! — неожиданно страстно воскликнул он. — Ты даже представить не можешь, какое это великое счастье! Это надежда! Я в неё верю — и точка! — в глазах Добрюхи вспыхнул неземной свет.

Теперь он ни капельки не напоминал прежнего угрюмого бирюка.

— Сначала я тоже сомневался. Руки на себя хотел наложить, потом догадался — это же испытание! Это закалка воли, выдержки, верности убеждениям. Не-е, — он погрозил мне пальцем, — нас так просто не возьмешь. Мы зрим в корень. Думаешь, все было напрасно? Думаешь, труд не станет владыкой мира? Шалишь, брат! Звездная машина послана нам в помощь. Наши братья говорят: «Ждите, мы придем, встанем плечом к плечу». Тогда посмотрим, чья возьмет.

Я опешил. Он, заметив мое удивление, заторопился.

— Пойдем, пойдем… Я вижу, ты — брат! Пойдем, кое-что покажу.

Он направился в другую комнату, поднял крышку, ведущую в подпол, и, махнув мне рукой, начал спускаться по приставной лестнице. Поколебавшись, я последовал за ним. Мужик он был грузный, кулачищи с маленькие дыни, к тому же малость не в себе. А в подполе, наверное, тесно?.. Не развернешься. Однако отступать было поздно.

К моему удивлению, подземное убежище оказалось достаточно просторным. Пол и стены выложены кирпичом, в углу стеллаж, на верхнюю полку которого был водружен небольшой сейф. Понизу — полные мешки, аккуратно завязанные у горловины. Один мешок, правда, был наполовину пуст, хотя и в него доступ был перекрыт плотно затянутой тесьмой.

— Как я был глуп! Как наивен! — с прежней страстью продолжал выкрикивать Добрюха. Он держал в руках зажженную керосиновую лампу. — Ведь это же прямое указание держаться. Крепить дух… А-а, — он в сердцах махнул рукой, потом уже более спокойно продолжил. — С прииска бежали два зека. Нас бросили в тайгу с приказом поймать и вернуть к месту заключения. Меня и двух салажат с Северного Кавказа доставили в Нонгакан — слыхал, небось?

Я кивнул. Он продолжил.

— Организовали мы засаду — все, как положено. По очереди на пост выходили, контролировали единственную тропку, ведущую в поселок Кобюме. День проходит, второй — рации у нас нет, припасы на исходе. Отправился я на охоту и, чтобы не привлекать внимания, решил перевалить через сопки и выйти к Джормину. Иду распадком, вдруг — р-раз и в яму. Что я тебе рассказываю, сам, небось, также провалился.

Я опять кивнул.

— Ох, голова непутевая, как я сначала перепугался, а потом, когда скумекал что к чему, сообразил — надо срочно доложить начальству. Так они же, эти голоса, не выпускают! Всего измерили! Проходит месяц, другой вдруг заявляют: «Капитан Добрюха, вы свободны! Можете идти». — Меня даже в краску бросило. Куда же мне идти, меня уже давным-давно без вести пропавшим числят. Или того хуже — дезертиром. Нет, говорю, так не пойдет. А то, что я у вас здесь столько времени корячился, да вы меня всего измерили — это что, ни гроша не стоит? Ладно, будь по-твоему, говорят… Затем провал. Очнулся в госпитале — оказалось, что нашел меня сторож-якут. Я, мол, память потерял, ударился головой о камень — пока туда-сюда, пока вертолет прилетел, пока меня врачи всего обследовали… Эх, что вспоминать! Как только я о чужаках рапорт написал, уволили вчистую. Пенсия мизерная. Приехал на родину злой, как черт, — плюнь на меня, шипеть начну. На руке этот проклятый браслет, в кармане пятак. Я тогда на него внимания не обратил. Повесил костюм в шкаф, начал жизнь налаживать, а самого все сомнение грызет — за что же со мной так? Службу нес честно, думал, добью срок, вернусь с приличными деньгами, а оно вон как вышло.

Как-то раз сунулся в шкаф — гляжу, в лакированных ботинках полно пятаков. Ну, монета такая, доперестроечная…

— Знаю, — сказал я.

— Меня любопытство взяло, — продолжил Добрюха, — как они туда попали? Решил проследить. Стал по карманам пиджака шарить и нашел в одном целую горсть монет. Тут и припомнил тот давешний разговор, что в подземной камере состоялся. Разложил все пятаки на подоконнике, утром оглядел свою коллекцию — что за чудеса! Один пятак удвоился, словно монетой разродился. Решил, что это — существенная деталь для науки, и тут же смекнул-вспомнил, как мой рапорт насчет фламатера приняли. Где я тогда оказался? Нет, думаю, не на того напали. Мне этот пятак вручен, мне им и пользоваться. Невелика ценность, но по тем деньгам, если поднакопить, большая сумма могла набежать.

Он вздохнул.

— Вот так предал идеалы, за что понес суровое, но справедливое наказание. Сначала Гайдар шибанул, отпустил цены, потом деньги поменяли, а у меня уже несколько мешков монеты. Я туда-сюда — никто их в таком количестве не берет, а тот родоначальник-пятак все штампует и штампует. Я свой браслет и так, и этак крутил, хотел связаться с фламатером — мол, замените монету. Пришлите новую, достоинством хотя бы в пятьдесят рублей. Инфляцию тоже надо учитывать. Пятьдесят рублей, конечно, мелочишка, но хоть принимают. Никакого ответа. Горько мне стало, решил, что нет справедливости на белом свете, потом как будто светом озарило. Понял я, — его глаза наполнились вдохновением, указательный палец был поднят вверх, — что меня испытывают насчет крепкости убеждений. Я ведь до какого маразма докатился хотел пару мешков во Вторцветмет сдать. Мне там смехотворную сумму предложили, а сами в Прибалтику цветные металлы вагонами загоняют. И по приличной цене. Все-таки одумался. Вот ты прикинь, — Добрюха прищурился, на его лице появилось плутовато-загадочное выражение. — Такой колосс и пятак вручил. Ведь это же неспроста?

Я пожал плечами.

— Конечно, неспроста, — сам себе ответил Добрюха. — Ведь это же намек. Держись, Борис Петрович, храни ценности. Они тебе ещё понадобятся. Вернутся прежние времена, и снова зашуршат по рукам наши советские рубли. В метро можно будет за пятачок пройти. Наступят светлые дни. Тому порукой… — он не договорил и потыкал пальцем в потолок.

Я едва не присел на стоявший рядом мешок. Вовремя опомнился — разве можно давить задом священные реликвии! Как посмотрит на это вернослужащий Борис Добрюха.

— И вот эта штука, — он многозначительно указал на татуировку.

— Ты бы, товарищ, попытался вызвать его ещё раз, — подбодрил я Бориса Петровича. — Может, он какие-нибудь указания даст, поможет? Скажет, держитесь, ребята, победа близка.

— Пробовал. Молчит… — ответил Добрюха.

— Значит, срок не вышел.

— Может, и так, — согласился тот.

Возвращаясь домой, глядя в окно автобуса, я размышлял о том невероятном чутье, с каким фламатер выбирал подарки для гостей. Он не терял времени даром и дотошно изучил наш человеческий род. Чужак ни в чем никому не отказывал. Добрюхе на пятак не поскупился, Рогулину открыл будущее, мне выделил биокопию. И всех в качестве премии наградил воспоминаниями. По заслугам… Может, поэтому мы и не любим богов? Яростно поклоняемся, бьемся лбами об пол, взываем, молимся — и в то же время ненавидим их, всемогущих, всевидящих.

Хорошо, что чужак покинул нас. Доброго пути! Он, как говорится, слишком много знал…

Не прошло и недели после возвращения, как мне позвонил Василь Васильевич.

— С девочкой беда! — с ходу выложил он. — Третий день сидит дома, нос боится на улицу высунуть. В фирме, в которую она устроилась продавщицей на лоток, случилась какая-то неприятная история. Она твердит, что её собираются похитить и потребовать за неё выкуп.

— Василь Васильевич, — вздохнул я, — у кого выкуп брать? Кто за неё платить будет? Ее родственники в лесу бродят. Документов нет. Неужели ты сам не можешь навестить этих доморощенных коммерсантов и разобраться? Явился бы к ним в истинном своем обличии, заверещал бы по-звериному. Уверен, все её страхи сразу рукой сняло.

— Так-то оно так, Серый, я бы не стал тебя беспокоить, если бы не одно обстоятельство. Генеральный директор этого самого акционерного общества в разговоре с ней обронил странную фразу — что б, говорит, твой лешак в это дело не путался!

Я помолчал, похмыкал, потом спросил.

— Так и сказал — лешак?

— То-то и оно. Что характерно в смысле, как они могли узнать?

— Земфира не могла проболтаться?

— Я её в свои служебные дела не посвящаю. Должен сказать — девка дремучая-я!.. Далеко пойдет.

— Ладно, о биокопии потом. Странной, однако, осведомленностью страдает этот генеральный директор. Тебе придется посетить эту контору. Котом бродячим обернись, мышкой… Затаись, послушай. Земфиру немедленно спрячь, из дома не выпускай, предупреди Георгия, он вроде совсем поправился. Ну, и все остальные мероприятия по тревоге.

— Сделаю.

Неделю от фавна не было никаких вестей. Я весь извелся в ожидании. Наконец он позвонил.

— Седлай коней, Серый волк, — объявил он. — У них там логово. Буквально кишмя кишат.

— Наши крестники? — недоверчиво спросил я. — Из Мещеры?

— Выходит так. Все сходится: дата регистрации, начало деятельности. Скажу более, никто раньше с этой группировкой дела не имел, никто не может сказать, откуда они взялись. Занимаются вымогательством, грабят «челноков» обложили данью некоторых коммерсантов. Безжалостны, откровенно тупы… Главаря — он же генеральный директор — кличут Бес. По косвенным сведениям, у них в руках уже крутятся огромные суммы.

— Надо за ними повнимательнее понаблюдать. Глаз с них не спускай, дело не терпит отлагательств. Первое, узнай, кому из местных они наступили на хвост. Второе, где их лежка. Третье, как бы нам собрать их всех вместе. Можно, конечно, взять языка, но лучше этого не делать. Стоит им только почуять, что я близко, расползутся, как тараканы, а их надо кончать разом.

После разговора с фавном, я тут же, на ночь глядя, отправился в Москву и нагрянул к Георгию. Было что-то около двух часов ночи, однако нельзя было терять ни минуты. Георгий, высокий, грузный, в полосатом халате, открыл дверь. Увидев меня, зевнул и осуждающе глянул.

— До утра нельзя было подождать? В кои веки жену дома дождался, и сразу гости…

— Хватит зевать, — прервал я его, — пора меч точить. Как он у тебя, не заржавел?

Услышав последние новости, его и Каллиопы благодушное недовольство, как рукой сняло. Скоро в гостиную заглянул Джордж — он по обмену теперь учился в Московском университете.

Обсудив положение, мы наметили примерный план действий, куда первым пунктом была включена зарядка моего чудесного скафандра.

— Жора у нас физик, вот пускай и разберется с этой диковинкой. Я оставлю тебе все коды. Флам ухитрялся загонять в него столько энергии, что нам и не снилось. Далее, пора подключать Джорджа, уже не мальчик.

Юноша с угрюмым видом слушал нашу беседу. В ответ на мое последнее замечание от заявил.

— В ваших кровавых акциях я участие принимать не намерен. Зло порождает зло. Это бесперспективный путь.

— Молодо-зелено, — вздохнул отец.

Каллиопа промолчала.

— По-твоему, пусть они продолжают поганить землю?

— Этот казуистический вопрос вечен, — сказал Джордж, — Я не знаю на него ответа. Но и ваш — это не более, чем видимость. Я не намерен своими поступками увеличивать количество зла в мире. Мы не имеем права распоряжаться чужими жизнями, в какой бы форме они не существовали. На том буду стоять!

— Послушай, — обратился я к нему. — Вот краткий перечень их подвигов: Семенов М.И., руководитель ремонтно-строительного кооператива. Был замучен до смерти, на теле следы ожогов утюгом, к половым органам подводился ток. Убит после того, как внес требуемую сумму в пятнадцать тысяч долларов США.

Две челночницы были ограблены, лишились всех товаров, за которыми летали в Турцию. Причина — на несколько минут задержались с уплатой дани. Ограблены после уплаты требуемой суммы. Петрищева С.А. была изнасилована тут же, на кладбище, за то, что пригрозила обратиться в милицию. В изнасиловании принимал участие работник органов внутренних дел. У старшей потерпевшей трое детей, у Петрищевой двое. Для поездки в Турцию они продали часть вещей и заняли крупную сумму денег.

Матросова А.И., работница «Союзпечати». Была сожжена в своей палатке…

Я не буду продолжать список. Хочу заметить, Джордж, как ни крути, но в этой ситуации речь идет не о твоем отношении к жизни, не о мировоззрении вопрос касается твоей человеческой сути. Теперь ты не можешь утверждать, что не знаешь, с кем имеешь дело. Защитить людей от нечисти, от безжалостных убийц — наш долг. Не нами он взвален на наши плечи, не нам его скидывать. Свобода выбора — ты должен согласиться — всего лишь способ проявить свою подлинную природу. Показать, чего ты стоишь. Тебе самому придется отвечать на вопрос, кто ты есть? Потомок Тараниса, Одина и Перуна или дерзкий юнец, поставивший свое разумение выше мудрости наших отцов. От себя добавлю — Юрий, они рвутся к власти. У них уже много денег. Они беспощадны, над ними распростерта тень Гагтунгра. Когда они добьются своего, чью мифологию ты будешь собирать? Уверен — не нашу. И вряд ли тебе доверят этим заниматься, потому что с этого начинается переписывание истории.

— Кровь рождает кровь… — глухо ответил Джордж.

— Тебя никто не заставляет проливать то, что ты называешь их кровью. У них нет крови, они наполнены болотной жижей. И сумеешь ли ты выпустить ее? Отец хоть раз доверил тебе волшебный меч?

Он промолчал.

В этот момент зазвонил телефон. Это был Василь Васильевич.

— Чую их возле дома. Уже под дверью, под дверью шебуршатся. Боюсь, мне не совладать. Земфира столовым ножом вооружилась. Говорит — не дамся!

— Эх, надо было её на дачу отвезти! Ладно, до рассвета продержишься? Уже недолго, седьмой час утра.

— Наложил заклятья на дверь и окна, но ничего утверждать не могу.

Я молча взглянул на Доротею.

— До утра оберегу, — после короткого молчания пообещала она.

— Потом, может, Джордж приведет её сюда?

Маленькая некрасивая женщина на мгновение обрела свой подлинный облик — гневная, испепеляющая взглядом богиня! — и вновь обернулась человеком.

— Ну, Серый! — костяшками пальцев она постучала по столешнице. — Знала бы я, какую шутку ты со мной сыграешь, я бы эту тварь за версту обегала.

— Послушай, Вероника, — подал голос Георгий. — Мне надоела твоя глупая ревность. Неужели ты считаешь, что я способен променять примитивную копию на подлинник?

— Причем здесь ты, — усмехнулась она. — Я боюсь за Джорджа.

Юноша вспыхнул.

— Мама, неужели ты считаешь, что я настолько туп, что не могу понять разницу между лосихой-перевертышем и разумной приличной девушкой из хорошей семьи.

— Ах, Джордж, ты ещё так молод, — вздохнула мать.

— Ну как? — вновь спросил я. — Везем её сюда или нет? Ваньку-Джона пока тоже не надо в детский сад водить. Эта девица за ним присмотрит.

Глава 3

Утром, доставив девушку на квартиру Георгия, я отправился к своему школьному другу. Его племянник как раз являлся одним из тех «крутых» парней, которым прищемила хвост болотная бичура, выползшая из Мещеры. Я попросил друга договориться о встрече.

Молодой человек сразу повел себя разумно — мне не пришлось оборачиваться волком и рявкать на него. Мы поговорили как партнеры. Первую мою просьбу — добыть настоящие документы для биокопии он взялся исполнить. Сказал, что дело трудное и взаимное. И почесал палец о палец. Со своей стороны я пообещал утихомирить Беса. Он скептически оглядел меня, пожал плечами, потом ответил: «Мужик, ты сам сказал». Кроме того, он пообещал снабдить меня необходимыми сведениями.

С помощью наружного наблюдения, дополненного полученной информацией, было установлено, что нечисть начала охоту за небольшим придорожным кафе у въезда в Москву. Они сняли в аренду расположенный по соседству большой участок земли. Дело оставалось за малым — убедить коллектив, приватизировавший кафе, убраться оттуда подобру-поздорову.

К середине марта в в бывшей общепитовской точке остался только директор предприятия, он же повар, и его жена буфетчица. Все остальные благоразумно уволились, продав свои паи. С директором несколько раз беседовали, но он продолжал упрямиться. То ли от природы был такой несообразительный, то ли надеялся выторговать более выгодные условия — не знаю. Может, был глуп от рождения — я много раз внушал ему мысль о том, что с этими молодчиками добром не договоришься. Он даже мысленно упирался, все надеялся вырвать у них лишний миллион.

Однажды я откровенно, один на один, поговорил с ним на эту тему.

— Язык они у тебя вырвут. Вместе с головой, — доказывал я.

Убеждал, чтобы завтра он не являлся на работу. Пусть отдохнет с женой. Если жизнь ему дорога. Директор начал ломаться — мол, он никому не может доверить ключи от внутренних помещений. Пришлось уже целенаправленно, с помощью находившейся в зале Каллиопы, внушить ему, что собственная шкура дороже ключей. Тем более склада с ворованной водкой, которой он отоваривался у проезжающих мимо, приторговывающих сомнительным спиртным шоферов.

Я бы не позволил себе этого микроскопического отступления от наших древних традиций, но место было очень удобное, достаточно тихое. Неподалеку березовая рощица, там можно казнь свершить. К тому же эта забегаловка была таким лакомым кусочком, что я был уверен — после подписания необходимых бумаг директору не жить.

За день до начала операции Георгий позвонил мне и признался, что с подзарядкой скафандра у него ничего не получилось. «Хитрая штучка, этот твой ковчег, — признался он. — Я его даже развернуть не могу. Знаешь, я бы хотел всерьез заняться этой вещицей». — «Только тихо». - предупредил я. «Можешь не беспокоиться. У нас сейчас половина сотрудников на работу на ходит, аппаратура простаивает… Придется тебе обойтись поясом».

Эта новость испортила мне настроение, хотя, если признаться, ничего другого я и не ожидал. Слишком разительно отличался технический уровень ди от нашего нынешнего состояния. Я и сам постоянно тренировался в телепатической области — цель моя была овладеть способностью помимо чудесного пояса научиться переходить в другую ипостась. Занятия с фламатером убедили меня, что это возможно, однако в одиночку, в прежних обыденных — условиях, у меня ничего не получалось. Тяготила зависимость от пояса. Все эти кувырки, заклинания теперь казались каким-то допотопным, тяжеловесным и даже немного смешным ритуалом.

С утра Доротея наложила заклятье на меч-кладенец, благословила мужа, сама обернулась белой пушистой кошкой, и все мы, включая Джорджа, которому была придана личина директора ресторана, и биокопии, изображавшей буфетчицу, — отправились на пригородное шоссе.

Добравшись до места, мы с Георгием, одетым в длиннополый плащ на меховой подкладке и отложным воротником — на голове шляпа с невысокой тульей — вышли из машины, обменялись взглядом с Василь Васильевичем, сидевшем в своем «жигуленке», прошли в зал и заняли столик. В течение получаса мы мысленно выживали посетителей. Наконец, когда кафе опустело, я забрал ключи у директора, проводил его с женой с черного хода, посадил Джорджа в тесном закутке, изображавшем кабинет руководителя, и вновь вернулся в зал. Биокопия, совершенно освоившись, уже заняла место на раздаче. Белая кошка прошмыгнула в зал, где умещалось пять столиков, устроилась на коленях у Георгия. Тот принялся ласково почесывать её за ухом.

Скоро явились гости — трое парней, коротко стриженные, с налитыми загривками, в кожаных куртках. С оружием — это мы установили сразу. Что ж, пускай популяют… Не обращая на нас внимания, они сразу прошли в коридор, и через несколько минут растерянный сынок Каллиопы вышел в зал.

— Я, как и было условленно, все подписал, — сообщил Джордж. — Они предложили мне убираться вместе с моей шлюхой.

— Иди в машину, — приказал я. — Захвати с собой Земфиру. Отгони машину в поселок, поставь где-нибудь в проулке. Ждите нас.

Я встал, скинул куртку, перекувырнулся в коридоре и направился в директорский кабинет. Через фанерную дверь было слышно, как один из гостей объяснял по телефону, что все в порядке, заведенье очищено, можно подъезжать. Я постоял, потом, как только разговор закончился, на задних лапах вошел в кабинет.

Опять же лапой затворив дверь, рыкнул так, что стекла задрожали.

— Что, голуби, узнали?

Они съежились на глазах. Не знаю, от неожиданности или от страха. Опали куртки, обвисли штанины, лица в миг почернели. Двумерные мерзкие мурины — вот кто они были. Более ничего… Первого я пришиб сразу, второго пришлось выковыривать из-под табуретки. Прихватив зубами, я осторожно выволок его в общий зал.

Увидав над головой блистающий клинок, он заверещал и издал отвратительное зловоние.

Между тем Джордж, ещё не успевший покинуть кафе и пораженный до глубины души, долго смотрел на бисово созданье, омрачающее своим присутствием землю.

Я взял эфиопа за воротник — он повис в воздухе, подтянув к телу короткие ручки и ножки — показал юноше и спросил.

— Этих, что ли, кровь ты не решался пролить? Сидели бы у себя в стекле, кто бы их тронул. Не-ет, Земфиру им подавай, частную собственность. Зачем девица вам нужна была?

— Бес учуял, вы где-то рядом бродите. Хотел выкуп за неё содрать, плаксиво ответил мурин. — Пояс чудесный…

— Он меня совсем за дурака считает? — удивился я. — Вы же, получив пояс, тут же пришибли бы её.