Наш новый капрал, молодой маляр, - человек совсем другого склада. Он сам работает слишком много, а приказывает неохотно. В перерыве, скрываясь в ближайшем кустарнике, мы обнаруживаем, что он с маленькой черной Библией в руках сидит там же, отвернувшись от всего мира.
Это одна из экологических задач, которые мы решаем, – поиск зон повышенного риска… Выполняем заказы учреждений, промышленных предприятий, частных лиц… На крупных предприятиях под Самарой и Москвой мы исследовали планировку кабинетов руководителей (директоров, главных инженеров). Люди прислушались к нашим рекомендациям и сразу почувствовали себя лучше. Это не случайно, ведь геопатогенные зоны оказывают на человека очень сильное воздействие…\"
Поначалу все проводят свободное время в трактире. Там есть совсем юная девушка, не слишком красивая, но по-крестьянски естественное и живое существо, полное интереса к другим языкам. \"Hur?\" 1 - спрашивает она, и мы напрасно стараемся угадать, что это значит. \"Hur или Hur?\" - говорит она, и чем больше стараемся мы уклониться от ответа, тем настойчивее она требует его. Она уже знает некоторые немецкие слова и по-детски радуется новым. И ее крохотная мать, которая сидит здесь же и вяжет, тоже не знает, что значит это слово. Она услышала его вчера от солдат, уверяет она.
Операторы биолокации проводят экологические работы, определяя источники и интенсивность загрязнения наземных и подземных вод, почвы. Подобные исследования по сути своей вполне обычны, хотя и выполняются с помощью экзотичного, можно сказать, метода.
1 Шлюха (нем., искаж.).
Пробуждение: часом раньше, часом позже... Каждый раз сидишь, тупо, по-звериному таращась сквозь разорванный сон на знакомые, но, в сущности, такие чужие лица. И всякий раз снова кажется, что все это привиделось во сне.
В некоторых же случаях применение биолокации и ее результаты – или сообщения об этих результатах – могут вызвать не только изумление, но и недоумение. Так, кандидат геолого-минералогических наук Ю. Кононов в статье «Снова о Туринской плащанице и не только о ней» (Наука и религия. 1990. № 11) утверждал: «Опытами Т. П. Решетниковой (киевская группа комиссии биолокации) доказано, что биополе человека, которое относят к слабым видам энергии, оказывается способно изменять процесс релаксации (ослабления) протонов при ядерном магнитном резонансе, а также… вызывать взаимопревращения химических элементов в биологических объектах». В этом случае вызывает сомнение не только сам факт психического воздействия на элементарные частицы, но и возможность посредством биолокации уловить подобные тончайшие явления микромира.
\"Началось! - говорят они. - Началось!..\"
Мы складываем свои вещи, стягиваем одеяла ремнем, и все это в полусне, в полусне берешь винтовку, в полусне готовишься отдать свою жизнь. И вот мы уже тяжело шагаем между ночными виноградниками, между белесыми в свете луны каменными стенками вниз к машинам с уже включенными моторами. В каске с винтовкой, вещевым мешком и противогазом мы трясемся в машинах. Час ночи. Значит, была тревога.
В той же статье говорилось: «Мы решили установить, обладает ли фотография плащаницы биолокационным эффектом… Эффект был зарегистрирован работами нескольких операторов». Причем обследовали они копию весьма посредственного качества из газеты. Вывод же исследователи сделали довольно странный. Оказывается, не имеет значения, чем пользоваться – оригиналом или копией: «Интенсивность биолокационноге эффекта… при этом практически совпадает». Но ведь оригинал они не изучали вовсе! (Странно уже то, что сама по себе фотография служила объектом биолокации, выступая в роли «заместителя» оригинала.)
\"Началось\", - повторяет кто-то...
Никакого ответа. Только с разных сторон раздаются приказы, помощники водителей сигналят фонариками и прыгают в машины. И когда мы снова просыпаемся от толчка, грузовики грохочут уже по узкой деревенской улице.
Возможно, по фотографии в определенных случаях можно установить состояние человека на тот момент, когда производился снимок. Но как она может сообщить о том, что случилось с человеком позже? Вообще, что означает биолокационный эффект по отношению к фотографии? Какие могут исходить из нее излучения? Может быть, оператор на основе зрительных впечатлений бессознательно строит какие-то догадки? Или он с помощью фотоснимка «настраивается» на некие информационные сигналы, поступающие от человека?
По-видимому, из этой гипотезы исходят те биолокаторы, которые работают с фотографиями. Хотя и в этом случае возникают непростые вопросы, удовлетворительный ответ на которые вряд ли возможен…
Но не вверх к Сен-Готарду. А где еще можно тут проехать, кто его знает? Снова и снова исчезает весь мир, и луна, и война; и каска клонится вниз, пока не стукнется о винтовку, зажатую в промерзших кулаках. Если бы хоть удалось вспомнить, какой видел сон...
На несколько минут задерживаемся около незнакомых домов; вся деревня спит. Нашим колоннам следует увеличить дистанцию. Одно из ближайших окон внезапно отворяется, молодая черноволосая тессинка, не слишком красивая, машет нам рукой.
Часть пятая
Рывком, едва не столкнув нас с лафетов, грузовики трогаются. И вот мы прибыли, узкий проселок, все бросились к канатам. \"Первый-второй! раздается в ночи. - Первый-второй, первый-второй!\" Мы не первые, не последние, спотыкаясь, хватаемся за колючую проволоку и слизываем теплую кровь с рук. Как только орудия установлены на козлах, достаем ножи и режем ветки, а когда все необходимое для маскировки сделано, еще до рассвета докладываем, что к стрельбам готовы.
ИСТОРИИ ИЗ ПОЧТОВОГО ЯЩИКА
А пока мы лежим, замаскировавшись и дожидаясь завтрака, болотная мошкара пожирает наши лица и руки, не давая забыться сном без сновидений.
ВЕЩИ ВОКРУГ НАС – ЖИВЫЕ
Вот и петухи запели.
И в час, когда дома вздрагиваешь от звона будильника, мы покидаем позицию. А на широкую и плоскую долину неожиданно и великолепно, словно пучок стеклянных копий, падают первые лучи солнца.
Я на одной и той же пишущей машинке работаю вот уже пятнадцать лет. Привыкла к ней, как к частице самой себя. И стоит кому-либо в мое отсутствие «постучать» на ней, я узнаю об этом сразу же, сделав буквально несколько ударов по клавишам. Как? Не знаю, но буквально ощущаю, что моя машинка побывала под чужими руками; она мне об этом «рассказывает»… Как-то иначе себя ведет, у нее другой звук, другая мягкость при движении каретки, другая упругость клавишей, от нее как будто веет другим духом. А проходит какое-то время, она «приходит» в себя и становится снова только моей, привычной, даже – родной.
Похоже, слухи о том, что нас повезут в Юру, забыты. Вокруг возникают все новые признаки домашнего обустройства. Наш капитан приказывает сколотить скамейки, чтобы мы не ели, прислонившись к деревьям, а столяр даже сооружает складную подставку для газет, какие бывают в лучших трактирах. Вскоре мы находим и дорогу в скрытую от глаз кухню. Рядом, в общем зале, весь вечер снуют взад и вперед две тощие тессинки, им явно кажется подозрительным бросающееся в глаза кроткое и степенное поведение наглых вторженцев на кухне.
Вера Климова, машинистка
Преследовали мы этим какую-то тайную цель?
Думаю, что да. Если хочешь сидеть у пылающего камина - глинтвейн на огне, сыр на железном вертеле, - будь наготове.
Но брожение умов продолжается, некоторые говорят сегодня о трех или пяти годах войны, а назавтра утверждают, что на следующей неделе мы будем дома. Есть среди нас один только человек, который не хочет обманываться: дочитав последнюю газету, он, не говоря ни слова, поднялся наверх к парикмахеру и возвратился с наголо обритым черепом.
Пять миллионов в день стоит содержание нашей армии. И миллион в день стоят наши калеки и сумасшедшие!.. Мы сидим на лугу, а молодой врач, подвижный тессинец, пугает нас венерическими болезнями. Он преподносит все весьма недвусмысленно, весьма развязно, и что, пожалуй, самое лучшее - об остротах своих он позаботился заранее и потому имеет преимущество перед своими слушателями, оставляя на их долю удручающую серьезность.
Мой альт – старый, хороший инструмент – живое существо. У меня есть двойной футляр, в котором я в поездках вожу не только альт, но и скрипку. Так вот, альту это не нравится. Он несколько дней на меня обижается за это, я это ощущаю и по звучанию и руками и еще как-то необъяснимо.
С письмом в кармане и кульком винограда в руке я решил пройтись. Примерно в получасе ходьбы от деревни вдоль дороги стоит множество низеньких каменных стенок, на них можно сидеть или лежать на спине. Снова, как в первый вечер, застрекотали сверчки. Невозможно поверить, что еще и недели не прошло с тех пор. Каждый раз мы слышим это хрупкое дрожание, этот стрекот над полями или болотами, где плавают молочно-белые осенние туманы, а из ясного пространства, высоко-высоко над страстными шумами земли, на нас уставились звезды, безмолвные и стеклянные.
В том, что пропадет часть вещей, не поместившихся в ранец, можно найти и хорошие стороны. Сколько всего, еще вчера казавшегося таким важным, оставлено позади. Но всегда и везде, что бы ни случилось, нам остается одно-единственное неотъемлемое достояние - память о близких и вера в то, что благополучие нашей внешней жизни зависит от благополучия жизни внутренней, что человеческое сердце всегда истинней так называемого великого события, для которого, как знать, мы тоже серые схемы, оно размалывает, размывает их, а может быть, израсходует и бросит на обочине военной дороги.
Юрий Башмет, музыкант
Едва мы вновь установили орудия, как принялись за изучение ручного пулемета. Существует просто радость владения оружием, и тут не может устоять даже самый ярый противник войны, - с этим ничего не поделаешь. \"Замечательно, - говорят они, поднимаясь с земли, и тут же добавляют: Насколько это можно сказать об оружии!\"
В маленькие противотанковые пушки мы просто влюблены. Стремительно, как пожарная команда, проносятся они иногда по нашей деревне. Ребенок ли это говорит в мужчине, или воин, не знаю. Или просто ремесленник, способный восторгаться при виде оси с неподвижной подвеской колес. Или все это вместе. И здесь, когда мы отрабатываем приемы смены ствола у легкого пулемета и подсчитываем, сколько времени потребуется для этого, то откуда что берется, усердие и тщеславие у нас такое, словно нет парней кровожаднее нас среди всех, кого сейчас держат под ружьем.
У меня с компьютером сложились довольно интересные отношения. Стоит мне даже недолго поработать на другом, стоящем в том же кабинете или в совершенно другом, он об этом каким-то образом узнает и… ревнует, дает мне об этом понять: едва заметно капризничает, работает чуть медленнее, как бы неохотно, намекает на то, что может дать сбой или ошибиться. Мне приходится с ним мысленно разговаривать приблизительно так: «Ну ладно, дружище, прости, я тебя люблю больше других; работать на другом пришлось просто по необходимости…» И это его успокаивает, он меня «прощает» и дальше работает, как обычно, прекрасно.
Впрочем, сразу после этого, во время строевой подготовки, меня вызвал капитан; большинству из нас он еще совсем незнаком, но, приветствуя нас, по-мужски кратко, как своих товарищей, он произвел превосходное впечатление.
Лаврентий Рожков, программист
К сожалению, это впечатление не оказалось взаимным!.. Я хуже всех солдат на плацу - вот как получается. Ни умения, ни желания, ни сообразительности. И так далее... Ему тоже жмут тяжелые ботинки, но сейчас речь идет о других вещах, гораздо более важных...
Я спрашиваю, дозволено ли мне ответить.
Нет.
Для людей моего типа, в случае если дело примет серьезный оборот, найдутся особые места! - добавляет он.
Моей «Волге» уже более двадцати лет, старенькая, битая, перебранная мною уже е сотню раз до винтика. Ее бы уже пора и на свалку, но другой нет, а эта бегает помаленьку. И вот что интересно: сажусь за руль в хорошем настроении – и она ведет себя как-то бодро, весело, легко и быстро слушается меня, порой даже, как мне кажется, реагирует на дорожную ситуацию или на мое желание раньше, чем я начинаю переключаться или рулить, угадывает мои намерения. Но стоит мне сесть за руль в дурном настроении или оно испортится у меня уже в дороге, как моя «старушка» тут же ощущает это и ведет себя под стать мне: занудствует, капризничает, а то и вовсе возьмет и заглохнет совершенно без технических причин. Я даже не пытаюсь ее ремонтировать; просто посижу, помолчу, успокоюсь, послушаю веселую музыку (за это время и она успокоится), включаю зажигание, и она заводится мгновенно, едем дальше. Она прекрасно реагирует на мое состояние, я в этом уже давно не сомневаюсь.
Затем он оставил меня в покое.
Вечером, перед тем как разойтись, меня вызвали снова; теперь, с глазу на глаз, мне можно было отвечать.
Виталий Колдунов, офицер запаса
Но, собственно говоря, что?
Можно было признать - по стойке \"смирно\", - что действительно осознал свою ошибку. Иначе почему бы задели тебя эти слова? Для мечтаний времени больше нет, и такая ошибка могла стоить нам жизни. И даже больше, чем жизни. Я это знаю. Я как раз думал об этом. Может случиться, например, что тебе в двадцать пять лет придется снова сесть за парту, чтобы наверстать упущенное. Только ты обрел настоящую, уважаемую во всем мире почтенную профессию и уже продвинулся в ней, как одним прекрасным утром отправляешься в лес, чтобы привезти первые стройные деревца-подпорки, и тут, словно нарочно...
Рассказать ему об этом?
Вечером, на посту, от одного солдата несет шнапсом, да так, что запах чувствуешь прежде, чем видишь его самого. Ясное дело, он будет стоять на посту, заявляет он. И чем больше стараются его утихомирить, тем громче твердит он это. \"Пусть только сунутся, - говорит он, - затвором щелк, и стреляю. Да пусть хоть сам полковник\". Он сюда не в игрушки играть пришел. А если что не так, отправьте его домой, только немедленно... Затвором щелк, и стреляю!
У меня с телевизором не сложились отношения буквально с первых дней в нашей семье. Во-первых, я вообще был против этого чертова ящика в квартире. Во-вторых, купила его жена, и я уже увидел его и не обрадовался, но стерпел. В-третьих, как-то был дома один, включил его, а он поработал минут десять нормально, потом вдруг зарябил, замелькал… Я подошел и, «как учили», грохнул до нему кулаком. Он вообще отключился. Я его в сердцах матом угостил, выключил. Пришла жена. Я ей ничего не сказал. Она включила его – заработал! Прекрасно заработал! И при ней даже не мигнул ни разу. Только она вышла на кухню – отключился. Я к жене, говорю: «Купила хлам – не работает». Вернулись в гостиную, жена ему говорит: «Ну что, мой хороший, что с тобой?» Щелкнула, включила, заработал. И вот так он себя ведет уже десять лет: меня терпеть не может и не скрывает этого, а жену мою – любит и при ней работает, как новый, сволочь.
На посту за него, разумеется, придется стоять другому. (Даже если его это оскорбляет.)
Сергей Логвиненко, водитель автобуса
Снова и снова кто-нибудь взрывается. Ни с того ни с сего. Все это надувательство и обман. Все это придумано специально ради ущемления его драгоценной персоны, придумано каким-то безымянным обществом каких-то отъявленных мерзавцев.
\"Может быть, кто-то хочет мне возразить?\"
Только не спорить с ним.
Не знаю, как «вообще», но у меня в частности был случай, который не выходит из памяти по сей день, хотя минуло уже более четверти века. Я тогда служил летчиком первого класса, офицером. К нам в часть пришли новые машины «МиГ-16». Серийно испытанные, проверенные, но для нас – новые, поэтому мой вылет на нем был как бы испытательным. Взлетел нормально, поманеврировал на малых высотах, на средних, вышел на близкую к пределу – все хорошо. Стал маневрировать, и – раз! Двигатель заглох. Запускаю – молчит. Второй раз молчит. Третий – молчит! Мне уже командует руководитель полета: покинуть машину. А мне жалко: новенькая, первый вылет; я – ас и на глазах у всего полка грохну такую прелесть? Запускаю в четвертый раз, все – падает. Мне катапультироваться – раз плюнуть. И тут я ей говорю: «Ну, голубушка, ну дава-ай! Я – спасусь, а ты-то, такая красивая, новенькая, сильная, тебе же летать и летать, чего ж гибнуть-то зря?! Ну, да-ва-ай! Спасемся вместе». И уже на свой страх и риск запускаю двигатель в последний раз. И – заработал! Вывел я новенький «МиГ» из падения, выровнял, плавненько так посадил его… Вылез – мокрый, силы – на нуле, сознание – как во сне, а душа – поет! Потом писал, рассказывал, объяснял все, кроме того, как «уговорил» машину завестись, как убедил ее в том, что она хорошая и ей долгая жизнь суждена. И никому я ее уже не отдал, так на ней весь ее «жизненный путь» и пролетал, зная, что она меня тогда поняла, что мы с нею подружились навсегда.
\"То-то же!\" - говорит он и продолжает курить.
Ответ или деловое разъяснение действует как вода на зажигательную бомбу: брызги летят во все стороны. Только не спорить. Молчание - песок. И спустя некоторое время, как известно, любую зажигательную бомбу можно удалить наипростейшим совком.
Иван Задорожный, полковник в отставке
Вчера, в субботу, мы ходили мыться на речку. Пока еще, при такой температуре, это возможно. Как только первый вошел в воду, отважились и остальные, и плакали в быстрых, бурных волнах. Некоторые из нас, разумеется, сослались на свою любимую нужду, чтобы вылезти на берег до того, как схватит судорога. Но тем не менее это было замечательно. И наверное, последний раз в этом году. После купания мы оценили солнце и нам разрешили еще часа два порезвиться на песчаных отмелях. Большинство из нас было в костюме Адама, так как посылки из дому еще не прибыли; хорошо, что нас видели только птицы.
Сегодня воскресенье, мы свободны с одиннадцати до трех, но есть приказ - не выходить за пределы трех наших деревень.
Я – мотогонщик, приходится гонять самые разные машины, привыкнуть к ним или узнать характер, приноровиться к нему или подчинить, как живого коня, порой не успеваешь. Но что я всегда успеваю, так это «огладить» своего железного коня и тихонько (чтобы другие моего голоса не слышали) уговорить его, как-то задобрить, что ли. Ну что говорю?
Мы пишем письма...
Мы играем в шары...
Мы снова сидим у реки...
Похлопываю, поглаживаю, ощупываю и шепчу: «Привет, дружище, давай знакомиться; нам с тобой такое предстоит. Ты уж помоги мне, давай вместе сделаем это нелегкое дело. Я буду к тебе внимателен и заботлив, а ты уж не подведи меня…» Вот что-то такое и бормочу. Понимает ли? Ну совершенно точно я этого утверждать не могу, но втайне верю, что понимает. Раньше, когда я этого не делал, случалось всякое, и высоких результатов я не добивался, а стал разговаривать – результаты сразу выросли и происшествий стало меньше. Вот и думайте, как хотите, а я знаю, – меня моя машина понимает и помогает.
Мы снова там и смакуем минуты, каждый свои, как виноградины, ягоду за ягодой. Тепло еще полно воспоминаний о лете, мы даже вспотели. Только лучи не колят больше. Словно у них отломились острия. Теперь они мягкие, тающие, растекаются по лбу и векам, легкая золотая нежность. И везде замечаешь только то, что приподнимает действительность, - колдовство последнего раза.
Зачем читать книгу?
Валентин Васильев, мастер спорта
Зачем снова играть в карты?
Рука случайно легла на сухой корень, сверху кожу уже несколько минут пригревает тихое солнце - сладостное, маленькое, пылающее, безграничное наслаждение, а снизу, в ладони, ощущаешь тень, влажность, прохладу, смерть...
Это осень. Кому не случалось подумать: прожить бы всю нашу жизнь, как этот день, как великое, одно-единственное долгое прощание... бродить и не задерживаться нигде, бродить из города в город, от цели к цели, от человека к человеку, бродить, нигде не задерживаясь, даже там, где любишь, где охотно остался бы, даже там, где разобьется сердце, если пойдешь дальше... И не ждать будущего, а настоящее воспринимать как вечно преходящее... И так целую жизнь... завоевывать, чтобы потерять, и вечно идти дальше, от прощания к прощанию...
О, если бы душа обладала такой энергией!
Иногда кажется, ты сможешь, вот в такой день смог бы, и, вероятно, поэтому из всех времен года каждая осень снова и снова глубоко захватывает нас.
Я живу на двенадцатом этаже, но с первого на свой один никогда не езжу; если есть попутчики все в порядке, еду. Один – никогда. Дело в том, что наш лифт мне мстит. Мы въехали в этот дом, когда мне было 12 лет, и я в лифте шкодил: на стенках писал, стопорил двери, выламывал микрофоны, сжигал кнопки вызова и даже иногда мочился в кабине. И вот однажды вошел в лифт, двери закрылись, а с места лифт не двинулся и не открылся. Меня из кабины шесть часов специалисты вызволяли и не могли понять, в чем причина, что заело. Вытащили. Но я тогда еще не понял «намека», и на следующее утро поехал со своего этажа на первый. Застрял между двенадцатым и одиннадцатым опять на четыре часа. Вызволили меня опять, и после этого полгода вообще в лифт не совался. Вошел с попутчиками, они на восьмом этаже вышли, я поехал дальше и опять застрял между одиннадцатым и двенадцатым. Все, после этого случая я уже понял, что лифт мне мстит за все мои мальчишеские проделки над ним. Вот уже четыре года я домой и из дому хожу только пешком, опасаясь, что лифт меня еще не забыл и обязательно накажет, окажись я в кабине один.
Весна - это становление, не что иное, как становление...
Лето - особое состояние, лежишь под зеленым деревом, жуешь травинку и слушаешь треск и жужжание в траве, видишь дрожание в горячей синеве, и тихие облака, белые и упругие, висят над землей, словно гипсовые, и не спрашиваешь, что было, что будет. Лето, оно спешит, у него нет времени. Лето, оно бесспорно, оно как счастье в любви, оно изобилие, покоящееся в себе самом, оно здесь - и словно нельзя иначе.
А. Н., Москва
Как непохожа на него осень!
Посмотри, как полон золота воздух, гляди - не наглядишься досыта, а когда подует ветерок, он принесет с собой прохладу, чуть большую, чем мы ожидали, словно внезапный испуг: здесь все переход, движение и время, созревание и увядание - прощание. Я люблю осень, ибо она задает основной тон нашему существованию, как ни одно другое время года.
Мы снова смакуем минуты, и словно дуновение вдруг проносится над полями и лесами, что так волшебно примиряет пылающие краски, высвобождает мир из тупой застылости, освещая его еще раз сиянием на голубоватом фоне, который мы только смутно предугадываем, - быть может, это темное и холодное ничто. И мы не спрашиваем больше, наслаждение это или страдание. Это жизнь, и этого достаточно. Это мгновение, и этого довольно. Это всего лишь, всегда и снова, откровение через прощание.
Как раз в эти дни много хлопот мне доставляло письмо по поводу моих дел: необходимо было получить причитавшиеся мне деньги за готовую к печати и неизвестно где застрявшую работу. Ее появление этой осенью мне посулили так же величественно, как обещает крестьянин урожай со своей сливы, на которую он вполне полагается.
Надо мной, может, кто и посмеется, а все же скажу: вот закручиваю осенью банки с огурцами, кабачками, морковью, помидорами (я много закручиваю, на две семьи) и всякий раз каждую баночку прямо в голос уговариваю: «Ну ты моя хорошая, ты ж моя красивая, ты ж моя новенькая, держись, не кисни, не открывайся, не взрывайся, до самой весны стой…» Ласково так, беспрерывно и уговариваю, как молитву читаю. Если кто чем отвлечет, перестаю уговаривать-упрашивать, хоть все снова начинай – обязательно откроется, я такую банку – неуговоренную, поближе ставлю и в первую очередь открываю, раньше всех других. Уговоренные – держатся до весны, ничто в них не закисает, а те, что неуговоренные – обязательно хлопнут, я это уже сколько раз замечала. Понимают они просьбу или нет, не знаю, а вот факт могу подтвердить.
Я приготовился написать:
Анна Федотова, домохозяйка
\"Вследствие того, что...\"
Сегодня, на воскресной утренней поверке, меня снова вызвал капитан. Что бы это значило? Расстегнута ли пуговица, не на месте пряжка или перекручен ремень? Может быть, мой вещевой мешок не на той стороне? Ничего хорошего я не ждал. Капитан скомандовал мне \"вольно\" и сказал, что нужно завести дневник нашей пограничной службы. Каждый день во время учений в моем распоряжении будет час, а также пишущая машинка защитного цвета.
\"Вследствие того, что...\"
Обещание и долг и в самом деле подобны нашей тени: под каждым фонарем, мимо которого мы проходим, она снова нагоняет нас.
Ой, знаете, компьютеры – такая норовистая штука… Когда у нас в сберкассе установили первую машину, она была покладистая, терпеливая, сговорчивая. Но – «устарела», поставили новую марку. Но этот попался какой-то зануда. Лето, душновато всем, а он выдает на экран: «Мне жарко. Отдых пять минут»… А тут пенсионеры в очереди жужжат. Ждем. Нервничаем. Включился. Через пару часов – то же самое. Жарко ему! Мы стали вслух переговариваться, возмущаться, так он стал «потеть» уже через час, то есть стал нам назло отдыхать. Мы уже – в бешенстве. Тогда этот мерзавец заявляет: «Профилактика – 2 часа!» Благо, уже минут за сорок до закрытия Сбербанка. Ну все операции прекратили, народ кое-как успокоили. А заведующей заявили: мы с этим типом работать не будем, меняй его. Сменили, у этого – нормальный характер, мы с ним дружим.
Элла Воскобойникоеа, контролер Сбербанка
Мы все больше и больше привыкаем к противогазам. Они становятся словно частью нас самих. Вчера в старом сарае за деревней мы смогли убедиться в этом. Небольшими группками мы заходили в помещение, наполненное отравляющим газом, стояли там несколько минут, и ничего не случалось, легкая щекотка и все. Но стоило слегка оттянуть резину пальцем, и ты сразу чувствовал, чем насыщен воздух, - все терли глаза, и самый сильный мужчина не мог удержать слезы.
НЕИЗВЕСТНОЕ СВЕЧЕНИЕ СМЕСТИЛО ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ
Вот и прекрасная погода, предпочитавшая тессинскую бригаду всем остальным, покинула нас. Сегодня, когда мы сменялись с караула, наши грузовики и орудия стояли посреди коричневых озер, словно наши кухни выплеснули на землю остатки кофе с молоком. Все блестело и текло. Капли, падающие с блестящих черных ветвей, продолжали барабанить по налипшей на землю подгнившей листве. Во всех лужах, словно серебряные блохи, танцуют брызги, а ольха - еще вчера чудо в мерцающем золоте - почти совсем оголилась, и каждый порыв ветра приносит новый вихрь листьев, новый шум и шорох капель.
В первый раз мы всерьез поверили в зиму и не подумали тут же о весне...
Июльским вечером, когда ушедшее за линию степного горизонта солнце оставило на память дню восхитительное огненное зарево, геологи принимали в своем полевом лагере Челкар-Его-Кора геофизиков, прилетевших на видавшем виды «Ан-2». Пилоты привезли из Ташауза самые сладкие и нежные во всей Средней Азии дыни, геофизики – два ящика превосходного сухого вина, а нашей поварихе удалось приготовить чудесный плов и шашлыки из мяса джейрана, подстреленного накануне.
Все горы вокруг в тумане.
Развалившись в своей сухой кабине, сидит водитель. Проходя мимо, мы то и дело спрашиваем его, который час. Он показывает нам все содержимое своего бумажника. Безо всякого видимого повода. Сначала фотографии его собственной персоны: на лугу, улыбаясь, стоит господин, как принято говорить, добившийся успеха в обществе, в белых туфлях и невообразимом галстуке; затем фотографии сверкающего автомобиля, где он, подобно киногерою, сидит за рулем. Фотографии его жены: она сидит на лесной скамейке, слегка полноватая, склонив голову набок, с пустой безрадостной улыбкой, знаете, как это бывает по воскресеньям; а под конец, как самое ценное, - снимки мужских и женских половых органов.
Попивая вино, мы сидели у костра, рассказывая друг другу о всяких таинственных случаях в пустыне. Говорили и о странных огнях, которые кое-кому из нас посчастливилось видеть, а потом вспомнили о пилоте почтового самолета Сургутанове, который до войны служил в актюбинском авиаподразделении. Этого парня отличала удивительная тяга ко всему необычному. То он вознамерится ехать в отпуск, чтобы отслеживать пути миграции исчезающих туранских тигров, то придумывает необычную схему охлаждения двигателя для своего самолета. Но больше всего он интересовался природой странных зеленовато-синих огней, которые время от времени появлялись в Казахстане.
\"Ну и свинья\", - замечает мой товарищ.
Мы продолжаем патрулировать.
Как-то, подлетая к руслу реки Тобол, он увидел с небольшой высоты несколько зеленоватых светящихся шариков, плавно следовавших вдоль берега. В это время стрелка компаса стала крутиться как бешеная, но уже через минуту успокоилась. А вскоре показались посадочные огни кустанайского аэропорта. В др/гой раз, в районе поселка Тургай, Сургутанов заметил светящийся зеленоватый шар над казахским югильником. Пилот скептически относился к местным преданиям, объяснявшим это явление выходом из могил чьей-то души в виде светящегося облачка. Его интересовала научная суть явления.
Без сомнения, прежде меня это бы просто потрясло, ведь еще совсем недавно мы принимали мир единственно как гармонию и только как гармонию приветствовали его.
Генерал Гуизан *, чей портрет уже несколько дней висит на доске для объявлений, издал вечера приказ, что все (без исключения) военнослужащие получат отпуск на полтора дня, чтобы каждый, как бы ни повернулись обстоятельства в дальнейшем, привел в порядок свои дела.
В 30-х годах Сургутанову пришлось перевозить почту из Кустаная в Актюбинск. Накануне полета прошла гроза. Внезапно самолет сильно качнуло, но пилот успел заметить не только место, над которым летел, но и таинственный зеленоватый шар, стоявший невысоко над землей без движения. Самолет летел на высоте трехсот метров, и Сургутанов хотел, снизившись, сделать круг, чтобы рассмотреть непонятный предмет, судя по всему, шаровую молнию. Однако шар неожиданно стал рассыпаться на небольшие голубые шарики. В то же самое время в самолете вышел из строя радиопередатчик, а стрелка компаса, покружив, успокоилась. После этого случая Сургутанов решил возможно быстрее раскрыть тайну шара и однажды в свои выходные отправился на стареньком велосипеде туда, где видел распавшийся загадочный шар, прихватив с собой обычный и авиационный компасы.
Тем временем мы приступили к оборудованию позиции, соответствующей условиям военного времени. Наши орудия должны быть частично врыты в землю. Ежедневно в долину спускается грузовик с отпускниками. Набившись в него битком, словно скот, они пронзительно поют...
Мы продолжали копать.
Прибыв на место, летчик стал приводить в порядок переднее колесо велосипеда, стараясь выправить «восьмерку», и вдруг обнаружил, что гаечный ключ с трудом отдирается от земли. Достав из рюкзака компасы, исследователь был потрясен еще больше, поскольку стрелки обоих застыли на одном месте. Летчик догадался, что прямо под его ногами находится гигантская магнитная аномалия, к которой и притянуло виденный им шар. Сургутанов в течение дня ездил там, отмечая места с сильным и слабым магнитным напряжением, после чего подал заявку в геологическое управление о «находке». Проверка показала, что в районе Кустамая на большой глубине действительно залегают огромные массы железных руд. Это фантастическое по запасам месторождение назвали Соколовско-Сарбайским, а летчик, открывший его, получил Государственную премию и медаль первооткрывателя.
В полдень, когда дымящаяся кухня поднимается к нам, а вместе с ней и письмоносец, мы устраиваемся на обочине, среди коровьих лепешек и лошадиных яблок, в правой руке ложка, в левой письмо - и суп становится чуть теплым, а потом уж совсем холодным.
\"От милой? - спрашивает один. - Небось изменила?\"
В Казахстане произошел еще один странный случай, связанный с таинственным зеленоватым свечением. Геологи расположились лагерем в станице Семиозерное. Неподалеку находился Аманакарагайский лес, куда они ездили за грибами. Этот зеленый массив из вековых сосен тянется на десятки километров, но ширина его почему-то составляет не более 200-300 метров.
Неужели у меня такое лицо?..
\"Моей жене уж точно неплохо живется, - говорит другой. - Она мне совсем писать перестала, как в нашей деревне расположилась вспомогательная служба\".
И так далее.
Однажды пятеро геологов отправились в лес на своем грузовике. Отъехав километров на 30-40 от поселка, они разбрелись в поисках грибов и ягод, а машину оставили на проселочной дороге. Вечером все вернулись к грузовику, но тут выяснилось, что недостает практикантки Леночки. Все попытки отыскать ее ни к чему не привели. Тогда они решили вернуться на базу, чтобы оттуда начать планомерные поиски исчезнувшей. Ко всеобщему удивлению и радости, девушка оказалась дома, но выглядела совершенно больной. Она рассказала, что уже возвращалась к машине, как вдруг заметила над вершинами сосен зеленоватый свет. Судя по рассказу Леночки, этот свет походил на огни святого Эльма, иногда наблюдаемые моряками над верхушками мачт во время сильной грозы. Но в тот день грозы не было, который день стояла 35-градусная жара. Какая-то непреодолимая сила повлекла Лену к осветившимся соснам, и в тот же миг она потеряла сознание. Когда девушка очнулась, было совсем темно и ей показалось, что неподалеку прогуливаются какие-то люди. Лена боялась пошевелиться, а потом снова впала в забытье. Наконец, она пришла в себя. Загадочные люди и свечение над деревьями исчезли. Девушка вышла на лесную опушку и обнаружила, что находится неподалеку от Семиозерного, до которого было 30 километров. Как такое случилось? Конечно, Лену могла подвезти попутная машина, но шофер геологов все время находился на дороге и не видел ни одной попутки… Геологи, посовещавшись, связали этот феномен со смещением пространства и времени под влиянием странного свечения. Объяснить природу этого явления не удавалось пока что никому.
Словно поверженные и разбитые, лежим мы на выгоне, руки под головой, у одного сигарета во рту, у другого перед глазами позавчерашняя газета. А если кто заснет, тому под щеку подкладывают колючего ежа - зеленый каштан, и, повернувшись, спящий вскидывается, но, конечно же, это просто случайность.
Некоторые все еще стоят с немытыми котелками в руках - ясно, речь снова зашла о Гитлере, о власти или о праве, о будущем или о закате Европы... Много говорят и о русских... бывает, правда, что солдаты разглагольствуют перед своими пустыми котелками...
Юрий Метелев
Каким призрачным представляется мне все это.
СТРАННОЕ МЕСТО
Здесь над тихой безлюдной долиной висит проволочный канат, по которому спускают связки бревен, часто в удивительном порядке, но иногда случается, что эта связка одиноко повисает, пока ее не освободят с помощью следующей; как-то раз у меня на глазах совершенно бесшумно обе связки рухнули вниз, а канат продолжал висеть, невидимый над пропастью.
В два часа снова за работу.
У нас в лесу, неподалеку от дачного поселка, есть одно удивительное место. Обычно после дождя я надеваю плащ, резиновые сапоги и иду за грибами. Так сколько раз замечал: кругом еще тучи ходят, лес мокрый, трава мокрая, а в этом месте и деревья, и трава всегда сухие, словно дождь сюда вообще не попадает. Кстати, и просто по утрам – везде роса на траве, а здесь – сухо. Но и трава, и цветы, и деревья с кустами растут здесь превосходно, то есть воды им тем не менее вполне хватает. И грибы, если попадаются, то всегда крепкие, без единой червоточинки.
Одни стоят в ямах и разбивают грунт киркой, остальные берутся за топор и пилу, карабкаются по склонам и рубят лес. Поют стволы под глухими ударами, стоит стон и треск - просто наслаждение, почти каждый час опускаем мы шумящие деревья, словно укрощенных драконов, по крутым полянам вниз.
К сожалению, позднее вдруг оказывается, что позиция должна быть оборудована совсем в другом месте. План, который мы лопатой чертили на земле, теперь придется закрывать кирпичами дерна - знаменитой альпийской травой. Велико наше разочарование. Все-таки это была задача, цель на долгое время и работа, связанная с мирными орудиями труда, которая создавала по крайней мере видимость продуктивной деятельности, приносила радость, выполнялась добросовестно, и лучшего настроения у нас здесь никогда не было.
Как-то я специально пошел в это место во время, ну буквально, проливного дождя. И что же вы думаете? Над этим местом небо если и не совсем чистое, то лишь слегка подернуто совсем светлыми облачками. Даже косые струи дождя на это место не попадают, их как будто что-то отводит в сторону. Что бы это могло быть?
А теперь снова посыпались проклятия.
В Цюрихе, во время отпуска, дождь шел, почти не прекращаясь. Тридцать шесть часов подряд. А теперь мы снова здесь!..
Сергей Воронин, Москва
Хорошо ли я провел отпуск?
ВСТРЕЧИ С НЕПОНЯТНЫМИ ШАРАМИ
Нам должны были указать квартиру, но в поисках жилья мы потратили полдня, потому что люди, сидящие дома и занимающиеся своим делом, возмущаются даже криком ребенка, которого пришлось переселить из пограничного города; они просто не в силах вынести этот крик, утверждают они, это переходит все границы...
В 1986 году я в качестве инженера-маркшейдера обслуживал горные разработки на карьере мраморовидного гипса-ангидрида, используемого как облицовочный материал. Запасы камня истощились, и начальство поручило мне руководить разведывательными работами на окраине районного центра Ходоров Львовской области.
Что еще?
Выделили мне огромный бульдозер «Камацу», с помощью которого требовалось вскрыть укрывающие месторождение грунты. Сверхмощный бульдозер довольно быстро справился со своей задачей и обнажил темно-серые залежи гипса. Качество его несколько разочаровало. Обнаруженные пласты были рыхлы, неоднородны, слоисты, невзрачной расцветки. Надеясь увидеть в нижних горизонтах материал получше, я попросил бульдозериста взломать «клювом» бульдозера верхние слои камня. Огромные плиты гипсового сланца с пушечным грохотдм были оторваны и сброшены в обрыв… И обнажилась интереснейшая картина: вся толща месторождения оказалась нашпигованной, как изюм в булке, странными белоснежными шарами, состоящими из того же ангидрида, но великолепного качества! Шары правильной формы и различного размера – от футбольного мяча до полутораметровых. Они были внедрены в слоистый гипс беспорядочно на расстоянии один-три метра друг от друга. После нашего грубого вторжения некоторые шарики выскочили из своих «луз» и покатились по наклонной плоскости, как в бильярде, с громким цоканьем выбивая из углублений своих «собратьев».
В трамвае, который ходит теперь без прицепного вагона, люди нервничают из-за толкотни, из-за того, что их задевают чужие мокрые пальто... Потом я пошел к одному из друзей, но не застал его дома. Откуда же было ему знать, что я приду. Тем не менее я пил там кофе, удивляясь чистоте чашек и тому, что все обсуждают серьезные вопросы о державах и сражениях, о частях света и о ходе истории. Нам же эти вопросы сейчас куда ближе и потому не выглядят столь значительными. Но все равно они остаются вопросами, и мы, неся ответственность, тем лучше должны разбираться в них.
Я с интересом стал рассматривать эти образования. Шары почти идеально круглой формы имели «пупырчатую» поверхность и, несомненно, являлись окаменел остями каких-то морских животных или водорослей (возможно, гигантских морских ежей).
Я думаю, нам было лучше.
На некоторое время застываешь перед ящиком собственного стола, так сказать, со связанными руками, нет смысла касаться вещей, которые еще и сейчас кажутся нам важнее всего и которых мы, что бы ни случилось, никогда не коснемся, как прежде, если даже просто вернемся домой. По существу, просто возвращения не бывает...
Я выковырнул три шара поменьше и привез их домой с намерением использовать чистейший, полупрозрачный гипс для домашних поделок. Но^рука не поднялась на эту природную красоту, и шары до сих пор лежат нетронутыми. Один из них я сфотографировал.
Если бы нам только понять это.
На вокзале.
Надо же было так случиться, что я еще раз встретился с шарами, но уже совсем другими.
Она, такая ясная, отважная, все понимающая, почему же она вдруг расплакалась? Когда поезд трогается, во всех окнах начинают орать и горланить, перроны наполняются шумом.
Дело было в ущелье Ала-Арча, близ столицы Киргизии. Тогда у меня сорвалась интересная поездка на Памир, и, чтобы как-то умерить досаду, я решил в одиночку сходить в Ала-Арчу. Это известное для жителей тогдашнего города Фрунзе (ныне Бишкека) ущелье, где находится знаменитый постоянно действующий лагерь альпинистов.
Итак, мы снова здесь. В караулке, где мы должны доложить о своем возвращении, все заняты фотографированием: два штыка направлены в грудь полуголого человека, его лицо искажено - он стоит у стены, вместо каски ржавый таз, - все оглушительно хохочут.
Здесь, в нашей деревне, снова мирное воскресенье. Солнце серебрит ольховник, и снова дрожит золотая листва. Из друзей тут никого нет. Одни только местные снова играют в шары в мерцающей полутени осенней виноградной беседки.
Через шлагбаум пропускали только «своих», поэтому мне, «дикому», пришлось пробираться наверх в обход, через хребет. Перегруженный амуницией, на четвертый день похода я оказался у границы снега, наслаждаясь видами и одиночеством, фотографируя высокогорные пейзажи.
Что же будет дальше?
Все вокруг полно настоящим; и в большом, и в малом, все вокруг лишено будущего. Семьи без жалованья, жалованье без работы. Солдаты и те, кто остался дома, станут друг против друга, и понадобятся немалые усилия, чтобы между ними не пролегла трещина. Но многие, и не худшие из всех, не захотят возвращаться обратно. Чем дольше это длится, тем больше вопросов задают они сами себе, вопросов о смысле нашего времени. Они захотят вернуться в обновленный мир, но кто им его предоставит? Время поисков и сомнений настанет вновь, едва мы снимем наши шинели. Все ложные пути вновь откроются нам. И лишь одиночки обретут себя в эпоху всеобщих потрясений, и это, вероятно, будет единственным оправданием войны вообще. Но основная масса людей не сможет вынести долгих поисков, а в лучшем случае найдет себе козла отпущения, и начнутся вечные споры, а из ненависти, как грибы из-под прелой листвы, полезут новые доктрины, о которых пока еще никто и понятия не имеет.
И вдруг… вижу слева странный светящийся шар огромных размеров (метра три-четыре в диаметре), представляющий упорядоченную «конструкцию» из множества огней. Цветовая тональность – преимущественно сине-зеленая. Главенствующий цвет нейтральный, белый. Шар не издавал никакого звука. А огни, играя и переливаясь, медленно плыли по ходу моего движения, но вращения шара не наблюдалось.
Наша служба продолжается. Направо - налево. Заряжай - разряжай. И снова: направо - налево.
К счастью, у меня в спальнике лежал фотоаппарат, и я, быстро сбросив мешок, достал его. После того как сфотографировал, замер, боясь, что видение исчезнет.
На сей раз наша позиция расположена у самой реки, где в бурлящей воде, словно за зеленым стеклом, видны рыбы. Когда мы возимся у орудий, поворачиваем, наводим на цель, то можем взглянуть наверх; листья, покачиваясь и кружась, опускаются вниз, желтые и красные и уже фиолетовые будто искры радостного свечения.
Шар с остановками передвигался слева направо вверх по склону. Но что самое интересное, от него временами отделялись тускнеющие огоньки и столбом с ускорением взмывали, колеблясь, вверх!
Разумеется, есть и другие люди, те, кто сейчас бежит навстречу пулеметному огню, навстречу танкам, крушащим их окопы, и те, кто повис на колючей проволоке, кто лежит среди рвущихся бомб, уткнувшись в грязь, и ждет, пронесет или разорвет в клочья...
И думаешь: только не искать лазейки в красоте...
К сожалению, пока я готовился к следующему снимку, объект уплыл вправо и вверх. Я догнал его и «щелкнул» еще раз в момент наибольшей светимости.
Но разве поможет тем, другим, что мы сидим здесь, проклиная небо и фельдфебеля только за то, что наш суп остыл?
Мы часто вспоминаем Швейцарскую национальную выставку. Особенно после отпуска. Она относилась к лучшим временам. Как воодушевляла она нас, и прежде всего главной чертой Швейцарской Конфедерации - свободным братством разных языков!..
Мой объект (или субъект?) проплыл по воздуху повыше, затем, описав дугу, пересек направление моего подъема и стал распадаться, мутнеть, «худеть», улетучиваясь отдельными огоньками вверх. Я еще раз нажал на кнопку фотоаппарата, запечатлев момент исчезновения шара в заключительной фазе. Когда поднял голову от видоискателя, ничего уже не было. Расхотелось идти на ледник: что увижу я там необычного? Быстро вниз – проявить пленку, удостовериться самому и всем все рассказать!
Здесь, в нашей тессинской деревне, нам еще хватает слов, чтобы заказать пиво, купить кисть винограда, спросить, где ближайший сортир. Но уже перед любым мальчишкой, который напялит твою каску и с детским простодушием восторгается солдатами, мы беспомощны. Мы смеемся, треплем сорванца по волосам и пожимаем плечами с дружелюбием соотечественников. Мы сидим на откосе, как в амфитеатре, и учим итальянский. Основные формы глагола, что бы это значило? Наши парни похожи на необъезженных коней, а молодому, несколько бледному, несколько худощавому, несколько нервному и очень академичному преподавателю нужны немалые усилия, чтобы продвигаться вперед согласно его плану. Нас же интересует только один вопрос - как провести любовное объяснение, причем с успехом. А все педагогические методы, то есть упрощение и повторение основных положений, воспринимаются солдатами скорей как окольный путь, если не как уловка, с помощью которой народ обводят вокруг пальца.
Удивительно, но чем ниже я спускался, тем менее хотелось оповещать об увиденном весь мир…
Быть и иметь, говорит нам худощавый учитель, - этого на сегодня довольно. Быть и иметь, \"essere\" и \"avere\" - что еще нужно человеку?
Потом мы снова возвращаемся к своим винтовкам.
Александр Супрун, Львов
Молодой учитель - тот самый, что в первый вечер сидел на свежей соломе, качал головой и говорил, что, если бы ею ученики увидели его здесь, на соломе, весь его авторитет полетел бы к чертям!
\"Тебе еще нужно многому научиться\", - сказал ему тогда молодой слесарь... Судя по всему, он постигал все очень медленно, как это обычно бывает с учителями. Его беспокоило лишь то, что он призван на военную службу, в то время когда существует столько нерешенных языковых проблем, здесь же, в роли солдата, он вообще не в состоянии мыслить.
СЕМЕЙНОЕ ПРОКЛЯТИЕ
Как знать, может, это благословение?
Вышла замуж я рано. Матери не было, отец погиб. Встретила мальчика – такого же зеленого, как и сама. И стали жить. Правда, он у себя дома, а я у себя. Его родители ничего не знали, пока я не забеременела. Тут-то все и началось. Не могу объяснить, почему его матери я не понравилась. Наверное, оттого, что была бедная и без родителей, хотя он тоже не из богатых. Его мать мне сразу заявила: «Я тебе жить с ним не дам!»
Наступит однажды время освобожденной души. И нет сомнения, что она прорвется сквозь иные плотины, и одичают сады, и оплодотворятся илом. И никто не сможет этого остановить. И те, кто сидят сейчас дома и в состоянии думать, тоже. Они, как и мы сами, не в силах понять того, что с нами происходит.
Но что-то происходит.
Так вот. Роды были очень тяжелые, муж в это время находился на практике, и меня из роддома взяла его мать. В их доме я просто таяла – ничего не ела, а если съем, сразу назад выворачивало. Ничего у меня не болело, но с каждым днем становилось все хуже и хуже. Лежу я однажды вечером и слышу, будто кто-то заходит в мою комнату – тихо-тихо. И что-то тяжелое ложится на меня. Я лежала с закрытыми глазами и подумала, что вернулся муж, и говорю ему: «Мне нельзя быть с тобой, у меня нет никаких сил». А он давит все сильнее и сильнее. Я открываю глаза и вижу: лежит на мне мужчина, весь заросший волосами, – просто копия моего свекра. Испугалась я страшно и давай читать «Отче наш». Мужчина отпустил меня немножко и засмеялся. Да так громко: по всей комнате, словно горох, рассыпалось его «ха, ха, ха». Тогда я закричала. Прибежала свекровь, я ей все рассказала. Она мне говорит, что это не первый случай. У нее стояли на квартире студенты, и их тоже душил домовой.
Иногда, например в перерыве, бывает так: опираясь руками о колени, заглядишься на жука, безостановочно снующего туда и сюда. Случайно, безо всякой цели, без умысла, просто так... Ты складываешь руки. Дремлешь, и вдруг на свете остается только это легкое давление в переплетенных руках, легкое, совсем не судорожное давление, которое все сильнее и сильнее освобождается от твоей воли. Кажется, будто ты замкнут - кольцо, кругооборот. И внезапный покой, словно и души наши замкнуты, нечто цельное, круглое...
Через два дня приехал мой муж. Я слышала, как свекровь говорит ему: «Вези ее к ней на квартиру. Все равно умрет, ничего не ест, только продукты переводит». Муж одел меня и потихоньку с другом повел домой. Когда я открыла свою комнату, перешагнула через порог, мне показалось, будто что-то чужое, тяжелое вышло из меня. Тут же я полезла в свой стол, схватила кусок сухого хлеба – больше там ничего не было – и жадно съела. У меня было чувство, словно я не ела сто лет.
Как это странно, вдруг ощутить себя огромным, и удивиться месту, которое занимаешь в пространстве, и тому, с какой высоты смотрит человек на земную поверхность, а потом словно бы стать снова маленьким в сравнении с окружающим миром, прямо-таки смехотворно маленьким, как карлик. Кажется, исчез всякий масштаб, словно любое соотношение с окружающим миром, с так называемой действительностью, разрешается таким образом, что она больше ничем не мешает нам, не может ни испугать, ни отвлечь. Вдруг на мгновенье видишь себя так, как представляешь себе душу камня, - ограниченное, круглое, плотное и твердое наличное бытие. И чувствуешь собственное настоящее, свою собственную душу, вошедшую в тело, - словно сам даруешь себе покой.
Сменила квартиру и стала поправляться. Но жизнь с мужем никак не налаживалась. Вскоре мы разошлись, как свекрови и хотелось.
Сегодня произошло несчастье. Машина, в которой было семеро солдат, шла по улице, где движение было запрещено, и столкнулась с другой машиной. Говорят, четверых положили в больницу, одному раздробило челюсть, жизнь другого, телефониста, в опасности. Когда назвали его имя, нам всем показалось, что мы его знаем в лицо. Каково же было наше изумление, когда сразу вслед за этим сообщением появился вышеупомянутый телефонист с кистью винограда в руке и в отличном расположении духа...
Много лет спустя я жила уже с других мужем мой первый разбился на мотоцикле «Ява». Через несколько месяцев отец его упал с крыльца и умер от инсульта. Не прошло и года, как зарезали моего сына. Он жил отдельно от меня и собирался жениться. Было ему 25 лет. До сих пор так и неизвестно, кто и за что его убил. Знаю только: он курил анашу. Когда пришло время поминать сыночка на 40-й день, утром умерла свекровь. Словом, весь род их вымер. Говорят, что в городе Кисловодске жили родственники свекра, но и тех тоже словно выкосило. Не знаю, рок это или что…
\"Ну и повезло же тебе\", - сказал кто-то.
Сейчас я хожу на могилы к ним – все четверо лежат рядом. Вся молодость моя пошла наперекосяк. Думаю, из-за свекрови, потому что свекор всегда называл ее ведьмой.
\"Мне? - удивился он. - А почему?\"
Маленький Бюлер, коротыш с мальчишеским лицом, отпускавший при случае потрясающие остроты, к сожалению, покидает нашу батарею. Его отправляют в больницу по ту сторону Готарда. У него больной желудок из-за того, что он работает гальваником. \"Все бы ничего, - сказал он мне однажды, - но больного желудка я злейшему врагу не пожелаю\". \"Теперь, - рассказывает он, - они снова собираются меня резать\". Если в течение трех недель мы не получим от него открытки, тогда - прощальный салют над его могилой!
Нина Суворова, пенсионерка, Ставрополь
Он смеется, впрочем весьма невесело.
Кто-то предлагает ему сигареты...
ОЖИВШИЙ ПОРТРЕТ
Бюлер помолвлен, ему нет еще и двадцати четырех, он собирался сыграть свадьбу на рождество. И вот ему еще раз приходится собрать все свое мужество и лечь под нож. А если и тогда не станет лучше...
Раздается гудок, и мы обещаем сохранить для него его место за печкой. \"Бедняга, - говорят все, - надо будет послать ему открытку...\"
Данная история произошла в Лесосибирске в ночь на 25 октября 1996 года. (Я хорошо запомнил эту дату.) За каждое написанное здесь слово я отвечаю (как говорит моя дочь) сердцем матери.
И мы закутываемся в теплые одеяла.
Это покой, впитывающий все извне: каждый свист, каждый выстрел, пронесшийся над долиной, каждый шорох в ольховнике, сверкание реки и шепот опавшей листвы - тревожно бодрый, светлый, ясный, но не разрушительный, не гнетущий. И так явственно чувствуешь, как проникает в тебя все это, как меняешься ты, с каждым вздохом, беспрерывно меняешься, но никогда не теряешь себя.
Так получилось, что в Лесосибирске я был проездом. Необходимо было перекантоваться одну ночь и ехать дальше, в Красноярск. Как водится в таких случаях, мы с другом вечерком двинули в ресторан. После его закрытия приковыляли к нему домой. Но жена товарища явно не посещала школы благородных девиц. Открыв нам дверь, она взяла моего товарища и собственного мужа за грудки и рывком дернула через порог. С гостем, то бишь со мной, эта змея поступила еще благородней. Со словами: «За…ли уже эти друзья!» выбросила мне под ноги дорожную сумку и захлопнула перед носом дверь.
Это удивительно.
На улице было холодно и до одури противно. Пошел дождь со снегом. Потянул северный ветер. Укрывшись под колпаком автобусной остановки, я бросил под голову сумку и улегся на лавку. Вокзал в Лесосибирске на ночь закрывается. А знакомых в этом городе у меня больше не было.
Твои руки так занемели, что, кажется, они никогда не будут послушны тебе. И не понять, сколько все это продолжалось, четверть часа или секунду. Ни малейшего ощущения бегущего времени, словно во сне, - пока вдруг, бог знает какой силой и чьим произволом, ты размыкаешь руки и просыпаешься!
Часы показывали половину второго ночи, когда на противоположной стороне улицы замаячила фигура одинокого прохожего. Парень шел к остановке. Приблизившись, он спросил: «Комбинатовский автобус с рабочими уже прошел?» – «Вообще никакого не было». – «А ты почему здесь?» – «Ночевать негде». – «Пойдем со мной, я тебя устрою. Замерзнешь же».
Что остается?..
Почти болезненный спад, пустота - ты устал, ты зеваешь, и спрашиваешь у соседа, который час, и не можешь вспомнить, о чем думал и что видел...
Честно говоря, я даже не удивился. Мир не без добрых людей. По дороге разговорились. Мой новый знакомый поведал свою грустную историю: «…Жена у меня умерла. Похоронил три недели назад. Сейчас живу у брата. Понимаешь, не могу обитать в квартире, где мы с ней жили. Все вещи напоминают о ней. Каждая мелочь связана с ней. И кажется, что она где-то рядом… Но тебе-то все равно. Ты ведь с ней не жил. Там и переночуешь!»
Ты выпадаешь из состояния бодрствования, и нельзя ни повторить, ни продлить минуту, когда оно приходит, ни удержать его, когда оно уходит, остается только натянуть рабочую куртку, взвалить на спину вещевой мешок и противогаз, выкурить сигарету, если есть время, или присоединиться к другой группе.
\"Вы уже слышали новости?\" - спрашивает кто-то...
Квартира была однокомнатной, оыа мне приглянулась с первого взгляда. Везде – магнитофоны, магнитолы, вертушка, кассеты, диски…
Смеемся, переругиваемся, говорим о мире, сплевываем на землю, берем винтовку, строимся в две шеренги - делаем свою работу, и нам снится, что мы бодрствуем.
Единственное, что меня смутило, так это портрет. В торце комнаты, напротив окна, на стене висела большая фотография женщины в черной рамке.
Утром, когда мы уже погрузились на артиллерийский тягач, готовые к отъезду, меня настигает новый приказ, я едва успеваю спрыгнуть с движущейся машины и приземляюсь, разумеется, на четвереньки. Мне вслед сбрасывают каску и ранец, словно балласт с тонущего корабля.
С нашим старшим лейтенантом ландштурма, скульптором, и с немолодым капралом, владельцем большой каменоломни, мы поднимаемся в легковой машине наверх, к первой позиции. До послезавтра нам следует разработать план для убежища, включая и смету необходимых для этого средств. Мы обмерили наиболее подходящий участок и уже в полдень открыли нашу мастерскую в просторной кухне. Лопатки штукатуров на стене, покрытой копотью, нам не мешают, а текущая вода только радует. Можно было бы и курить, если бы трубка была с собой; так как у меня нет часов, капрал кладет на стол свои.
Под портретом на тумбочке стояла стопка водки, накрытая куском хлеба. Судя по фото, женщине было лет тридцать. «Красивая. Когда такие умирают, наверное, действительно жалко», – отметил я про себя. Потом поставил на магнитофон кассету и завалился в кресло.
\"Пока, до завтрашнего вечера\".
Итак, я остаюсь один. Стягиваю мундир, раскладываю чистую бумагу, оттачиваю карандаш. Как три недели назад на моем первом рабочем месте. Чувствую я себя как рыба, которую пустили в воду, пусть даже эта вода в ведерке рыболова!
Но что-то меня тяготило, не давало расслабиться и отдаться музыке. Я испытывал какой-то внутренний дискомфорт. Но что же? Оглядевшись по сторонам, я понял. Женщина была сфотографирована под таким ракурсом, что, в какой бы точке комнаты ты ни находился, она смотрела на тебя. По натуре я человек совсем не сентиментальный и где-то даже циничный. Поэтому спокойно отношусь к мертвым и всяким там потусторонним мирам. Сняв портрет со стены недрогнувшей рукою, я отнес его на кухню и поставил на пол, повернув фотографией к стене.
...Весел будет наш ночлег:
Барабанщик наш отчаян,
Я уже засыпал, когда сквозь обволакивающую дремоту вдруг услышал шаги, медленные и шаркающие по полу. Так обычно ходят в домашних тапочках, когда задники скользят по линолеуму. Шаги доносились из кухни. Потом они начали приближаться. И тут я вдруг увидел себя как бы со стороны, взглядом постороннего человека, наблюдающего из угла комнаты, где я спал. Сквозь какой-то мерцающий полумрак отчетливо прорисовывалась комната – магнитофон, разбросанные кассеты, зеркало, телевизор – все на своих местах. И диван, где, отвернувшись к стене лицом, лежал какой-то парень. То есть я, Игорь Левин. Тем временем шаги приближались. Наконец в проеме двери показалась фигура в черном плаще. На лицо был наброшен капюшон, разобрать, кто это – мужчина или женщина, было невозможно. Человек в черном медленно зашел в комнату и на минуту остановился, как бы осматривая ее. Затем все так же медленно двинулся к дивану. Подойдя к спящему, он наклонился над ним…
И винца нальет хозяин 1.
1 Пер. Г. Ратгауза.
В этот момент сон (если это был сон) улетучился. Я по-прежнему лежал с закрытыми глазами, но уже в совершенно здравом смысле. Лежал и раздумывал: «Надо же, приснится же такая ерунда!» Открывать глаза не хотелось. Вдруг мое лицо обдала волна холодного воздуха. Нет, это было не дыхание. Это был именно какой-то леденящий холод.
И какого винца!
Голубятня с легкой соломенной крышей, а теперь бомбоубежище с крышей из рельсов и бетона - таковы мои первые строительные задания.
Дремоту как рукой сняло. В момент нахлынуло чувство страха. Ощущая, как мое тело деревенеет и сковывает от панического ужаса, понимая, что через какие-то секунды я уже ничего не смогу с собой поделать, собрав всю силу воли? я открыл глаза и резко повернул голову вверх. В полуметре от себя я увидел лицо умершей женщины! Наклонившись, она смотрела на меня! Сквозь окно в комнату падали блики уличных фонарей, и я отчетливо видел ее мертвенно-бледный лик, дугообразные брови, тонкий нос, резко очерченные губы. Не отрываясь, мы смотрели друг на друга секунд десять. Затем женщина распрямилась, отступила на шаг от дивана и растворилась в полумраке комнаты.
В эти дни совершенно неожиданно мы получили радиоприемник от неизвестного дарителя. И никто не спрашивает о нем, об этом добряке. Все приятное мы воспринимаем как должное, и обсуждать это нет смысла.
Весь покрытый холодным липким потом, с бьющимся сердцем, я рывком вскочил с дивана и, судорожно шаря по стене, стал искать кнопку выключателя. Зажегся свет. В комнате никого не было. Ту же самую операцию со светом я мгновенно проделал в коридоре, кухне, ванной и туалете. Нигде никого! Все еще не уняв дрожь и стараясь убедить себя, что никого не было, я почему-то начал проверять шкафы и тумбочки. Платяной шкаф в комнате – никого, кухонные тумбы – никого, шкаф для верхней одежды в коридоре… На пластмассовых плечиках висел черный женский плащ с капюшоном. Хотя я точно помнил, что не открывал этот шкаф после прихода в квартиру. А значит, не мог видеть этого плаща вообще. «Может, просто совпадение, – стараясь успокоиться, все еще убеждал я себя. – Ну подумаешь, приснилась в плаще, и в шкафу плащ. Ничего страшного. Бывает».
\"У меня дома такой же, - говорит один из солдат, присев на корточки и поворачивая регуляторы, - от такого приемника отказаться мне бы и в голову не пришло!\" Честный солдат.
Примерно так рассуждая про себя, я забрел на кухню.
И теперь без устали раздаются венские вальсы, речи французских государственных деятелей, серебристый перезвон деревенских колоколов, потом снова шум, гудение, и кряхтение, и треск, словно пулеметная очередь. Это помехи от грозы, объясняют по радио, напряжение в атмосфере. За этим следует итальянская ария, звонкая и ясная, пауза и немецкий голос, сообщающий об английском коварстве и вероломстве, потом сонаты Бетховена - и все это звучит здесь, в голой передней школьного здания, где наш сапожник, невзирая ни на что, сидит и подбивает гвоздями наши горные ботинки и нахваливает свою работу...
Я стоял и курил, глядя в кухонное окно на контуры спящего города. Курил и рассуждал примерно так. После смерти биополе и биотоки покойника сохраняются в квартире еще 40 дней. С этим фактом ученые не спорят. 40 дней еще не прошло. Значит, ее биополе еще здесь. То, что я ее видел, – это точно. Это не сон. Значит, она приходила в эту квартиру. К этому надо относиться спокойно. А зачем она приходила? Говорят, что они, то есть мертвые, если приходят, то зовут с собой. Но она не звала. Я отчетливо помню, что не звала. Ни жестом, ни словом никуда не приглашала. Тогда зачем она подошла ко мне? Зачем???
А наверху, на лесосеке, играют на ручном органчике...
К нам сюда нередко поднимаются и жители деревни, и тогда дым стоит коромыслом. Они поют слишком задорно и весело. Поют и танцуют парами, мужчина с мужчиной, пока их и здесь, как везде, не настигает проклятие последние известия. Мы окружаем безличный, всегда одинаковый, всегда благозвучный голос, руки за поясом, окурки или погасшие трубки в зубах, и мнение, которое каждый свободный гражданин имеет обо всех событиях, столь единодушно, что его почти и не выказывают. Даже выражением лица. Безмолвно, по виду совершенно равнодушно, расходится кружок, едва диктор переходит к обычной сводке погоды или сообщает, кто в этот день, когда разбита польская армия, празднует свое девяностолетие. Каждый возвращается к своему занятию, к джазу, газете, некоторые к учебнику итальянского языка, а другие, полуголые с мочалкой и мылом в руках, направляются к деревенскому колодцу.
Внезапно я вновь ощутил нудное и тягучее чувство страха, зарождающееся где-то в животе. Кто-то смотрел мне в спину. Я оглянулся и увидел портрет.
Уже сейчас, через три недели, в трактирах стали проводить меньше времени. Три недели - это мог быть целый повторный курс лекций.
Сегодня, как и следовало ожидать, нашу чертежную кухню посетил капитан. Чертежи готовы, надеюсь, они правильны, хотя и не очень красивы. Но время требует, чтобы мы все-таки отдали их безо всяких украшений. Это погребальные камеры, как в усыпальницах на Ниле, и от обер-лейтенанта, скульптора, зависит теперь, чтобы в этой камере был Рамзес.
Портрет был перевернут! Я ведь прекрасно помнил, что ставил фотографию изображением к стене. Наконец-то поняв, в чем дело, и моментально успокоившись, я бережно поднял портрет, осторожно, как годовалого ребенка, отнес его в комнату и почти торжественно поместил на прежнее место.
Капитан выглядит довольным.
На каждом плане, будь то жилой дом или другое строение, требуется стрелка. Так же и на нашем чертеже бункера. Но только здесь она показывает не туда, где стоит солнце, а туда, где находится враг.
В ту ночь я так больше и не заснул. Курил и думал о жизни. Той и этой…
Разве у нас есть враги?
Игорь Левин
И тем не менее каждого, кто мог бы им стать, уже сегодня встречают злоба и ярость, которые вряд ли могли бы быть более сплоченными. Например, когда в столовой бедняжка-тессинка, не знающая языков, снова ошиблась, включая радиоприемник, по всем столам тут же застучали кулаки, зазвякали пустые котелки, раздался свист, сухие корки полетели в говорящий ящик, а сбитая с толку девушка, не понимая, почему это происходит, разрыдалась...
ЗЛОВЕЩИЕ ИГОЛКИ
\"Беромюнстер! - кричат все. - Беромюнстер!\" *
И едва заговорила \"своя\" станция, все возвращается на свои места, о происшедшем - ни слова. Одни принимаются за лапшу, другие за мясо. Подают еще и салат. Вообще кормят нас превосходно. Бывает, тебя останавливает кто-нибудь с полным котелком и по-братски советует попробовать еще и этого... \"Очень вкусно, лучше, чем в трактире\".
Все беды начались с переезда на новую квартиру.
Ко всему привыкаешь. О ходе времени нам напоминает отросшая щетина на собственном, подбородке. Вечером, на закате, мы стоим у деревянного желоба и намыливаем щеки. Всегда только те, кому бритье необходимо. Народу хватило бы на какое-нибудь особое общество, вроде клуба сверстников. Мы скребем кожу, обмениваемся грубыми шуточками или молчим, а потом вдруг кто-то роняет два-три слова о происходящем. Затем чистим лезвия, моем кисточки и говорим. О нашей роли в войне. Всегда трезво. Совсем не так, как те кумиры юных девушек - прекрасные воины в еженедельниках, которые, стоя высоко на горной вершине, никогда не остановятся перед опасностью. И тому подобное. А мы стоим над деревянным желобом и намыливаем подмышки... Давний вопрос, имеет ли вообще смысл сопротивляться превосходящим силам противника, улетучился из наших голов. С заряженной винтовкой в руках начинаешь на многое смотреть иначе. Как это будет, не знает никто из нас, но и другие тоже не знают.
У меня появились постоянные головные боли, пропал сон, аппетит. Сдох кот Василий. Я очень похудела, молоко у меня пропало через две недели после родов. Появились отеки и выступили вены на ногах, руках, груди и даже на лбу.
Мы часто смотрим на фотографии танков, задумчиво, но спокойно. Всеми нами движет чувство, которого никто не выражает вслух. Как иначе обойтись без хвастливых фраз? Чувство, что мы сумеем выкарабкаться из трясины лжи и что впереди нас ждет надежда. Не на помощь божественной справедливости, этой выдумки моралистов, рассчитываем мы, а на нечто иное, что мы, еще не придумав названия, именуем просто природой, легко воспламеняемый гнев человека, не нуждающийся в так называемой идее, которая вела бы его на борьбу, и который движим лишь глубокой силой - это нечто сможет только возрастать, если в него станут стрелять, и однажды, пожалуй, сделает его способным на непробиваемую жестокость.
На нашей батарее организована касса взаимопомощи. Кто хочет, сдает туда каждые десять дней свое денежное содержание. Наши офицеры, естественно, идут впереди, но и солдат набралось немало, некоторые с весьма щедрыми взносами. Один офицер, один капрал и один рядовой составляют правление кассы и будут заботиться о том, чтобы неимущим солдатам, нуждающимся в преддверии зимы в ботинках или белье, оказали необходимую помощь, без широкой огласки, разумеется.
Я поняла – в квартире завелся полтергейст. Пыльные часы со стены из прихожей переместились на стол в кухне. Пропали из прихожей тапочки мужа, с тех пор их никто не видел. Моя маечка с полочки в прихожей пропала на две-три недели, потом появилась. Это происходило чаще всего в прихожей. Там постоянно вдребезги разрывалась лампочка. Резко пахло жженой резиной. Часто становилось так тревожно, что я, опасаясь неизвестно чего, одевала детей и уходила с ними гулять, прочь из этой квартиры.
Уже в первый вечер мы собрали более двухсот франков.
В прихожей у меня стояли два больших зеркала друг напротив друга и отражали загадочным лабиринтом коридор. Как-то над одним из этих зеркал я нашла полузаржавевшую иголку с короткой ниточкой в ушке. «Наверное, плохо проверила стены», подумала я тогда, но на всякий случай взяла иголку пинцетом, подержала над пламенем газа и закопала на газоне возле подъезда.
Все еще держится хорошая погода. Из туманных утренних сумерек рождается серебряный, почти безоблачный день, внезапная радостная синь. Ольха все редеет. Только кое-где блеснет струящееся мерцание, да слышен ломкий хруст. Леса стали серые и коричневые, темно-коричневые с затаившимся красным, с гибким белым редких берез. А к вечеру на склоны, на виноградники, полные сизых ягод, снова опускается осенний туман и все превращается в золотое парение.
Мы, как представители, так сказать, строительного управления, осматриваем позиции других батарей. Бесчисленные кругляки для фашин у них просто замечательные. Они получили их без всякой заявки, попросту ограбили ближайший дровяной склад. Война есть война. Аккуратно выписанный счет на сумму более чем двести франков очень скоро напомнил им о гражданских порядках, которые пока еще соблюдаются у нас в стране.
Меня очень сильно притягивала наша прежняя однокомнатная квартира, куда мы привезли новорожденных. И, гуляя, я часто заходила в тот двор, чтобы посмотреть на ее окна. Мне казалось, что я покинула ее только вчера, хотя с того момента прошло уже несколько месяцев.
Деревня, последняя вдоль дороги, так живописно расположилась на склоне, что мечтаешь о свободном дне или об этюднике, хотя в глубине души радуешься, что из этого здесь ничего не выходит и остается одна отговорка - занятость, а не собственная беспомощность, так хорошо знакомая и так легко забываемая. И здесь наверху, как и по всей долине, крышей для домов служат простые камни, тяжелые и серые, словно чешуя неведомого чудовища. Кое-где на таких крышах зеленеет мох. А когда смотришь с высоты, это напоминает стадо, сгрудившееся вокруг хорошего пастуха - церквушки, на колокольне которой развевается швейцарское знамя.
Однажды осенним вечером малыш пополз под стол, забился в угол, кричал, потом выглядывал оттуда и со страхом показывал пальчиком в угол над дверью. Продолжалось это недели полторы-две. Просыпаясь утром, дитя плакало и показывало пальчиком в один и тот же угол.
Но самое прекрасное - это все-таки каменная кладка, грубая и живая, из неотесанных камней, без всяких украшений, прерываемая лишь полутенью виноградной листвы да чернотой открытой полуциркульной арки. Хрюкают свиньи в хлеву, окруженном роями мух. А на стене виноградника, как органные трубы, стоят в ряд ребятишки; каждый раз встречая нашу машину, воняющую сырой нефтью, они ликуют так, словно мы возвращаемся после великой победы.
Как-то я вытащила изо рта ребенка полугнилую, похожую на осколок зуба косточку и отобрала старую розовую резинку, которую малыш тоже мусолил.
Позже, после еды, мы видим их снова: молча и робко они ждут со своими кастрюльками и консервными банками, пока им нальют остатки супа с нашей кухни.
Дети начали болеть. У мужа тоже появились сильные головные боли, и я несколько раз вызывала для него «скорую помощь». У всех членов нашей семьи на белках глаз появилось множество красных крапинок, коричневые наросты и какая-то пленка затягивала глаза.