— Не верил?! Так чего ж казнились все? Нешто не было мальчонки убитого? Не было?

— Был. Мальчонка. А вот царевич ли…

— А как же мать царевичева — царица Марья? Не она, что ли, у мальчонки замертво лежала? Сам говорил, няньку едва от горя да ярости не задушила? Казнить всех велела? Не за то ли постригом поплатилася?

— Постриг — другое. Нельзя было царицу вдовую без присмотра строжайшего оставлять. От двора ее собственного не отрешить. Нагие — они отчаянные. Сродственников да дружков быстро бы собрали, невесть до чего додумались.

— Сказать хочешь, сына родного не признала? Над чужим покойничком обеспамятела? Куда же тогда царевича спрятала-подевала?

— Не говорил я тебе, государыня-сестрица. Тревожить не хотел. Не видела она его толком, не видела! Весь в крови мальчонка был. Марья Федоровна как обмерла, так в себя только после похорон пришла. А может, и сговор у них был. У Нагих-то. Выкрасть да спрятать до поры до времени царевича решили. За живот его опасалися.

— Господи, помилуй, несусветица какая! Не захворал ли ты, братец, в одночасье — до такого додуматься!

— Я-то? А Кудеяра-атамана помнишь, государыня-сестрица? То же несусветица, скажешь? А с чего бы царь Иван Васильевич Грозный всю-то жизнь свою его искал? По первому слуху дьяков довереннейших на розыск посылал? Сам потом допрашивал?

— То Грозный…

— Вон как! Я тебе напомню. Первую свою супругу Соломонию, из Сабуровых отец его, великий князь Московский Василий Иванович, от себя отрешить задумал. За бесплодие будто бы. Под клобук черный упрятать велел. Ан понесла в те поры великая княгиня Соломония Юрьевна. В теремах известно стало. Только не нужна уже была ни жена постылая, ни младенец нерожденный. Беременную и постригли.

— Ох, страх какой! Сказывали, билась больно великая княгиня. Криком в храме кричала. Куколь весь истоптала. Любимец царский, боярин Шигоня, плетью ее хлестал. При всем клире. В нашем московском, монастыре Рождественском…

— Полно тебе, государыня-сестрица, сердце тревожить. Не о том речь. Слух пошел — родила Соломония Юрьевна. Мальчика. Георгием нарекли. Родным отдала в тайности. А в обители Покровской, что в Суздале, похороны устроили. Куклу, слышь, Арина Федоровна, куклу отпели да земле предали!

— Грех ведь…

— Грех не грех, а вырос Георгий. Кудеяром-атаманом стал. Разбойником. Народ его от царского гнева да расправы скрывал. Или не было никакого Кудеяра… Как докажешь?..

* * *

На Английском подворье в Москве суета. Что ни час кто из слуг в Кремль бежит — у теремов потолочься, от дьяков на Ивановской площади новости разузнать. Толки по Москве разные идут. Торг тоже что твое толковище народное — всем до всего дело, всяк свой суд высказать торопится. Купцам иноземным не то что благоволят, а так — вроде в расчет не принимают. Язык русский без толмача, известно, не всяк одолеть да уразуметь может. Вот и дают себе волю. Того не знают, что на Москве английские гости самые к Борису Годунову расположенные. Во всем помочь готовые. При случае и упредить, если опасность какая им известна станет.

Уж на что покойный царь Иван Грозный к англичанам благоволил — не ко времени в первый раз до Московии добрались, а все с честью принять и обиходить велел. Сына-первенца только-только лишился. Из Казанского похода воротился. Оценил, что из Лондона сэр Хью Уиллоуби и главный кормчий Ричард Ченслер в экспедицию три корабля увели, на них моряков одних сто шестнадцать человек, купцов лондонских — одиннадцать, а до устья Северной Двины один корабль капитана Ченслера добрался. Подошел к Николо-Корецкому монастырю в конце августа 1553 года, а разрешение в Москву приехать только к концу ноября пришло. Да и тут без хитрости не обошлось: капитан себя ни много ни мало за посла короля Эдуарда выдал. Сразу уразумел: ради купчишки воевода себя трудить, гонца в столицу посылать нипочем не станет. Король — дело другое!

Посла по посольскому чину и приняли — моряки нахвалиться гостеприимством московским не могли. Все богатству местному дивились. Во всех городах — склады товаров купцов голландских. По дороге что ни день не меньше восьмисот возов с хлебом встречали, Москва им больше Лондона показалася, а уж о чудесах двора царского и вовсе сказки рассказывали.

А то не чудо, что тут же от царя для всех англичан право свободно, безо всяких пошлин, торговать во всем Московском государстве получили! И пусть их на обратном пути в море голландцы как есть дочиста ограбили, одних рассказов хватило, чтобы в феврале 1555 года основалась «Московская компания», в которую сразу больше двухсот участников вошло. Кто только не начал в Москву рваться! Да тут еще государь Иван Васильевич повсюду купечеству английскому бесплатные резиденции предоставил — в Архангельске, Вологде, Холмогорах. Живи — не хочу! А уж в Москве Английский двор у самых Спасских кремлевских ворот, у торговых рядов. До того дом удобен, что все послы королевские в нем останавливаться стали, от других дворов, что царь им для почету предлагал, отказывались.

Перед всеми державами Грозный царь Англии предпочтение оказывал. То лекарей себе из Лондона просил. Как в поход на Новгород Великий пошел, к королеве Елизавете с тайной просьбой обратился — на случай, если восстанут, против него людишки за то, что больно кровью всю землю отеческую залил, — приняла бы его с семьею вместе. Ответа ждать не стал — прямо в Вологде корабли для царского бегства рубить приказал — в Английское королевство плыть.

А тут королева Елизавета возьми и наотрез ему откажи. Семью, мол, царскую приму, а самого государя никогда. Рассвирепел Грозный. Корабли рубить прекратил. В ссору с королевством вступил.

Трудный был государь — послы иноземные только руками разводили. Не успел старшего сына-наследника, им самим убитого, оплакать, — новое посольство в Английское королевство отправил. Королеву за себя сватать решил и на том двух держав союз заключить. Только тем разом не серчал, когда ответ не по его мысли пришел. Ее королевское величество за честь поблагодарила, но о браке вести разговоры отказалась. Мол, и в девичестве со страной своей управляться может. Вот если царь захочет за себя ее племянницу взять, то с великою охотою их брак благословит и за союз двух держав почитать будет.

Согласился государь! Что согласился: очередное посольство заторопил. Спал и видел рядом с собой новую супругу. Английскую! А уж до чего страшен был, купцы отзывались. Борода густая, рыжая, с чернотой. Голова, по русскому обычаю, бритая. Высоко закинутая. Глаз злобный. Рот слюной брызжет. Сам Посохом все замахивается.

Не дошло сватовство до конца — умер царь. Болезнь болезнью, а было то ему всего 56 лет. В одночасье скончался. Завещание успел переписать — царицу Марью Нагую прочь выкинул. Последыша своего обездолил. Купцы полагали — не иначе ради будущего брака с англичанкою. Ни словом Бориса Годунова не помянул, никакой ему должности не назначил. Может, сам в последнюю свою волю не верил: пожить надеялся.



— Чтой-то опять, Борис Федорович, не приносишь мне царских указов на подпись? Нужды нет, аль что задумал?

— С разговором я к тебе, государыня-сестрица моя любимая. Скрывать не стану — с тяжким разговором. Не хотят тебя бояре. Не хочет и народ московский.

— Не хочет? А нешто других когда хотели? Кого ни возьми, ко всем поперек своей воли привыкали. О супруге покойном не говорю — сколько против него народу было, как бояре и митрополит горой за Нагих да их выпорка стояли. А царя Ивана Васильевича нешто возжелали? Едва-едва князья Глинские, по родству своему, удержаться ему на престоле дали, пожар Всехсвятский весь город пожог. Сразу после свадьбы царской. С Анастасией Романовной. Кого народ винил? С кого ответа требовать пошел, когда государь в Воробьеве-селе с молодой женой укрылся? Ведь бабку царскую, блаженной памяти княгиню Анну Глинскую, будто она волхованием огненное пламя на город навела. Дядю царского, князя Юрия Глинского, не побоялись в соборе Успенском схватить да там же насмерть и забить!

— Не о том речь, государыня-сестрица.

— О чем же еще? Может, деда супруга моего покойного вспомнишь, великого князя Василия Ивановича? Против него весь двор бунтовал. Сына деспины — второй жены Ивана Васильевича, великой княгини Софьи Фоминишны, из византийских царевен, никто признавать не хотел. Да и как было признавать? Ведь был уже на царство венчан, митрополитом московским на престол посажен, в бармы облечен, шапкой Мономаховой коронован внук великокняжеский — Дмитрий Иванович. А что вышло? Всеми любимый Дмитрий Иванович в темнице сгнил, а сын деспины — при коронованном великом князе! — вновь короновался. Вспомни, вспомни, Борис Федорович! Так что значит — меня не хотят? Это после того, как крест мне целовали?

— Целовали, государыня-сестрица, а как же — все целовали. Только это вроде как для начала. Сгоряча, что ли. А теперь охолонули. Не нужно нам бабы на престоле, и весь разговор.

— А ты что же? Ты, братец, не знал? Наперед не знал, когда престолом меня смущал? Власть самодержавную сулил? Почему теперь иную песню завел? Что ж твои послы иноземные, хваленые? Королеве английской исправно служат, а здесь и помощи не подадут?

— Не тешь себя сказками, Арина Федоровна. Иноземцы до той поры хороши, пока ты в силе. Пошатнешься, о камушек зацепишься — первыми сбегут, не оглянутся. Не знаю, сестра, как тебе с подданными твоими справиться.

— Мне, говоришь? Мне одной? А ты на что?

— Что я? Вон меня снова молва с делом Углическим связывать стала. Тестю моему службу его верную государю Ивану Васильевичу в опричнине в вину ставят. Марье Григорьевне, боярыне моей, ни в монастырь на богомолье съездить, ни из Кремля выехать, нигде показаться не можно стало.

— Разве не хватит, что я, государыня, тебя ни в чем не виню?

— Ты! О тебе тоже вот кругом толкуют.

— Из-за вашего Углича?

— Зачем Углича. Из-за супруга твоего покойного. Отчего да как помер доискиваются. Тебя винят. Мне уж, тебя, сестрица, спасаючи, сказать пришлось, что волю государя ты исполнишь незамедлительно. Жить без него во дворце не хочешь.

— Какую такую волю? Да ты что, Борис Федорович, ума решился? Не хочу во дворце жить? А где же тогда?

— Пришлось… Одним словом, что пожелал государь, чтобы жена его любимая в монастырь удалилась от всех светских искушений и радостей. Скорбеть о нем.

— Вот оно что! Выходит, предал ты меня, Борис Федорович? Родную сестру, что за тебя всю жизнь хлопотала, предал. Все наперед рассчитал, а дуре Арине и невдомек. Супруга царственного лишилася. Агнца Божьего, кроткого, безответного, чтобы ничего не получить, чем ты меня сманил. Господи! Господи, всемогущий и многомилостивый, где же правда? Правда-то где?

— Погоди, погоди, государыня, суд править. Времени у нас никакого нет. Торопиться надобно. Торопиться изо всех сил. Царевич ли Дмитрий, тень ли его на Москву ляжет, как бы людишки к ней не потянулись. Не любят они нас, Годуновых, ох не любят. Случая ждут, чтоб избавиться.

— Хватит, боярин! Наслушалась твоих умных речей вдосталь. Поди прочь, глаза б мои тебя не видели, змий лукавый. Поди! Царица я еще, а ты всего-то боярин. Пока боярин. Сказала, поди!

— Аринушка, сестрица моя любимая, да нешто я тебя чем обидеть хочу. Сама поразмысль. Державой править и из монастыря можно — помнишь, как государь Иван Васильевич из Александровой слободы правил? А и клобук — в случае чего — царице надеть не значит престола лишиться. Время пройдет, глядишь, Иов и разрешение от монашества даст. Это только сейчас. Для отводу глаз…



Белесое солнце. Прозрачные, словно стынущие лучи. Без тепла и яркого света. Гладь свинцовой воды. Скалы. Гранитные. Без зелени. Отступившие от озера Мелар леса. Широкие долины между холмами. Город, рассыпавшийся на трех островах между Меларом и морем. Соленым — здесь его никто не называет Балтийским. Узкие улочки. Стиснутые строениями площади. Плечом к плечу прижавшиеся грузные дома. Стокгольм… Для польского короля Зигмунта III лучший город на земле. Вымечтанная столица его государства. Нет, империи!

Он понимал: это был конец. Конец единственной, так согревавшей его мечты. Быть шведским королем! Польша его не интересовала. Не любил этой равнинной страны. Ненавидел шляхту. Заносчивую. Строптивую. Свысока смотревшую на племянника Анны Ягеллонки, стараниями которой ему достался престол. Даже преданность католицизму не сулила примирения. Каждый день — новые столкновения, споры, свидетельства неприязни. И вот теперь — он приговорен к ним. Только к ним.

Советники наблюдали со стороны. Не вмешиваясь. Не пытаясь советовать. Может быть, он просто не умел располагать к себе людей? Или был слишком предан католической церкви, не допуская никаких отступлений? Или осуждал те излишества, ту распущенность нравов, которые так ценили его польские подданные и не терпел он сам!

Внук Зигмунта I, иначе — Старого. Сначала всеобщего любимца, к концу царствования — предмета всеобщей неприязни (или в Польше и не могло быть по-другому?), короля польского и великого князя Литовского.

Вызванный умиравшим литовским королем Александром в Вильну дед сразу после похорон, без споров был избран великим князем литовским, еще через полтора месяца — на сейме королем польским. О, Зигмунт Старый знал, как навести порядок в стране. Разделил Польшу на пять округов. Каждый округ обязал в течение пяти лет нести службу на восточной границе, чтобы остальные округа в это время могли спокойно заниматься делами хозяйственными. Каждый воин должен был содержать себя сам — вид государственного налога.

Это Зигмунт I нашел способ сократить разбушевавшееся казнокрадство и взяточничество. Для этого особая комиссия должна была произвести оценку доходов с земель. Сборщики налогов получили исключительно высокое жалование — чтобы могли отказаться от вымогательств.

Не получилось. Восстала шляхта. Война с Московией привела на первых порах к потере Смоленска. В глазах Европы Польша потеряла былой престиж. Татары продолжали грабить южные земли.

Обманул союз с австрийским императором Максимилианом, который обещал склонить великого князя Московского Василия III к миру с Польшей и заставить магистра ордена Крестоносцев принести Польше ленную присягу. Обещания остались только обещаниями. Орден превратился в светское герцогство и перекрыл Польше выход к Балтике.

На детях Зигмунта Старого кончалась династия Ягеллонов. Зигмунт III был всего лишь сыном дочери старого короля. Материнская линия — чего она стоила! Внук чувствовал себя шведом — сыном шведского короля Иоанна III.

Он не придавал значения тому, что родился — в шведской тюрьме. В Грипсгольме. Туда последовала его мать, Катажина Ягеллонка, за своим супругом. Обоих их заключил в темницу брат отца, король Эрик XIV. Главное для Зигмунта III — он был внуком самого Густава Вазы! Что из того, что тетка сумела сделать племянника в его 21 год польским королем. Шведский престол к нему перешел от отца в 1592 году.

— Ваше королевское величество, наши агенты доносят, что московские бояре готовы вступить в переговоры с вашим величеством по поводу московского престола.

— Мне не нужна страна неверных.

— В вашей власти будет обратить такой большой народ в истинную веру. Это так естественно — народ последует примеру своего любимого монарха. Вам придется проявлять известную лояльность лишь на первых порах.

— Откуда у вас уверенность в желании боярства иметь на престоле иноземца?

— При всех обстоятельствах они не хотят допустить к власти боярина Бориса Годунова, слишком долго и самодержавно правившего ими на положении абсолютного фаворита покойного царя.

— У боярина Годунова есть своя партия?

— Исключительно родственники. Земский собор и Боярская дума не станут считаться с его семьей. К тому же вы помните, как восторженно относился царь Иван Грозный к вашей родительнице, как мечтал о супружеском союзе с ней.

— Иван Грозный добивался руки моей родительницы через развод?

— Судя по документам, он не оговаривал условий. Его мечтой было возвести на московский престол Катажину Ягеллонку.

— И это в то время, когда мой отец находился в заключении, а родительница делила с ним все невзгоды тюремной жизни? Это неслыханно!

— Но почему же, ваше величество? Речь шла не об обыкновенной шляхтенке, но о королевской дочери. Ее рука означала не только супружеский, но и политический союз.

— И мой дядя, король Эрик XIV, не отверг с негодованием подобного предложения?

— Он воспринимал его именно так, как я пытался вам сказать. Рука Катажины Ягеллонки ставилась условием заключения государственного союза. Король Эрик XIV не считал себя вправе ввергать свою державу в войну с московитами.

— Я всегда не терпел короля Эрика!

— В оправдание вашего дяди я приведу вам слова грамоты, посланной ему царем Иваном Грозным: «А нечто король Катерины царю не пришлет и та докончательная грамота не в грамоту и братство не в братство». Это очень серьезно, ваше королевское величество.

— Что же остановило Эрика?

— Заговор дворян. Ваш отец получил свободу. Былой узник вступил на предназначенный ему Богом шведский престол.

— И как же этот наглый московский царь отказался от своих притязаний? Как сумел оправдаться? Ведь Швеция продолжала переговоры с московитами?

— Конечно, продолжала. И ваш отец, подобно вам, ваше королевское величество, не сумел сдержать свое негодование и высказал его московскому царю.

— Иначе не могло быть!

— Все зависит от точки зрения, ваше королевское величество. Царя Ивана Грозного упреки Иоанна III Шведского не смутили. Он не принес ни извинений, ни объяснений. Он пренебрег ими. Вот, прошу вас, текст: «А много говорить о том не надобеть, жена твоя у тебя, нехто ее хватает… нам твоя жена не надобе… А грамота твоя кто знает, написася, да минулося».

— Какая наглость! Какая беспримерная наглость!

— Может быть, ваше величество, ваше негодование будет несколько смягчено тем, что после домогательств руки вашей родительницы царь Иван Грозный принялся свататься за английскую королеву Елизавету, обвинял ее в неумении управлять своей державой, в девичьей, как он выражался, беспомощности и недостатке ума и требовал немедленного согласия на свое предложение.

— Это их дела! Не хочешь ли ты, советник, сказать, что королева английская выше королевы шведской, к тому же дочери польского короля?

— Боже мой, ничего подобного мне никогда бы не пришло в голову, ваше величество! Я просто привел пример бесцеремонности и невоспитанности московского правителя.

— И вообще мне неприятен этот разговор. Однако ты затеял его с какой-то целью и говоришь, что московский престол опустел?

— Все гораздо сложнее, ваше величество. Престол московский и свободен, и не свободен.

— Ничего не понимаю. Говори яснее, что ты имеешь в виду. Насколько я помню, у умершего царя Федора не осталось наследников.

— У царя Федора — да. Но есть еще царевич Дмитрий.

— Как привидение? Разве он не был убит и похоронен?

— Но мы докладывали вам, ваше величество, что его видели в литовских землях. И не раз.

— Ты серьезно?

— Как нельзя серьезнее. Его только что видел приезжавший к князю Константы Острожскому посланник московских монахов.

— Человека может обмануть простое сходство.

— Царевич слишком некрасив и необычен — в речи, походке, привычках, внешнем облике. Монах утверждает, что ошибки быть не может.

— И где он имел возможность его рассмотреть — во дворце?

— Нет, во дворе Острожской Академии.

— Этом рассаднике ортодоксии?

— Можно сказать и так. Впрочем, лишь первые наставники в Острожской Академии были присланы из Константинополя и представляли чистую византийскую церковь. Монах видел царевича, разговаривающего с толпой шляхтичей. Он уверяет, что по обхождению и вовсе легко отличить царского сына.

— А как же в таком случае Углическое, если не ошибаюсь, дело? Разве им не занимались толпы московитов?

— Ваше величество, вам ли не знать, каждый чиновник находит то, что следует найти. Никто не станет рисковать головой и положением ради отвлеченной истины. Да и существует ли среди людей истина!

— В таком случае царевич должен был иметь возможность спастись. Существовала ли такая возможность в действительности или только в воспаленном воображении врагов боярина Бориса Годунова?

— Ваше величество, возможность не приходится исключать никогда.

* * *

В датском Рийксдаге оживление: новости из Москвы! Как никак владения королевства вплотную подступили к границам московитов. Совсем недавно Семилетняя война со Швецией за господство над Балтикой закончилась полной победой Дании. По Штеттинскому миру Швеция отказалась в ее пользу от всех спорных областей. Пятнадцати лет не прошло, как на Зунде символом датского могущества выросла могучая крепость Кронборг. Тут-лго и стало возможным открыть ворота «золотому дождю», как стали называть взыскание пошлины с приходящих кораблей. И как было не интересоваться Московией, когда теперь Датское королевство подчинило своему влиянию Ливонию!

— Вы от вдовствующей королевы, господин советник?

— Ее королевское величество пожелали разъяснений по поводу событий в Московии — там скончался царь.

— Разве стали известны какие-то подробности?

— О нет. Королева изволила удивляться предсказанию астролога из Мальме — что в Московском государстве будут править две царствующие фамилии и каждая ровно триста лет. Первые триста истекли, и московский престол действительно свободен.

— Там ведь нет никаких прямых наследников, не правда ли?

— Нет. И главное — в Москве нет сильной партии, которая могла рваться к власти. Здесь вполне возможно влияние извне, о котором и подумала королева-мать. Безразличие его королевского величества к дипломатическим расчетам ее очень расстраивает. Перед Данией могла бы открыться очень неплохая возможность.

— Что ж, приходится расплачиваться за то, что его королевское величество лишились родителя одиннадцати лет, а вместе с отцовской опекой и необходимости систематического образования. Первый его воспитатель вызывал слишком решительное противодействие государственного совета.

— Из-за своего немецкого происхождения!

— Верно. Но заменивший его наш соотечественник все время находился под огнем критики королевы-матери. Относительная самостоятельность пришла к нашему государю всего два года назад — вместе с коронацией. И он сразу же обратил все свое внимание не на европейские дела, а на то, чтобы поднять значение Норвегии. Ему нужен флот и только отчасти сухопутные войска.

— А между тем — и здесь надо отдать должное проницательности королевы-матери — перед нами перспектива великолепного розыгрыша. Государь имеет в виду войну со Швецией, но Швеция сегодня — это король Зигмунт III, объединяющий пока шведскую и польскую короны.

Польша вполне может претендовать на московский престол, как в свое время Московия предлагала в качестве претендентов на польский трон и царя Ивана Грозного, и его сына царевича Федора.

— Иногда мне кажется, его королевское величество слишком предается настроению минуты. Эмоции мешают ему быть расчетливым игроком. Наш государь Христиан IV скорее сам кинется в бой с оружием в руках, чем станет рассчитывать на силы собственной армии.

— Молодость!

— Или наследственность. Наша королева-мать тоже очень увлекающийся человек. Поэтому исключительно на нас лежит обязанность просчитать все реальные варианты занятия московского престола. Тот, кто придет к власти, должен стремиться к этому, чтобы ослабить, но никак не поддерживать Швецию.

* * *

Велик ли почет на Ивановской площади кремлевской дьяком сидеть! Может, и не велик, зато чего не насмотришься, чего не наслышишься. Терема бок о бок. Приказы. Монастырь Чудов. Все новостями так и кипит — успевай слушать да соображать.

Вона даже иноземные соглядатаи поняли: что-то не заладилося в годуновской семье. Что-то случилося.

Одно верно: не хотела государыня Ирина Федоровна монашество принимать. Не собиралась, болезная, кончать жизнь в монастырской келье. Перестала брату доверять. Не иначе поняла, что стала ненужной. А без его поддержки, без его хитрости где ей на престоле удержаться. Да на каком престоле!

И то сказать, не венчали ее на царство. Всего-то что глядела исподтишка, как положено, на торжество супруга. Правили и до нее Московским государством великие княгини, а как же! Софья Витовтовна, скажем. Невестка великого князя Дмитрия Ивановича Донского. Так ведь каким правом! По малолетству великим князем объявленного сына, а там многие годы по его слепоте. Когда княжьи враги лишили Василия II, так Темным и прозванного, Троицы, на богомолье, глаз. Никак в 73 года без сына обошлась, защитив Москву от татарского царевича Мазовщи. Не силой — хитростью бабьей. Спугнула татар. Умудрилась дать возможность немногим нашим воинам весь его обоз захватить и пленных отбить.

Или великая княгиня Елена Васильевна. Из князей Глинских. И снова именем осиротевшего сына, будущего царя Ивана Васильевича Грозного. Воевала. Строила. В походы войско отпускала. Удельных князей делила да мирила. Иных в темницах гноила. На то и власть, чтобы свою волю без оглядки творить.

А царице Ирине Федоровне, бездетной да вдовой, на кого опереться, чего ждать? Разве что смерти насильственной, позорной. У брата с невесткой, самого Малюты Скуратова дочки, — своя судьба, у нее — своя.

Потому когда народ потребовал, чтобы вышла царица на Красное крыльцо, не просто вышла — принародно о пострижении своем объявила. На бояр, как на будущих правителей государства московского, сослалась — лишь бы страсти утихомирить, до бури не довести. Прямо так и сказала — откуда смелость взялась! — голос не дрогнул: «У вас есть князья и бояре, пусть они начальствуют и правят вами».

Начинала-то царица хорошо, по-человечески. Не успели государя Федора Иоанновича погребсти, с подсказки брата всем заключенным в тюрьмах прощение объявила. И опальным боярам, и ворам, и разбойникам с большой дороги. Лишь бы побольше людей за государыню еженощно и ежечасно Бога молили.

Патриарх Иов не опоздал: заявил во всех церквах текст присяги. Чтобы всем людишкам государства Московского клятву на верность принести и в том крест целовать — ему, патриарху, вере православной, царице Ирине, да мало того — еще и правителю боярину Борису Годунову и его детям.

Тут уж каждый понял: не станет больше Годунов сестре нового супруга искать. Своему семейству дорогу к престолу станет прокладывать. А раз так, самое время годуновским козням конец положить, собрать народ со всех концов государства Московского на Земский собор. Избирательный — нового государя выбирать. Тут и сомневаться не приходилось: не получить Борису Годунову их согласия.

Иноземцы — что послы, что купцы — твердили: великая смута поднимается в государстве. Великое, как писали в донесениях в свои страны, замешательство. Не справиться с ним Годунову. Где там!

Справился боярин! Понял главную опасность — все дороги в столицу перекрыл. Никто из приглашенных на Земский собор добраться до Москвы не мог. Такого еще николи не бывало, да и в голову боярству не пришло. Годуновским головорезам все нипочем. Платил боярин щедрой рукой, следил строго. Никому не доверял. Все сам. Всегда сам. А ведь захворал в те поры. Крепко захворал. Истопники царские рассказывали: как только крепился. Иной раз к стенке в покое привалится — коли никого вокруг нету — и ровно раненый зверь стонет. Руки себе в кровь кусает, чтоб не закричать.

Широко мошну открыл и для тех, кто царицу Арину Федоровну что в Кремле, что на городских площадях и торгах выкликать был должен. А толп великих, — как, поди, надежду держал, — собрать не сумел. У москвичей свой ум: ни за Годунова, ни за бояр вступаться не хотели. Разве не один черт? О царевиче Дмитрии Ивановиче толковать принялись. Будто не было никакого Углического дела. Будто не винили только что Бориса Годунова в «безвинной смерти». Кого винить? Кого казнить? Народная молва что волна морская. Нахлынет — отхлынет: ни тебе удержать, ни поперек стать…



Сколько еще недель зиме стоять! Сретение подходит, а ни одной оттепели. Теперь что ни день снегу подсыпает. Будто замерло все кругом. Новостей ждет. Разные они могут быть, а все равно новости. Теперь от Москвы многое зависит. Все союзы что меж государств, что меж князей по-иному сложиться могут. Отцу Паисию велел шляхтича Гжегожа из Острога увезти. В майонтках-поместьях шляхетских соглядатаев меньше, разговоры посвободнее. Главное — шляхты больше, не ясновельможных панов. Как-то он им покажется? В Московии пока что в делах своих разберутся. Царица у них не старая. Несколько лет процарствует, а там…

— Ясновельможный княже! Гонец. Из Москвы.

— Так скоро? Зови, Ярошек, зови.

— А я уж прямо с ним и подошел, княже. Подумал, чего время-то терять. Входи, входи, добрый человек. Великому князю нашему поклон пониже положи. Порядок у нас такой.

— От кого на этот раз, гонец?

— От владыки Серапиона, великий княже.

— Что ж не тот, что в прошлый раз был?

— Савва-то? Да он и возвернуться еще в обитель не успел. Владыка приказал его по дороге перехватить да вместо Москвы в дальнюю обитель схорониться. Чтоб на спытки Савву-то не взяли. Разговор по Москве пошел, великий княже, что у тебя царевича Дмитрия Ивановича видели. Тут уж Савве не уберечься.

— Вот оно что. Перемены, значит, у вас есть.

— Перемен много. Владыка сказать тебе, великий княже, велел, неизвестно — к добру ли, к худу ли. Царица вдовая на седьмой день по кончине супруга постриг приняла. Александрой инокиней стала. В монастырь пригородный — Новодевичий на житье перебралась. Там и указы царские подписывать стала.

— Царские указы? Монахиня?

— Все только диву даются. На указах прямо и пишет: «царица Александра». В монастырь уезжала простым обычаем — безо всяких обрядов. Как на богомолье прежним временем выезжала.

— А брат ее, шурин царский?

— Боярин Борис Федорович возле царицы стоял, под руку ее поддерживал, когда народу в Кремле о своей воле постричься объявляла. Мол, постричься хочет, но сана царского слагать с себя не намерена. Народ затаился: муха пролетит — слышно.

— Такого порядка нигде в Европе не было.

— А уж в Москве такому порядку и вовсе нипочем не удержаться. Владыка так рассудил: быть иноке Александре царицей, покуда Дума боярская да собор Земский не соберутся, выбора своего не сделают.

— А от собора с думой владыка Серапион чего, полагает, ждать?

— Тут бабушка надвое гадала. На одном все сходятся: быть на престоле царскому корени. Знатному. Древнему. Не шелупони всякой безземельной да безродной.

— Подожди, подожди, гонец. Но ведь столько лет государством вашим шурин царский правил. С делами неплохо справлялся. С ним что?

— О Годунове, великий княже, речи нет. Четыре семьи промеж себя спор ведут. Самые знатные — братья Шуйские. От старшего брата князя Александра Невского род ведут. Только они как бы в сторонку отходят.

— В добрый исход не верят?

— Может, и так. Окромя них Федор Иванович Мстиславский, князь, Борис Яковлевич Бельский, тоже князь, да еще Федор Никитич Романов. Не скажу, кое-кто и Годунова Бориса Федоровича поминает. Как убийцу. И за Углическое дело, и за государя покойного Федора Иоанновича. Федор Никитич Романов так распалился, что — было дело — с ножом на Годунова кинулся. Еле удержали. Во все горло кричал: отравили государя! Эх, кабы тут царевич Дмитрий Иванович! Владыка так и сказал.

— А что Годунов после обвинений таких?

— Да ничего, великий княже. На подворье своем кремлевском закрылся. Никуда носа не кажет.

— Людям на глаза показаться боится.

— Вот и нет, княже. Все, кто за него стоит — из простолюдинов, в Кремль, к его двору собираться стали. Со знатными у него дружба никогда не получалася. А те, что победнее, всю надежду на него одного имеют. Они к нему на двор и тянутся.

— Неглупо, совсем неглупо.

— Шумят. Галдят. Боярам грозятся. У Годунова, великий княже, и Шуйских стали замечать. Предлог-то есть: Годунов и Дмитрий Иванович Шуйский на родных сестрах женаты. Так выходит, по-родственному как не заглянуть, за честным пированьицем не посидеть.



Вот и кончился шепот. Тишина залегла. Как есть гробовая. В окошки одни кресты на монастырском погосте видны. Тропки промеж них вьются. Монашки тенями неслышными скользят. От палат царицыных отворотиться норовят. Может, кажется? Чему казаться-то! Кончилось твое время, Арина Федоровна, царица московская. Совсем кончилось. Мне ли братца любезного не знать. Лишний раз не заглянет. А заглянет — значит, добиться чего хочет. Ох и настырный! Всегда таким был: улещать да обманывать лучше мастера не сыщешь.

На Красное крыльцо — с народом говорить чуть что не силком вывел. За руку, как прихватом железным, ухватил. Договорить не успела, как к народу рванулся! Чего ни обещал! Все по-прежнему станет, как при покойном государе. Какая там царица — он, он сам станет государством управлять. Вместе с князьями и боярами. Которые народу любы. Все на толпу глядел: угодить бы, к себе расположить, одурманить.

Что-что, говорить всегда умел. Голос мягкий, а зычный — бархатом стелется. Когда надо, силу наберет, когда слезой дрогнет. Слушала, как в тумане. Сколько дней прошло, клятву ей, царице, давали. Все братец забыл, ото всего отрекся. До того договорился, что патриарх державой править станет. По-божески. По-христиански. Иов рядом стоит — головой кивает, толпу благословляет.

Как в те поры на ногах устояла. Кровушка от лица отхлынула — захолодела вся. Руки сжала — пальцы побелели. Губы до синевы закусила. Не спорить же на народе! Да и о чем спорить…


Бояре же, и воинство, и все люди собрались у патриарха Иова и стали молить его, чтобы избрать им царя на царство. Патриарх же и все власти, посоветовавшись со всею землею, порешили между собой посадить на Московское государство шурина царя Федора Иоанновича Бориса Федоровича Годунова, видя праведное и крепкое его правление при царе Федоре Иоанновиче и проявленную им к людям великую ласку…
Патриарх же Иов собрал со всеми властями собор, и призвал на него бояр, и воинство, и всех православных христиан, и решил с ними соборно идти с честными крестами и иконами святыми и со всем множеством народа в Новодевичий монастырь молить и просить у великой государыни Александры, чтобы пожаловала их государыня, дала им на царство брата своего Бориса Федоровича…
«Новый летописец». 1598



Многие были и неволей приведены, и порядок положено — если кто не придет просить Бориса на государство, с того требовать по два рубля в день. К ним были приставлены и многие приставы, принуждавшие их великим воплем вопить и лить слезы.
«Иное сказание». 1598


В монастырь отправилась — никто и задерживать не стал. Братец меньше всех. Может, не знал? Москва не сомневалась — боярыня Ртищева сказывала, — все знал. Препятствовать не захотел.

Поезд царицы от Боровицких ворот кремлевских вдоль реки Москвы свернул. По Волхонке. По дороге Пречистенской, что прямо к обители вела. Места тихие. Кругом под снегами луга да покосы. Пелена белая — сколько глаз хватит. Чисто саван стелется.

Государь покойный жив был, частенько ездила. Народ по обочинам собирался. В землю кланялись. Мужики шапки срывали. Иные на колени валились. Вдогонку долго глядели. Теперь… Что ж, на то и бывшая, чтоб не замечать. За былое усердие и страх отыграться.

Бывшей не хотела быть. Господи, как не хотела! А тут — без свиты и стражи. Нет, не сразу примирилась. И в монашеском одеянии стала царские указы издавать, новым именем подписывать: царица Александра. По городам рассылать. На дню по несколько. Вот тут и впрямь торопилась: чтобы знали, чтобы все известились о новой правительнице. Не было еще такого в Московском государстве, и вот…



Двор боярина князя Ивана Ивановича Шуйского, по прозвищу Пуговка, прямо у башни Кутафьи. От Троицкого моста, если из Кремля выезжать, по левой руке. Ворота широкие. Двор разъезжен, что у царских теремов. Братьев-то их четверо. Каждый день хоть по разу да к Пуговке заедут. Не так уж меж собой дружны, да время дружить велит. Нельзя иначе.

— Под Бориской ходили, неужто теперь под его сестрицей ходить? Это нам-то, родовым князьям Суздальским, под костромской дворяночкой! Не бывало такого на Руси! Сколько земля наша стоит, не бывало!

— Твоя правда, Дмитрий Иванович. Вон и попы говорят: «А первое богомолие за нее, государыню, а преж того ни за которых цариц и великих княгинь Бога не молили ни в охтеньях, ни в многолетье».

— Да разве в государыне дело! Рядом с ней все поганое семейство годуновское поминать стали.

— Патриарх Иов за Бориску живот положит.

— Что патриарх! Кругом одни Годуновы. Гляди, как дело-то спроворил Бориска. Приехал в Москву константинопольский патриарх денег просить. Деньги получил, а в благодарность жертвователю московское патриаршество учредил, Иова, по подсказке Борискиной, на патриарший престол поставил. А там в Боярской думе первое место — Годунов Дмитрий Иванович. Боярство троим двоюродным братьям дал — Степану, Григорию и Ивану Годуновым. В думе заседать дал Якову Годунову — в чине окольничего.

— Григория поставил во главе Приказа Большого дворца — самыми большими деньгами ведать.

— Не забудь, братец Василий Иванович, сам-то Бориска еще когда Конюшенный приказ себе прихватил. Вот где богатства несчитанные, немерянные. От родителей ничего не досталось, из казны нагреб, как еще не подавился. По сей день остановиться не может — крадет.

— Ты еще помяни родственничков-то годуновских, что повсюду расселись. Тут тебе и Сабуровы, и Вельяминовы, и Собакины.

— По нынешнему времени сетуй — не сетуй. Не один год Борис Федорович гнездо-то свое вил, а бояре, рты разиня, глядели. Нешто не Боярская дума право шурину дала самолично переписку вести с заморскими государями? Тут тебе король австрийский, тут тебе испанский, тут королева английская, шах персидский, эмир бухарский, хан крымский. Да тут на одних подарках посольских состояние сколотишь — оглянуться не успеешь. А еще про что им писал, что в ответ получал, не проверишь…

— Писал! Ответы получал! Когда ни грамоты, ни письма не разумеет. Только и научился имя свое вырисовывать.

— Ну, и что, братец? Зато всегда знал, сколько послам заморским платить, как гостей дорогих обихаживать. Шутка ли, королева английская его пресветлым князем и любимым кузеном называла!

— Горсей, посол английский, постарался. Он свою государыню небось уговорил, что нет в Московском государстве человека сильнее, все Годунов может, все устроит.

— А с австрийцами не ловко ли обошелся? Венский двор своего доверенного Луку Паули прислал, тот же Лука — за подарки драгоценнейшие — и переписку Бориски с императорскими лицами устроил. Придумал как шурина нашего титуловать: «навышний тайный думной всея русския земли, навышний маршалек светлейший наш оприченный любительный Борис Федорович». Тьфу! Подьячий мне списал. На всякий случай.

— Паули ему руку целовал, государю самому под стать. Тем более выходит, удивляться теперь нечему. Задним числом оно и видно: не сразу Москва строилась. Давненько Бориска на престол заглядываться стал.

— А про сестрицу Борискину, ты, братец Александр Иванович, забудь. Помяни мое слово, уже не нужна она ему стала. Избавится от нее, глазом не успеешь моргнуть.

— Может, и так. Только как теперь дело с Угличем пойдет, Василий. Иванович? Ты туда ездил, тебе и знать, что за разговоры и с чего бы пошли. Видел ли покойника? Признал ли?

— Видеть не видел. Признать, кабы и увидел, не смог. В Москве совсем дитятей царевича, и то издали, видеть приходилось. Как и тебе, Дмитрий Иванович. А тут и вовсе семь лет прошло.

— Сказал ли об этом Бориске?

— Известно, не говорил. К чему бы? Ему с Нагими расправиться надо было, а мне за них голову на Плаху класть? Как сумел правителя успокоил.

— Позаботился, выходит?

— Экой ты братец, Иван, Иванович, в кипятке купанный, на решения скорый. Если и позаботился, так о себе и о вас. От любого сомнения расправы да ссылки было не миновать. Припомни лучше, что с Нагими случилося? Чем они-то в убийстве углическом завинилися? А ведь вызвал их Бориска царевым именем в Москву — Михаила и брата его Андрея. К пытке вызвал. На Пытошный двор самолично приехал, бояр скольких для свидетельства вызвал. Чтобы слова единого не пропало. Правда, бояр-то своих. Из Годуновых. Обвинили Нагих, что законного царевича не доглядели, гибель его мученическую допустили. Что от Михаила, что от Андрея одно мясо свежеванное осталося. Обличье человеческое потеряли. Ни языком, ни рукой пошевелить не могли. Так на рогожах обоих, как туши бычачьи, в темницу и сволокли. Страх вспомнить.

— Полно, полно тебе, Василий! Было — прошло.

— Да уж ты, Дмитрий Иванович, у нас известный Борискин защитник. Сдружился с правителем. От него в том треклятом 1591 году и сан боярский получил.

— На своячнице годуновской женился.

— Да будет вам, петухи голландские! Тут поважнее разговор, чем прю разводить. Помню, после Нагих Бориска за весь Углич взялся. Весь город в попустительстве убийству обвинил. Шутка ли, двести угличан одним махом истребил. Другим языки резали, в Сибирь ссылали, благо только-только новый город там — Пелым — ставить начали. Там им всем место и нашлось. На веки вечные. Всем. Оттого Углич и запустел. От былой славы, глядишь, и памяти не останется.

— А все за то, что кричали Нагие об убийстве. Им бы добрых людей послушаться — про мамкин да нянькин недосмотр толковать. На баб государю жаловаться — самим рук да языков не распускать. Что толку бунтовать, когда царевича не стало.

— Не стало все-таки, Василий Иванович?

— Чего добиваешься, брат Дмитрий? Не должно было его быть, и весь сказ. Лучше думать давайте, как с Земским собором быть. Не признает собор царицу Арину.

— Что и говорить, само такое дело не свершится. Тут постараться надо. Крепко постараться.

* * *

Тем разом без свидетелей не обошлось. Князь Константы Вишневецкий за столом сидел — пировать всегда любил. Ярошек не поостерегся: про гонца доложил. А может, и к лучшему. Дело такое — люди верные нужны. Много людей. Слугой верным нынешнему королю Зигмунту князь Вишневецкий никогда не станет. Шведского духу терпеть не может, о Габсбургах и говорить нечего — Зигмунт из их дома супругу себе взял. Носится со своей Анной Габсбургской. Медаль двойную велел выбить — по-итальянскому обычаю. Хвала Богу, далеко от него Острог.

На восток королевское величество и не оглядывается. Север ему нужен. Все счеты с родней своей шведской свести не может. Злобный. Нетерпеливый. Никого не уважит. Никому слова почтительного не отыщет. Да и как такому простить, что после пожара в Кракове, на Вавеле, польскую столицу поближе к своим шведам — в Варшаву перенес? О том и речь за столом вели.

Гонец — из шляхты. От князя Хворостинина. За стол усадили, угостили как положено. Отдохнуть дали. Потом уж сказать о новостях.

— Великий княже, сумятица в Кремле. Великая сумятица. Спасибо еще траур не прошел, а кончится — быть смуте великой.

— О царице не говорят больше?

— Какая там царица! Боярская дума народу что ни день поясняет: целовали они крест государыне — не чернице. Где это видано, чтоб чернице дела мирские вершить.

— Верят?

— По-разному, княже. Тебе ли людишек не знать: на словах одно, а про себя другое. У нас, знаешь как, все прикидывают: где выгода, где расчет. Бабы — другое дело. Им бы повыть, поголосить: за кого, за что, сами не разумеют. Ими попы командуют. Умеют, ничего не скажешь!

— А о ком говорят?

— Да вроде трое определилися. О них вернее всего Боярская дума толковать станет. Тут уж первыми братья Романовы — Федор да Александр Никитичи.

— Погоди, шляхтич, до нас слухи доходили, будто старшего из Романовых уже избрали, а боярина Годунова убили. Врали, что ли?

— Как тут скажешь. Не столько врали, сколько надеялись: а вдруг чудо такое случится.

— Не случилось?

— Нет, где там! Не расторопны они, Романовы-то. Отец ихний — вот тот ловок был. Ума — палата. В шведском походе 1551 года участвовал. Сколько лет в литовских походах на воеводском месте провел — охулки на руку не положил. Дворецким и боярином стал — в народе так и говорили: за дело. Не по одному родству с покойной супругой царя Ивана Васильевича, Анастасией Романовной. Умер рано — вот беда. Царя Ивана Васильевича всего-то на один годик пережил. Коли молодых Романовых нынче называют, то за его заслуги, за отцовскую добрую славу.

— А сами братья? Знаешь ли их, достойный шляхтич?

— Как не знать. Таких на торгу не потеряешь! Из себя видные, шумливые, что одеться, что покрасоваться любят. Александр-то Никитич в год смерти родителя во дворце находился при приеме литовского посла. На следующий год его Годунов царским именем в Каширу наместником спровадил — абы от дворца царского подалее. В поход против хана Казы-Гирея ходил. Ну, а Федор Никитич — другое дело. Первый на Москве щеголь. Красавец писаный. От книг сызмальства не бегал. Слух ходил, что по латыни говорить горазд. Аглицкому языку также обучился. Двор их отцовский, романовский, близ Красной площади, бок о бок с Аглицким гостиным двором стоит. Так будто бы он по-соседски все иноземцев к себе зазывает да от них науки всяческие перенимает. Обхождению что московскому, что иноземному обучен. Повеселиться мастак. Пиры задает — долго потом Москва шумит. Женился недавно. Уж такому бы жениху ни один родитель не отказал, какое хочешь приданое назначил. А он красавицу сыскал полунищую. Все приданое — косы да глаза. Из дворяночек костромских. Никто попервоначалу верить не хотел. Пришлось.

— А со службой-то у него как, достойный шляхтич? Разумен ли?

— Годунов его не то что привечал, боялся. Куда как боялся. Через год после смерти его родителя в бояре возвел, наместником Нижегородским назначил. В 1590 году дворовым воеводой ходил Федор Никитич в шведский поход. После него стал наместником Псковским.

— Псковским? Так не он ли с посланником императора Рудольфа тайные переговоры вел? Слухачи доносили: искал жениха для новорожденной племянницы, дочери государыни Ирины? С послом Варкочем?

— Он и есть. Ненавидеть Годунова, может, и ненавидел, а виду до времени не подавал. Сейчас — другое дело. Эх, кабы ему-то престол достался!

— Боярская дума за него?

— Великий господине! Да за кого Боярская дума стеной встанет? «Нет» — то они хором скажут, не запнутся. А вот «да» сквозь глотку у них никогда не пройдет: только о себе будут думать. Согласия тут у них от веку не бывало и не будет.

— Хорошо сказал, достойный шляхтич! Очень хорошо! Где бы высокая шляхта ни собралась, нигде толку не будет — дело известное. Значит, и другие имена называют? Чьи же? Не бояр ли Шуйских? Знатностью-то мало кто с ними потягаться может, не правда ли?

— Правда, правда, великий княже, только… Только о Шуйских нынче и речи нет.

— Отчего же? Разве не от старшего сына князя Александра Невского они свой род ведут? Да и много их — братьев?

— Опасаются Шуйские, вот дело какое. В опричнину-то им каково было. Да и Годунов именем государя Федора Иоанновича правил. Так понимать надо, рады-радешеньки, что в Москве — не в ссылке. Силы, так скажем, еще не набрались. Вот князь Мстиславский — иное дело. О нем кто только не толкует.

— Шутишь, достойный шляхтич! Это что же сын того боярина, который брал Мариенбург, Феллин, осаждал Ревель, а потом Москвы от хана Девлет Гирея не уберег? В измене обвинен был?

— Великий княже, кто Богу не грешен, царю не виноват! Ну, не повезло тем разом боярину — что ж, сразу и измена? Это для покойного государя Ивана Васильевича кругом одни христопродавцы были, а на деле-то разве так?

— Не о том толкуешь, достойный шляхтич. Мне царь Иван Васильевич незадолго до кончины писал, что держит подозрение на боярина Ивана Мстиславского в неких изменных винах. Так ведь это после Девлет Гирея лет-то уж никак не менее десяти прошло.

— Государь наш перед кончиною на кого только дурно не думал. А все потому что плох был. Хворость его досаждала, да и после кончины старшего царевича в себя прийти не мог. Посуди сам, великий княже, коли подозрение такое было на князе Иване Федоровиче, как бы его государь Иван Васильевич перед кончиною советником Верховной думы оставил?

— А дружил-то князь с кем?

— Тут уж правды не утаишь: с боярином Годуновым. Крепко они сдружились. Зато как Годунов князя в измене заподозрил — в том, что руку Шуйских решил держать, так Иван Федорович в Кирилловом монастыре на Белом озере и оказался.

— Постригли его насильно?

— Помер. В одночасье помер. До пострига всякого. Может, и до обители не доехал — кто правду-то искать будет. Бояре про сына его толкуют — князя Федора Ивановича.

— Так и он нам известен — в походе против Стефана Батория был.

— Был. А как отца сослали, Годунов его тотчас первым боярином в Боярской думе назначил. Семьи-то колоть он великий мастер. Как одного казнит, так тут же другого милостями осыпет.

— Так, так, князь Федор Мстиславский. Он же и со шведами воевал.

— Дважды. В 1591 году Казы Гирея побил и под Москвой, и под Тулой. Толк в ратном деле знает, ничего не скажешь.

— Ясновельможный князь, могу твоего гостя спросить?

— Еще бы, князь Адам, сколько душа пожелает.

— А почему ты, достойный шляхтич, о боярине Годунове ничего не говоришь? Коли не ошибусь, лет пятнадцать он у власти, именем царским, стоял. Не мог свой отряд дворцовый не сколотить. Что же, молчит теперь? Ото всего отказался?

— Князь Константы, одно дело — царский любимец, другое — царь. По его-то происхождению где ему с другими претендентами равняться. Так полагаю. Боярская дума и говорить о нем не захочет.

— Твоя правда, великий княже, не хочет. Разговоры идут, не желал будто покойный государь Федор Иоаннович перед своей кончиной шурина своего видеть. Запретил ему в покои свои входить. Только все это — одни разговоры. Где было государю силы взять на своем настоять, ежели бы даже и решил от Годунова избавиться. Такого ему и не придумать было. Только вот у Годунова сторонники-то мелковаты. Ну, может, какие меньшие бояре. А так — стрельцы и одна чернь. Их-то купить можно, а бояр подлинных, родовитых, — нет, не купишь. Меж собой толк ведут. К Годунову на двор никто не заезжает. Мимо едут — отворачиваются. Да и Годунов к ним ни ногой: того гляди с крыльца сбросят да собаками затравят, на Москве-то чего не увидишь.



— Сколько ждал тебя, владыко! Вся душа измаялася! Таково-то тошно, таково-то муторно. Сам бы к тебе собрался…

— Ни-ни, и думать не моги, Борис Федорович. Незачем тебе из подворья выходить. Вон как Романовы людишек-то бунтуют.

— И все противу меня?

— По-всякому, Борис Федорович, по-всякому. И противу тебя тоже.

— А еще кого поминают? Лучше правду, владыко, скажи, ведь об охране думать надо. Не только моей. Без меня, владыко, и тебе куда как тяжко придется.

— Знаю, знаю, сын мой, все знаю. Боярыню твою поминают. По всей Москве.

— Ее-то за что?

— А как же — крест-то и ей целовали, вместе со всем твоим семейством и государыней-инокой. Так будто бы она тебя настропалила на престол взойти. Будто она царицей стать хочет.

— Господи, владыко! Нешто ты в ересь такую веришь? Чтобы моя Марья Григорьевна! Да она, если хочешь знать…

— Не хочу! Ничего боле знать не хочу. О кончине государя много толкуют — сомневаются. Так что и государыне-иноке тоже за монастырские стены лучше не выезжать, и уж не дай Господь сюда бы не приехать. Уж на что боярин Василий Иванович Шуйский смирен, и тот бояр усовещевал, чтоб без патриаршьего благословения ничего не предпринимать. Послушают ли, кто их ведает.

— Не послушают. Знаю. Да я из-за Романовых и в Боярскую Думу ездить перестал. Злобятся больно. Сам знаешь, как остатним разом Федор Никитич на меня кинулся, за грудки схватил, что порешил я государя. Сказать такое, когда я…

— Не трави себе душу, Борис Федорович. Лучше думай, что делать будем. До какой поры за закрытыми воротами отсиживаться станешь? Коли людишек перебаламутить, они хуже татар подворье разом возьмут да разграбят. Не дай Господь зла еще какого с семейством твоим наделают. У Романовых что крепостных, что дворовых — пруд пруди, а Федор Никитич горяч да вспыльчив, ох как вспыльчив.

— Выходит… выходит бежать нам отсюда со всем семейством надоть. Прямо теперь, аль чуть попозже — ночным временем. Всем семейством. Меньше соглядатаев будет. Шуму не поднимут.

— Бежать? Куда бежать, Борис Федорович? Из Москвы? А меня, грешного, что ж на растерзание этим псам лютым оставишь?

— Нет, владыко. Из Москвы бежать не стану. От престола не отойду. И ты, только ты мне в том помочь можешь. Думал уж я об этом. Думал не первый день. Есть у меня такое место — у сестры-государыни в ее обители. И Москва под боком — в случае чего доскачешь быстрехонько. И чернь романовская не решится обитель нарушать. Не прав я, владыко?

— А дальше что думаешь, Борис Федорович?

— А дальше — останешься ты здесь, владыко, на своем подворье и начнешь на нем людишек собирать, чтоб за боярина Бориса Годунова стеной встали — имя его выкликать принялись.

— Людишки-то тебе на что, Борис Федорович? Они тебе ни в Земском соборе, ни в Боярской думе не поддержка — так, морока уличная одна. Не им решать, не им избирательную грамоту подписывать.

— Не им, говоришь. А коли много их соберется? Коли пойдут они всем скопом на Думу? Коли пригрозят боярам дома их да дворы разнести, тогда как? Нет, ты от людишек, владыко, до поры, до времени не отмахивайся.

— Вот если в приходах…

— Видишь, видищь, владыко, сила-то у тебя какая! Коли все попы за прихожан возьмутся, может, мы с этого конца недругов наших и потесним? За отцом духовным кто только не пойдет…

— Да ведь и бояре рук не сложат…