Последним был вызван Шансель, к которому вновь обратились как к Корбье. Его обвинили в том, что он являлся одним из нас, хотя единственной уликой против Шанселя была найденная у него дома почтовая открытка с карикатурой на Гитлера и подписью: «Vive la France!...А bas les Boshes!» («Да здравствует Франция! Долой бошей!»)

Затем, перемешивая факты с плодами своего воображения, выступил обвинитель и именем фюрера потребовал нашего осуждения. Следом за ним слово было дано защите, после чего судья объявил, что он со своими коллегами удаляется на совещание. Они уже направились к выходу, когда в зал вбежал запыхавшийся и возбужденный доктор Хагер. Вытащив из папки бумаги, он некоторое время что-то объяснял судье, после чего тот ударил по столу своим молотком и возвестил:

— Суд продолжается ввиду поступления новых доказательств. Мсье Шансель, встаньте.

Нельзя было не восхититься выдержкой Шанселя, который никак не отреагировал на свое столь неожиданно произнесенное имя. Но мы все попались в эту ловушку и одновременно повернуди к нему головы.

— Дорогой герр Шансель,— торжествующе обратился к нему судья. — Я вижу, что у вас память на собственное имя хуже, чем у ваших друзей. Больше нет смысла ломать комедию, герр Шансель — или герр Корбье, если вам так больше нравится. Вам не хочется теперь изменить своего утверждения о том, будто вы не знаете остальных обвиняемых и не имеете никакого отношения к их деятельности?

— Раз уж вы так хорошо осведомлены,— ответил Шансель,— я не вижу необходимости что-либо от себя добавлять.

— Суду безразлично,— сказал, злобно глядя на него судья,— подтвердите вы или будете по-прежнему отрицать свою очевидную причастность к этому преступному затвору.

Тут опять поднялся обвинитель и заявил:

— Я предлагаю включить герра Шанселя в число тех, кому будет вынесен смертный приговор.

— Данное изменение учтено,— констатировал судья.

Было два часа, когда члены суда, закончив обсуждение,

вновь вошли в зал. Председательствующий судья огласил приговоры: Китти — смерть, отцу Кристиану — смерть, Шансслю — пять лет каторжных работ, Тиссье— четыре года каторжных работ, мне — три года каторжных работ.

Ужас, который я ощутила, должно быть, отразился на моем лице. Хотя мое наказание было самым мягким, я не могла принять мысль, что фце три года проведу в этой ужасной тюрьме. Но тут я ясно осознала, что Китти и отца Кристиана приговорили к наказанию, освобождения от которого вообще не будет. Китти взяла меня за руку.

— Не плачь, Этта. Мы не должны ронять своего достоинства перед этими немцами.

Я сжала ее руку и подавила свои рыдания — Китти, которую ожидала смерть, ободряла меня!

Нас опять посадили вместе в тюремный фургон. Мы понимали, что это, наверное, последний раз, когда мы видим друг друга. Не выдержав, я разрыдалась, припав к груди моей дорогой подруги.

— Мне следовало отправить тебя домой, когда еще было можно,— мягко сказала она, гладя мою голову.— Не тревожься обо мне. Когда-то я приходила в ужас при мысли о смерти. Но теперь я уже к ней привыкла. Прежде чем эта война окончится, погибнут миллионы, и одна жизнь ничего не решает. Особенно если учесть, что я не проиграла, а выиграла у немцев со счетом 150:1. Обещай, что ты не будешь вспоминать обо мне с болью, Этта. Помни о крепких молодых ребятах с отважными сердцами, которых мы отправили обратно домой. Я вернула Англии 150 жизней взамен одной, которую она теперь потеряет.

Фургон, лязгнув, остановился. Мы подъехали к тюрьме.

Я подошла к концу моей истории. Остальное вы знаете — как после года заключения я была обменена на Йоханну Хофман и села на «DROTTNINGHOLM», чтобы вновь вернуться на свободную землю моей родины.

Моим единственным желанием теперь было забыть все, что со мной случилось. Но я знаю, что никогда не смогу забыть лица тех, кто остался там,— Китти, отца Кристиана, Тиссье, Шанселя и всех остальных.

Кендал БЕРТ и Джеймс ЛИЗОР

ТОТ ЕДИНСТВЕННЫЙ, КОТОРОМУ УДАЛОСЬ БЕЖАТЬ

Обер-лейтенант Франц фон Верра был одним из самых знаменитых и отчаянных немецких летчиков второй мировой войны. Он решил бежать из английского лагеря для военнопленных. Благодаря своей находчивости, а также благоприятным обстоятельствам он так ловко обвел вокруг пальца английскую службу безопасности, что его побег попал в разряд классических. Британцы Кендал Берт и Джеймс Лизор тщательно исследовали его почти невероятную историю как по английским, так и по немецким источникам.

Обер-лейтенант Франц фон Верра прошагал в сопровождении двух бесстрастных конвоиров по длинным коридорам Центра дознания британских ВВС в Кокфо-стерсе и зашел в уютную, красиво отделанную панелями комнату. В комнате было темно, лишь на массивном столе красного дерева лежал круг света от яркой настольной лампы. За столом сидел офицер Королевских военно-воздушных сил. У него было худое, изборожденное морщинами лицо, густые брови и закрученныые вверх усы.

— Командир эскадрильи Хоке,— по-немецки с незначительным акцентом представился он.— Садитесь, обер-лейтенант.

Щелкнув каблуками и коротко кивнув, пленный заметил прислоненную к столу трость с серебряным набалдашником и сразу вспомнил о британском офице-ре-щеголе, персонаже карикатур в немецких газетах.

— Обер-лейтенант, ваши победы — тринадцать сбитых английских самолетов и полдюжины уничтоженных на земле — не могут не вызывать уважения,— в голосе Хокса слышалась холодная насмешка.— Как второразрядный ас первой мировой войны, я испытываю особое волнение, беседуя с одним из перворазрядных асов второй мировой.

— К сожалению, я не встречал описаний ваших подвигов, пока читал захватывающую историю Британской Королевской авиации,— ответил фон Верра, подражая его небрежно медлительной манере растягивать слова. Он сделал небольшую паузу, затем с наглой ухмылкой добавил:

— Как же я глуп, герр майор! Конечно же, это вы меня сбили!

Командир эскадрильи молчал. Долгая тишина, воцарившаяся после этих слов, была нарушена сигналом воздушной тревоги. Вслед за первой сиреной включилась вторая, затем третья, и так пока весь Лондон с пригородами не охватила воющая какофония. Фон Верра самодовольно улыбнулся: вновь приближались немецкие бомбардировщики. Было 7 сентября 1940 года, и битва за Англию была в полном разгаре.

Наконец завывания стали постепенно затихать.

— Скажите мне, обер-лейтенант,— небрежным тоном произнес Хоке,— кто из ваших друзей в штабе вашей эскадрильи 2-й авиагруппы 3-го истребительного полка теперь заботится о Симбе, вашем львенке? Наверное, Санни?

У фон Верра перехватило дыхание. После своего пленения два дня назад он назвал только свое имя и личным номер. Однако допрашивающий теперь его британец знал не только его часть, но и имя его любимца, и прозвище лучшего друга. Было ясно, что Хоке не блефовал и ему действительно все известно. Он даже упомянул о стремлении фон Верры именоваться бароном и о том, сколь малоосновательны были его претензии на этот титул.

Командир эскадрильи <здавил» на него на протяжении двух часов, и его насмешливый, язвительный тон больно ранил самолюбие немца.

— Должен поздравить вас, обер-лейгенант,— говорил он,— вы весьма способный человек в плане приобретения известности,— и вытаскивал из стола расшифровку стенограммы немецкой радиопередачи, в которой фон Верра заявлял о сбитых им за один вылет пяти «Харрикейнах» и еще четырех, у ничто лсенных на земле. Хотя свидетелей у него нс было, фон Верру стлали прославлять в Германии как летчнка-истребитсля, совершившего «величайший подвиг в этой воине».

— Но вы-то знаете, так же как и я,— ледяным голосом продолжал Хоке,— обер-лейтенант «барон» фон Берра, «Рыжий Дьявол», «Ужас Королевских ВВС», что ничего такого, что хотя бы с натяжкой можно было принять за ваш «подвиг», не было.

Едва ли британские ВВС могли потерять девять «Харрикейнов» и не заметить этого, подчеркнул Хоке, и одно за другим показал все слабые и несвязные места в его рассказе о своем полете, а также несоответствие между тем, что фон Верра заявил на радио, и тем, что он говорил прессе. В конце его монолога-анализа вы-думанность истории фон Верра стала очевидной, и немец, во время этого монолога не проронивший ни слова, чувствовал себя совершенно подавленным.

— А теперь представьте,— перешел к финальной части своей «обработки» Хоке,— что ваши товарищи по плену узнают то, что знаю я о вашем знаменитом «подвиге». Какая жизнь вас ожидает после этого в лагере? Вы станете там объектом для насмешек.

Фон Верра слабо улыбнулся.

— Герр майор,— тихо сказал он,— я знаю, какую цену вы запросите за свое молчание — военную информацию.— Его голос стал тверже.— Я вам ничего не скажу, герр майор! Вы можете сделать для меня жизнь в лагере с товарищами невыносимой, но такая альтернатива еще хуже.

Беседа была окончена. Пленный не сломался. А когда Хоке вызвал конвой, фон Верра, вновь демонстрируя твердость своего неукротимого духа, заявил:

— Герр майор, ставлю бутылку шампанского против десяти сигарет, что не пройдет и шести месяцев, как я убегу.

Хоке, естественно, пари не принял. Своенравный, необузданный, крайне амбициозный 26-летний Франц фон Верра служил в люфтваффе — уже более пяти лет. Он быстро понял, что единственным способом продвинуться по службе было заставить говорить о себе, и наибольшее впечатление можно было произвести решительностью и агрессивностью вкупе с легкой примесью безрассудства. Фон Верра очень старался побеждать других пилотов в учебных боях и время от времени демонстративно пролетал под мостами, что было формально строго запрещено, и проносился над самым домом своей девушки или проделывал над ним фигуры высшего пилотажа. В то время как другие летчики держали собак, соколов, даже поросят, фон Верра завел львенка. Для усиления своего романтического ореола он взял себе титул барона, который по-своему ценился даже в гитлеровских войсках.

Начавшаяся война давала возможность стать настоящим асом, и фон Верра действительно сбил восемь самолетов, что на общем фоне было неплохим результатом. Но польские, норвежские, голландские и бельгийские военно-воздушные силы были быстро уничтожены, а французские понесли тяжелые потери. За несколько недель предполагалось покончить и с британской авиацией, и все нацистские летчики торопились отличиться. Фон Верра, заявив о девяти уничтоженных им в его знаменитом вылете «Харрикенах», записывал, таким образом, на свой суммарный счет максимальное число самолетов. Командование, уменьшив ото количество с девяти до пяти, решило наградить его Рыцарским крестом. Но, прежде чем он успел получить его, он был сбит во время своего десятого полета на Англию.

Следует отметить, что фон Верра, при всем его тщеславии и демонстративной бесшабашности, была присуща осторожность. В то время когда совершенно уверенные в победе нацисты не ожидали больших потерь и особенно не беспокоились о проведении перед вылетами инструктажей по секретности с летным составом, захваченные пилоты были настоящим подарком для британской разведки. Совершенно беспечные, они часто имели при себе различные секретные документы, карты, списки личных составов, технические данные, дневники, а также истрепанные автобусные билеты, корешки билетов в кино и мятые магазинные чеки, по которым можно было определить места дислокации частей. Фон Верра же сжег все имевшиеся при нем бумаги, едва оказался на земле.

Первый допрос утвердил его во мнении, что их нацистские вожди были правы: британцы глупы. Учтивый и нецеремонный армейский капитан угостил его сигаретой и, словно забыв об их положении пленившего и плененного, стал просто обсуждать с ним германскую политику, идеалы нацистов, стремление Германии к завоеванию колоний и тому подобное. Убедившись, что у него не будут выпытывать военных тайн, фон Верра почувствовал огромное облегчение и, расслабившись, стал разговаривать свободно, в естественной для него манере. Только позднее он сообразил, для чего была нужна эта беседа: капитан просто составлял о нем свое мнение с тем, чтобы выбрать наиболее эффективный подход к нему при следующем допросе.

Хотя фон Верра выдержал проработку командира эскадрильи Хоксэ, проводившего второе дознание, он прекрасно понимал, что разведка британских ВВС еще не закончила дознание. И в дальнейшем его еще неоднократно допрашивали днем и ночью полдюжины разных говорящих по-немецки офицеров — и каждый по отдельности, п по нескольку человек вместе.

Так прошло три недели, но фон Верра не выдал ни грамма военной информации, после чего его наконец оставили в покое. В процессе же допросов британцы волей-неволей знакомили его со своими разнообразными приемами и методами, и так получилось, что эти сведения оказались для фон Верра гораздо более ценными, чем то, что они смогли вытянуть из него. Тонкая и хитрая британская методика дознания произвела сильное впечатление на обер-лейтенанта, который теперь знал о ней больше любого другого немца, и этот факт имел в дальнейшем далеко идущие последствия как для Королевских военно-воздушных сил, так и для люфтваффе.

Фон Верра был отправлен в Грайзделл-Холл — лагерь для военнопленных, расположенный в пустынной, поросшей вереском местности Озерного округа в 20 милях от побережья Ирландского моря. Пленные размещались в огромном каменном здании в сорок комнат, которое тщательно охранялось. Через десять дней после своего прибытия фон Верра разработал план побега. Раз в два дня 24 пленных выводились на дорогу для прогулки. Взяв направление на север либо на юг — очевидно по желанию сопровождавшего их верхом на лошади сержанта— они быстро проходили три километра, отдыхали десять минут на обочине, потом возвращались. В течение всего моциона поддерживалась строгая дисциплина и надзор: вместе с конным сержантом пленных сопровождали пешком старший офицер и восемь солдат — четверо впереди колонны и четверо сзади.

У крайней северной точки их маршрута начинался открытый луг, который не давал никакого укрытия. На юге же имелась невысокая каменная ограда. Если кто-нибудь из его товарищей отвлечет охрану, а остальные столпятся, чтобы прикрыть его бегство — фон Верра в деталях разработал, как все это следовало проделать — он сможет перепрыгнуть через ограду и пробежать, согнувшись, до того места на дороге, где ее можно незаметно пересечь и скрыться в густом лесу. Став свободным, он доберется до побережья и попытается пробраться на какое-нибудь нейтральное судно.

Через два дня этот план был приведен в действие. Как только пленные вышли из ворот лагеря, один из них, опасаясь, что их могут повести на север, скомандовал остальным идти на юг. Никто не возразил: старший офицер подумал, что так распорядился сержант, а сержант решил, что это было приказание офицера.

После команды «отдыхать» в конце маршрута солдаты собрались по одну сторону от дороги, а пленные — по другую, прогуливаясь или толпясь у каменной стены. Неожиданное появление повозки зеленщика на этой обычно безлюдной дороге сперва их встревожило. Однако оно только рассеяло внимание солдат охраны, которые стали покупать у зеленщика яблоки, да и сержант приобрел одно для своей лошади. Когда повозка уехала, фон Верра зашел за спины самых высоких своих товарищей, которые согласно обговоренному плану стали теской кучкой, и взобрался ка стену. Толчок локтем дал ему знать, что охрана ничего не заметила, и он, перекатившись, бесшумно упал по другую сторону стены.

Пленные снова построились в колонну, и сержант скомандовал возвращаться. Прошагав триста ярдов, пленные, как было условлено, запели одну из двух песен, означавшую, что все в порядке, и фон Верра, узнав, что его исчезновение не обнаружили и находясь уже вне поля зрения солдат, рассредоточившихся вокруг пленных, перебежал через дорогу и исчез в сосновом лесу.

Пение на прогулках было строго запрещено, и, когда немцы стали горланить, британцы изумились. Заподозрив неладное, подъехал сержант и, двинувшись вдоль колонны, стал считать пленных. Но они стали переходить из одной шеренги в другую и обратно — хитрость, придуманная фон Верра,— так что установить их численность стало крайне трудно. Наконец, переговорив с офицером, сержант вернулся в голову колонны и, вытащив револьвер, приказал остановиться.

Когда немцы, перемешавшись, остановились, офицер прошел вдоль колонны и пересчитал их: 23 вместо 24-х. Один пленный исчез.

Местные жители до сих пор помнят оживление, охватившее округу в связи с этим событием. К 17.30 на поиски беглеца были брошены все имевшиеся в регионе средства: грузовики, штабные машины, мотоциклы. К его поимке были также подключены полиция и войска местной обороны.

Три дня и три ночи, в течение которых в поиски вовлекалось все больше полицейских и солдат, о фон Верра ничего не было слышно — немец как сквозь землю провалился.

Около одиннадцати часов вечера четвертого дня двое ополченцев местной самообороны, патрулировавшие район Брогтон-Миллз всего лишь в четырех милях от побережья, обратили внимание, что дверь одной маленькой хижины с висячим замком, в которых хранили корм для овец и которые имелись даже в самых глухих местах Озерного края, была открыта. Посветив внутрь велосипедной фарой, они обнаружили беглеца в перепачканной одежде, изорванных ботинках, с исхудавшим и вытянувшимся лицом.

Пока один ополченец держал его на прицеле винтовки, второй, вытащив веревку, обвязал одним ее концом запястье фон Верра, а второй привязал к своему. Но, прежде чем они повели его, немец сбил с ног связывавшего его человека, в то же мгновение разбил фару, затем, уворачиваясь от второго ополченца, дернул что было сил свою руку, высвободил ее и скрылся в ночи.

После этого еще два дня интенсивных розысков ничего не дали, а на шестой день свободы в 14.30, фон Верра, пробирающегося через папоротник на высоком холме, возвышающемся над долиной Даддон (Даддон-Вэлей), заметил пастух. Полиция Камберленда и Уэстморленда быстро организовала плотный кордон вокруг подножья холма, и, когда кольцо вокруг фон Верра стянулось, на него сразу надели наручники, и на этот раз он не убежал.

Просидев в качестве наказания 21 день в одиночном заключении, фон Верра был переведен из Грайздел-Холла в Мидлендс, в лагерь Суоник. Но, вырвавшись на свободу один раз, он был уверен, что сумеет убежать снова.

Суоник был окружен двумя рядами ограждений из колючей проволоки, и по узкой полосе земли между ними постоянно ходили часовые. По внешнему периметру через каждые 50 ярдов располагались сторожевые вышки, на которых были установлены пулеметы и прожектора. Ограждения по ночам ярко освещались, погружаясь в темноту лишь при авианалетах, на время которых усиливалась охрана. Единственным способом бежать, решил фон Берра, был подкоп под периметр.

Здание, которое он выбрал для осуществления своего плана, стояло всего лишь в ярде от внутреннего ограждения, и фон Берра, оценив длину будущего токрсля в 14 ярдов, начал копать в маленькой неиспользуемой комнате с земляным полом. Выход должен был оказаться поблизости от одной из сторожевых вышек, но росшие там деревья и кусты создавали некоторое укрытие. План выглядел вполне выполнимым, и через несколько дней к нему присоединились еще пять офицеров, организовав «Swanwick Ticfbau A.G.» («Суоникскую компанию по проведению подземных работ»).

Все шло хорошо. К осуществлению их замысла подключилось большинство пленных, которые стояли настороже и выкрикивали условные предупреждения, когда шум от раскопок или извлечения больших камней мог быть услышан часовыми, а в случае необходимости, чтобы заглушить его, начинали петь, играть на гармошках, затевали шумные карточные игры или даже коллективные драки. Через месяц после начала «подземных работ» ход — такой, что по нему только-только можно было проползти на карачках,— был готов.

Тем временем пятеро участников подкопа (один, не веря в успех дела, на полпути оставил их) обдумывали планы, как покинуть Англию. После продажи одному охраннику бриллиантового перстня они получили по четыре шиллинга на каждого. С этими скромными средствами одни рассчитывали добраться до Ливерпуля и уплыть на каком-нибудь нейтральном судне в Ирландию, двое других хотели отправиться в Глазго и там также попытаться пробраться на нейтральный корабль. Фон Верра решил идти в одиночку.

Опыт первого побега говорил ему, что немецкий пленный имеет в Британии крайне мало шансов вернуться домой, если ему не удастся покинуть эту страну прежде, чем начнутся его розыски. Сделать же это можно было только на самолете. Поэтому фон Верра решился на самое смелое из всех возможных действий: он собрался проникнуть на ближайший военный аэродром и попытаться улететь.

Думая о какой-нибудь простой, но убедительной маскировке, он решил выдать себя за голландского летчика бомбардировщика, совершившего вынужденную посадку после возвращения с задания. Это вполне могло сойти за правду, так как в британских военно-воздушных силах служило теперь много чехов, голландцев, норвежцев и поляков, изъяснявшихся на ломаном английском (его английский был вполне сносным) и носивших незнакомую здесь военную форму. Так как в Мидлендсе, в этих центральных графствах Англии, вероятно, мало кто имел представление о действиях береговой авиации, фон Верра придумал говорить, будто он служит в «Сводной специальной бомбардировочной эскадрилье береговой авиации», базирующейся в Абердине. Абердин был далеко, а такое неопределенное название части давало ему определенную свободу для объяснений.

Что же касается униформы, то один пленный подарил ему летную куртку, которую он как-то умудрился сохранить, другой — меховые летные сапоги, третий — кожаные перчатки. В качестве дополнения к своему наряду фен Верра купил в лагерной лавке шерстяной клетчатый шарф. Он мог объяснить отсутствие у себя удостоверяющих его личность документов, но обязательно должен был иметь личный знак, который изготавливался из прорезиненной фибры. Достать его было невозможно, но лагерный «Отдел подделок» снабдил его точной копией из картона.

20 декабря в 9 часов вечера, надев поверх своего летного одеяния черную пижаму, фон Верра осторожно раскопал последний закрывающий выход слой земли и выбрался на свободу. Условия для побега были идеальными. Ночь выдалась темной, а воздушный налет заставил погасить все прожектора. Тихо ступая, фон Верра удалился от хода в темноту, и через несколько минут из него выбрались остальные его товарищи. В амбаре в двухстах ярдах от лагеря они попрощались с фон Верра и пошли своими путями.

Налет продолжался, и фон Верра решил дождаться его окончания, прежде чем двинуться дальше, чтобы его не приняли за уцелевшего пилота сбитого немецкого самолета. Необходимости в особой спешке не было. В любом случае их исчезновение обнаружат не раньше утра, когда будет проведена общая перекличка, что давало ему еще, по крайней мере, десять часов. Он спрятался около амбара и стал ждать.

В три часа сигнал отбоя еще не прозвучал, и фон Верра решил, что больше ждать не может. Выбравшись из своего укрытия, он сунул под мышку взятый в лагере номер «Таймс» для большей своей внешней убедительности и пошел через поле прочь от лагеря.

Фон Верра прошагал несколько миль и не встретил ни души. Наконец в 4.30 он услышал гудок локомотива на железнодорожной ветке, вдоль которой он шел по дороге, и, поднявшись по насыпи, забрался в его кабину.

— И куда вы надеетесь приехать? — спросил, уставившись на него, машинист.

— Я капитан Ван Лотт из бывших Королевских голландских военно-воздушных сил, теперь служу в британских ВВС,— стал объяснять фон Верра.— Я только что совершил вынужденную посадку в Веллингтоне из-за повреждений от зенитного огня, полученных во время рейда на Данию. Мне нужно побыстрей добраться до ближайшего аэродрома. Здесь есть рядом телефон?

— Мой помощник Харолд,— сказал машинист,— как раз заканчивает смену и сможет проводить вас до станции.

Провожатый повел его вдоль железной дороги, и в 5.30 фон Верра пришел на станцию Коднор-Парк. Но телефон находился внутри билетной кассы, которая была еще закрыта, и работавший там кассир Сэм Итон должен был прийти только в шесть. Начиная немного нервничать, фон Верра стал ждать.

Появившийся наконец Итон, который был явно не в настроении, слушал историю фон Верра о крушении его бомбардировщика и оставшихся невредимыми членах его экипажа, ожидавших в доме на ферме, в котором не оказалось телефона, невнимательно и с явным нетерпением.

— Вас не затруднит позвонить на ближайший военный аэродром и попросить прислать за мной машину? Моя база в Абердине вышлет за мной и моей командой самолет,— сказал в заключение фон Верра.

Глянув на него с некоторым недоверием, кассир задал несколько вопросов о крушении, затем поднял трубку и произнес:

— Соедините меня с полицией.

Фон Верра сидел напряженно и неподвижно, слушая, как он пересказывал по телефону его историю. Но Итон просто хотел избавить себя от лишних забот, так как, повесив трубку, он сказал:

— Не беспокойтесь, сейчас кто-нибудь приедет. Просто они лучше смогут вам помочь, чем я.

Носильщик заварил чай. Кассир предложил фон Верра чашку, другую налил себе, и они стали втроем ожидать полицию. Его располагающая дружелюбная манера держаться и вызывающая доверие внешность произвели на собеседников свое действие. Четверть часа он отвечал на их вопросы об аварии, о рейде и открыто рассказывал о Королевских военно-воздушных силах. Наконец фон Верра «открыл» им — «вообще-то мне не следовало бы вам говорить об этом» — что состоит в особой эскадрилье и что этой ночью во время полета производилось испытание нового прицела для бомбометания.

— Теперь вы понимаете, почему мне необходимо вернуться как можно скорее? — заключил он.

Его слова произвели впечатление на Итона.

— В самом деле,— смущенно пробормотал он,— мне очень жаль. Если бы вы сказали сразу... Мне позвонить на аэродром?

— Да, пожалуйста.

Кассир снял трубку и попросил соединить с аэродромом Хакналл. Связавшись с дежурным офицером, он коротко рассказал ему о фон Верра и передал трубку ему самому. Убедить офицера оказалось делом непростым. Он задал множество вопросов о кр) шении и нашел странным то, что сам об этом ничего не слышал.

— Полагаю, мне следует что-нибудь для вас сделать,— все же сказал под конец он.— Я вышлю за вами машину.

В одну минуту восьмого приехали полицейские — двое в штатском и сержант в форме. Какое-то время они молча смотрели на немца — ни дружелюбно, ни враждебно.

— Sprechen Sie Deutsch? — вдруг выпалил один из агентов.

— Да, я говорю немного по-немецки,— спокойно ответил на английском фон Верра.— Как большинство голландцев.

Напряжение сразу спало. Похоже, «Sprechen Sie Deutsch?» было единственным, что они знали по-немецки.

— Так вы один из парней из береговой авиации? — спросил второй агент.

Теперь фон Верра знал, что они приехали не затем, чтобы арестовать его — полицейские просто проверяли данные им объяснения. А он прочитал достаточпо сообщений о бомбардировочных рейдах самолетов Королевских ВВС в британских газетах, чтобы отвечать убедительно.

— Да,— ответил фон Верра, одаривая их обезоруживающей улыбкой.— Прошлой ночью мы устроили гансам дьявольское шоу, и мы сделали их!

Услышав характерный жаргон, полицейские переглянулись и заулыбались.

— У вас есть документы? — спросил уже более дружелюбно сержант.

— Вы разве не знаете, что в полеты запрещено брать личные документы? — изобразив удивление, сказал фон Верра.— А у нас в Особой эскадрилье это правило выполняется неукоснительно.

После этого они даже не попросили его показать личный знак, хотя еще задали большое количество вопросов, и ответы фон Верра вместе с тем обстоятельством, что Хакналл выслал за ним машину, судя по всему, удовлетворили их. Через пять минут после того, как полицейские отбыли, приехал солдат с аэродрома и, четко козырнув, объявил:

— Транспорт до Хакналла, сэр.

К фон Верра, удобно устроившемуся на сиденье машины в ожидании десятимильной поездки до взлетного поля, вернулось доброе расположение духа и уверенность в себе, и он решил, что у него есть все шансы угнать самолет.

Однако дежурный офицер с аэродрома Хакналл выслал за ним автомобиль вовсе не потому, что поверил в историю капитана Ван Лотта, а напротив, из-за того, что заподозрил, что он не тот, за кого себя выдавал. Он еще не знал о побеге из Суоника, но Ван Лотт слишком много болтал, а кроме того, казалось просто невероятным, что бомбардировщик потерпел крушение в темноте и никто из экипажа не пострадал. Поразмыслив, офицер решил увидеться с капитаном Ван Лоттом и разобраться с ним самому.

Посылая за ним машину, он дал водителю пистолет и предупредил его, что Ван Лотт мог оказаться диверсантом или сбежавшим пленным, после чего закрыл на центральном пункте все окна, запер все двери, кром& главной, и разжег очень сильный огонь в камине, с тем чтобы Ван Лотту пришлось снять летную куртку и показать свою форму.

Когда водитель подъехал к центральному пункту аэродрома и высадил фон Верра, уже рассвело, и дежурный офицер решил опустить на окнах светомаскировочные жалюзи, чтобы, оставаясь в полумраке, как следует разглядеть этого «голландца».

Перед ним появился человек пяти футов семи дюймов роста, со светлыми волнистыми волосами, открытым мальчишеским лицом и приятной улыбкой. В его облике не было ничего злодейского или тевтонского. Но он был одет в куртку неустановленного образца — бледного серо-зеленого цвета с длинной диагональной молнией.

Офицер был все еще занят с жалюзи и, бросив на него мимолетный взгляд, непринужденно сказал:

— Ван Лотт? Я вас долго не задержу. Вам может показаться, что здесь душновато, так что можете снять куртку. Садитесь и чувствуйте себя как дома.

На что фон Верра ответил:

— Не стоит беспокоиться, за мной скоро прилетит самолет из Абердина,— и отошел подальше о г огня.

Закончив наконец со светомаскировкой, дежурный офицер подошел к своему столу и пожал руку фон Верра.

— Мне очень неловко вас беспокоить,— сказал тот.— Я лучше пойду к диспетчерской вышке и там подожду своего самолета, хорошо?

— В этом нет необходимости! — решительно возразил офицер.— Оставайтесь здесь, в тепле. Как только на контрольном пункте выйдут на связь с вашим самолетом, мне немедленно сообщат.

Офицер начал допрос.

— Вам, несомненно, очень повезло с вашим крушением,— сказал он.— Но по телефону было трудно разобрать все подробности. Будет лучше, если вы снова расскажете мне всю вашу историю — вы понимаете, мне придется писать рапорт.

Фон Верра начал торопливо описывать свой мнимый рейд и аварию, в то время как дежурный офицер делал в блокноте пометки и задавал уточняющие вопросы. Когда немец стал рассказывать о том, как его опрашивали полицейские, офицер задумался. Если это было правдой, то дело приобретало несколько иной оборот — раз его объяснения удовлетворили полицию...

Все же он поднял телефонную трубку и попросил соединить его с военным аэродромом в Абердине, чтобы окончательно прояснить всю ситуацию.

— Разве в этом есть необходимость? — с деланным удивлением спросил фон Верра.— Вот-вот должен появиться мой самолет из Абердина.

— Это формальности, которые приходится соблюдать— вы понимаете,— как бы извиняясь, ответил дежурный офицер.— В связи с этим вы также должны понять, что вам следует надлежащим образом подтвердить свою личность — полагаю, вы покажете мне ваш личный знак.

Фон Верра снисходительно рассмеялся над столь дотошной формалистикой и, осторожно расстегнув молнию своей куртки, сунул руку за пазуху, где висел его тщательно сделанный фальшивый личный знак. Но едва дотронувшись до него, фон Верра похолодел — от пота и тепла тела картонный кружок сделался совсем мягким и рыхлым.

Не осмеливаясь вытащить его, немец стал неуверенно шарить у себя на груди, в то время как дежурный офицер терпеливо ждал, но в этот момент зазвонил телефон. Он был спасен! Офицер поднял трубку.

— Да! — сказал он телефонисту.— Пора бы! Соедините... Абердин?

Связь, очевидно, была плохой, потому что он, переговариваясь, начал раздражаться и повышать голос, пока не перешел на крик.

Фон Верра не имел никакого желания слушать этот разговор. Пятясь к двери, он поймал взгляд офицера и, вопрошающе глядя на него, сделал руками движение, как будто намыливал их, сказав:

— Я не надолго!

Выскользнув в коридор, фон Верра подошел к двери, означенной «М», открыл ее и, громко хлопнув, закрыл снаружи, после чего на цыпочках приблизился к выходу и под доносившиеся из комнаты крики: «Капитан Ван Лотт!... Два слова!... Голландец!» — осторожно открыл ее и вышел на улицу.

Присев на корточки, он прошел под окнами и, вскочив, рванулся к ангарам. Была дорога каждая секунда.

У первого ангара он перешел с бега на быстрый шаг. Здание еще не было достроено и с покрывавших его стропил на фон Верра с любопытством глядели плотники. Обогнув бетономешалку и чуть не столкнувшись с рабочим, вскрывавшим мешок с цементом, он вышел к стоявшим в ряд двухмоторным бомбардировщикам. Эти машины не очень ему подходили, и он поспешил дальше.

Впереди, у второго ангара, стояли «Харрикейны». Аэродром Хакналл был устроен так, что одна его часть была отведена под тренировочную базу военных летчиков, а другую занимал сверхсекретный испытательный центр фирмы «Роллс-Ройс». На эту особо охраняемую зону аэродрома через образовавшуюся из-за стройки лазейку немец и проник.

Вблизи самолетов находился только один механик, и фон Верра направился к нему.

— Доброе утро, я капитан Ван Лотт, голландский пилот,— командирским тоном заговорил он.— Я только что прибыл, и дежурный офицер направил меня к вам для обучения управлению и совершения пробного полета, так как на «Харрикейнах» я еще не летал. Какая машина ютова?

Механик, гражданский рабочий «Роллс-Ройса», выглядел озадаченным.

— А вы не ошиблись? — спросил он.— Это частная фирма.

— Я знаю. Но дежурный офицер сказал, что я должен подойти к вам. У меня мало времени.

Механик задумался. Ему на ум пришло возможное объяснение: этот летчик мог быть гражданским пило-том-перегонщиком из транспортной авиации, которого прислали, чтобы забрать «Харрикейн». Таких пилотов вежливо называли «капитанами», и среди них было много иностранцев, плохо говоривших по-английски.

— Я ничего не смогу для вас сделать, пока вы не запишетесь в регистрационном журнале,— сказал он.— Подождите минуту, капитан, я схожу за начальником объекта.

Когда механик скрылся в ангаре, фон Верра положил руки на фюзеляж машины. Это был прекрасный, совершенно новый, без единой царапины «Харрикейн» (а именно Тип-Н, его секретная модификация, еще не принимавшая участия в боях). Ему очень хотелось забраться в кабину и попробовать завести двигатель самому, но он понимал, что может этим все испортить. Прежде чем попытаться взлететь, следовало узнать кое-какие элементы управления.

Появился механик в сопровождении человека в зеленой спецовке, судя по всему главного на объекте, который дружески приветствовал его со словами:

— Я слышал, вы прибыли, чтобы забрать «Харрикейн»? Пойдемте со мной, нужно уладить кое-какие формальности.

— Должно быть, это долго,— сказал фон Верра.— У меня очень мало времени. Я просто хотел научиться управлять «Харрикейном».

— Боюсь, ничего не выйдет, пока вы не распишетесь в регистрационном журнале. Это не займет много времени.

Фон Верра с неохотой последовал за ним в ангар. Руководитель центра провел его в небольшой кабинет, где за огромной книгой сидел человек в синей униформе, очевидно, полицейский, который сказал:

— Вам нужно заполнить вот этот лист, сэр...

Используя печатные буквы, чтобы не выдать себя характерным немецким почерком, фон Верра написал все, что от него требовали, после чего руководитель центра сказал, что теперь все в порядке за исключением письменного приказа о перегонке «Харрикейна». На это фон Верра ответил, что приказ вместе с его снаряжением должен привезти с минуты на минуту самолет. А тем временем, если можно, он хотел бы пройти инструктаж по управлению машиной.

— Конечно,— сказал начальник объекта,— теперь, после того, как вы записались в регистрационном журнале, это возможно.

Выйдя вместе с механиком из ангара, фон Верра с тревогой огляделся — людей в летной форме пока нигде видно не было. Если бы дежурный офицер дал ему еще только пять минут!

Механик подошел к одному их новеньких «Харри-кейнов» и, поднявшись на крыло, сдвинул верхнюю часть фонаря. После того, как немец забрался в кабину, он стал рассказывать ему про панель и рукоятки управления. Фон Верра ловил каждое слово. Многое ему было непонятно, но он старался вникнуть в главное, так, чтобы при взлете не воткнуть машину носом в землю. Неожиданно он нажал кнопку стартера.

— Не делайте этого! — в тревоге закричал механик.— Его нельзя запускать без передвижного аккумулятора.

— Тогда привезите его,— велел фон Верра.

— Он сейчас занят.

Немец просяще улыбнулся.

— Пожалуйста, достаньте его. Я в самом деле очень тороплюсь.

Не в силах отказать, механик ушел и вскоре приехал на тележке с электрическим стартером. Остановившись под носом самолета, он спрыгнул на бетон и, взяв в руки кабель, подсоединил его к мотору. Фон Верра уже запустил топливный насос, и самолет начал слабо вибрировать, коща сзади над ним раздалось:

— Вылезайте!

Он оглянулся и увидел дуло пистолета и холодные голубые глаза дежурного офицера.

— Я поговорил с Абердином,— просто сказал тот.

Связь была очень плохой, но, крича и многократно повторяя и переспрашивая, офицер сумел объясниться с человеком на другом конце провода и выяснить, что Ван Лотт был не тем, за кого себя выдавал.

Задним числом сразу видны прорехи в легенде фон Верра, и одной из самых существенных была та, что в британских военно-воздушных силах не существовало звания «капитан». Но остается фактом, что она все же сработала, и немец пробрался на аэродром и едва не улетел. Британцы, всегда умевшие по достоинству оценить смелость и предприимчивость, восхищались его попыткой побега. Как заметил один из служащих «Роллс-Ройса»: «Многие из нас скорее жалели, что у него ничего не вышло».

Фон Верра и остальных четверых бежавших из лагеря, которых поймали в течение суток, вернули обратно в Суоник и посадили на две недели в одиночные камеры. Мягкость наказания, вероятно, объяснялась тем, что начальник лагеря знал, что скоро будет избавлен от них. Утром четырнадцатого дня их заключения он объявил, что завтра они будут отправлены в Канаду вместе с группой других военнопленных. Для фон Верра это обстоятельство означало только очередную возможность побега. Тем более что Канада имела существенное преимущество, гранича с нейтральными Соединенными Штатами. Еще на «Герцогине Йоркской», лайнере, на котором его везли вместе с 1050 другими заключенными, он познакомился с немцем, который немного знал эту страну, и тот рассказал ему все что мог о ее природе и обычаях канадцев.

От самого момента отплытия корабля из порта Гриноке в Шотландии в январе 1941 года до прибытия в Канаду фон Верра содержался под специальной охраной, которую он находил для себя, скорее, лестной. В плавании немец провел немало времени в ванне, наполненной холодной водой, закаляясь на тот случай, если бы ему удалось прыгнуть за борт, когда «Герцогиня Йоркская» подойдет к берегам Канады.

Но когда лайнер зашел в гавань Галифакса, такой возможности ему не представилось, и фон Верра решил, что попытается сбежать с поезда, на котором военнопленных повезут в лагерь.

В его вагоне ехало 35 заключенных и 12 охранников. Постоянно на часах в коридоре стояло три человека: двое в торцах вагона и один в центре. В туалет пленных водили по одному, причем его дверь всегда оставалась открытой. А снаружи было так холодно, что между двойными стеклами окон образовался лед.

Когда фон Верра узнал, что их поезд следует в Онтарио, на озеро Верхнее, то сразу сообразил, что они будут проезжать недалеко от границы. От наиболее близко лежащего к ней участка пути, если бы ему удалось бежать, он с> мел бы добраться до Штатов на попутках за один день. Сбежать с поезда можно было, лишь выпрыгнув из окна в снег. Однако делать это на полном ходу было равносильно самоубийству, во время остановок же охрана была особенно бдительной. Пока его товарищи следили за охранниками, фон Верра, встав на колено, приподнял внутреннее стекло на четверть дюйма. Образовавшуюся щель заметно не было, но она позволила теплу изнутри вагона растопить лед на наружном стекле.

Стекло-то оттаяло, но как он мог открыть его незаметно для охранников? А также надеть шинель, которая будет ему крайне необходима в этой холодной стране? Ведь если он облачится в нее в теплом вагоне, это б> дет выглядеть подозрительным. Беглецу обязательно должна сопутствовать удача, и эта удача разрешила для фон Верра все его проблемы.

Вечером того же дня пленным выдали на ужин яблоки. Они уже давно не получали фруктов, поэтому стали есть их в большом количестве, и это сказалось роковым образом на их желудках. С полуночи в туалет выстроилась длинная очередь, и часто в коридоре оставался только один охранник.

Несмотря на то, что в вагоне было тепло, многие заключенные, которые сидели, держась за животы, бледные и дрожащие от озноба, накинули на себя шинели и одеяла. Поэтому, ковда фон Верра надел свою шинель и сел согнувшись, это выглядело вполне естественным.

Когда поезд, подходя к очередной станции, замедлил ход, фон Верра, дождавшись, пока охранники оказались занятыми, поднялся и, развернув одеяло, стал его встряхивать, прикрыв своего товарища, который, встав на колено, поднял внутреннее стекло. За время остановки быстро растаяли остатки льда на внешнем стекле. Став абсолютно прозрачным, окно могло теперь привлечь внимание охранников, но, к счастью, никто из них ничего не заметил. Когда поезд тронулся, сразу несколько пленных подняли руки, просясь в туалет, один стал встряхивать одеяло, а фон Верра, взявшись за внешнее стекло, потянул его вверх. Оно не двинулось. Со второй попытки стекло медленно поползло вверх. Как только в образовавшуюся щель стало возможно пролезть, фон Верра нырнул в нее головой вперед.

Он благополучно упал в снег, а его товарищи сумели незаметно опустить оба стекла, так что его исчезновение обнаружили лишь после того, как поезд прошел несколько сотен миль.

По свидетельству канадских властей, фон Верра спрыгнул с поезда вблизи Смитс-Фолса в провинции Онтарио, всего лишь в тридцати милях от американской границы. Характерно, что американским репортерам позднее он сказал, будто выпрыгнул из вагона в ста милях к северу от Оттавы, оставив себе, таким образом, значительный простор для рассказов о своих «невероятных» приключениях в Канаде. Учитывая его сильную склонность к фантазии, трудно сказать, как он на самом деле добирался до границы.

Бесспорно, однако, что 24 января в семь часов вечера он пришел в Джонстаун на северном берегу реки Святого Лаврентия и увидел мигающие огни Огденсберга в штате Нью-Йорк. Река замерзла, и он решил пересечь ее по льду. Но в четверти мили от американского берега его путь преградила темная полоса открытой воды. Вернувшись на канадский берег, фон Верра двинулся вдоль него и вскоре вышел к пустующему детскому летнему лагерю. Здесь он нашел то, что искал,— покрытый снегом сигарообразный холмик — опрокинутую лодку. Используя тяжелые колья от ограды в качестве рычагов, фон Верра с трудом оторвал ее от земли, перевернуті и, напрягая все свои силы, потащил к открытой воде. У него не было весел, но удача опять сопутствовала ему: лодку плавно понесло к противоположному берегу.

Вскоре она ткнулась носом, и фон Верра ступил на снег. Рядом на дороге он увидел автомобиль с нью-йоркским номером и его водителя — медсестру из расположенной неподалеку больницы, которая как раз заводила мотор.

— Извините,— с волнением обратился к ней немец,— это Америка?

Он хотел быть уверенным наверняка, так как знал, что в каком-то месте граница пересекала реку Святого Лаврентия и южный берег становился канадским.

— Это Огденсберг,— последовал ответ.

Фон Верра устало улыбнулся.

— Я военнопленный офицер германских военно-воздушных сил,— сказал он и тут же поправился: — бывший военнопленный.

Он никоим образом еще не считал себя в безопасности: не так давно один немец, убежавший в Миннесоту, был приговорен там к трем месяцам тюрьмы, после чего возвращен обратно в Канаду.

Но фон Верра с его способностью добиваться известности сумел избежать этой участи. Когда американские иммиграционные власти обвинили его в незаконном переходе границы и вернули полиции Огденсберга, его камеру быстро отыскали и стали осаждать репортеры и журналисты, и он, не скупись на приукрашивания и преувеличения, а иногда и откровенные выдумки, рассказывал им о своих приключениях. Большинство газетных комментариев, касающихся его рассказов, были написаны в язвительном тоне. Как писал огденсбергский «Джорнсл», «на своих многочисленных пресс-конференциях он сочинял истории, которые изумили бы Хораса Элджера, Джозефа Конрада и самого автора «Тысячи и одной ночи». Но благодаря гезетчикам, кинохронике и радиокомментаторам фон Верра приобрел международную известность.

Германский консул, озабоченный тем, как бы прекратить его хвастливые выступления, выделил 5000 долларов на то, чтобы его отпустили в Нью-Йорк, где он провел некоторое время в развлечениях, посещая театры, ночные клубы и различные приемы и вечера. В Германии благодаря своему побегу фон Верра превратился в национального героя. Канадцы тем временем пытались арестовать его за кражу 35-долларовой лодки. Настойчиво требовали его выдачи и британцы. 24 марта сотрудники германского консульства сообщили ему, что, вероятно, он скоро будет выдан Канаде, и, вынужденный пожертвовать своим залогом, который на тот момент составлял уже 15 000 долларов, фон Верра нелегально покинул страну.

Немец находился под наблюдением агентов ФБР, но он ушел от них после многократных пересадок из такси в такси и, добравшись на поезде до Эль-Пасо, перешел по мосту в Мексику, переодевшись мексиканским рабочим. Германское консульство в Мехико снабдило его паспортом на вымышленное имя и особым авиамаршрутом через Рио-де-Жанейро и Рим отправило на родину. 18 апреля 1941 года фон Верра прибыл в Берлин. Геринг присвоил ему чин гауптмана, а Гитлер лично поздравил с возвращением и наградил уже залежавшимся Рыцарским крестом за его прежние предполагаемые подвиги.

Последствия побега фон Верра были гораздо более значимыми, чем сам побег как личный подвиг. Его отчет о британских методах допроса, который вскоре лег в основу 12-страничной брошюры, ставшей стандартным пособием летчиков люфтваффе, имел немедленный эффект. С этого времени британцы отметили, что все захваченные ими немецкие пилоты были очень осторожны и бдительны в плане соблюдения военных тайн.

Через две недели после того, как Германия напала на Россию, фон Верра был отправлен со своей частью на Восточный фронт. Как командир подразделения в составе Первой авиагруппы 53-го истребительного полка, известного как «Тузы пик», он приписал к числу своих побед еще восемь, доведя свой официальный счет сбитых самолетов до 21.

В сентябре его авиагруппа была переброшена в Голландию для патрулирования и защиты побережья. Во время одного патрульного полета в конце октября у самолета фон Верра отказал мотор, и он упал в море. Немецкие газеты написали, что пилот погиб в бою. Но специальная комиссия, расследовавшая этот случай, констатировала, что катастрофа произошла вследствие «неполадок в двигателе и беспечности пилота».

Дон УОРТОН

КАК ДУРАЧИЛИ ПИЛОТОВ ПРОТИВНИКА

К концу 1941 года в участвовавших во второй мировой войне государствах был сделан ряд военных изобретений — большей частью связанных с авиацией.

Когда немцы начали использовать радиолучи для наведения своих самолетов на цели в Англии, там быстро разработали эффективные методы противодействия. Суть немецкого способа заключалась в том, что два луча из двух сильно удаленных источников на континенте наводились на цель так, что ночные бомбардировщики люфтваффе, следуя по одному лучу, сбрасывали бомбы в месте пересечения с другим. Британские радиоспециалисты стали пересекать немецкий луч своим собственным, так что самолеты противника бомбили сельские поля. Со временем британцы, используя ту же длину волны, что и немцы, научились отклонять их лучи так, что пилоты вражеских бомбардировщиков, отбомбившись не по цели и возвращаясь домой по ложному лучу, заканчивали свой полет в море.

Излюбленной хитростью летчиков в тяжелых ситуациях было изобразить свою машину подбитой и потерявшей управление. Немцы иногда устанавливали на своих машинах дымовые шашки, чтобы в случае необходимости, выпустив клубы дыма, можно было создать видимость, будто машина загорелась. К подобной же уловке прибегали и подводники — на поверхность выпускалось масляное пятно и фальшивые обломки, так что можно было подумать, будто ледка уничтожена.

Летом 1941 года, еще до Перл-Харбора, один американец, прогуливавшийся по дороге вблизи Берлина, случайно наткнулся на одну из самых хитроумных уловок нацистов той войны. Его внимание привлекло широкое поле, огороженное проволочной сеткой. Всмотревшись, он увидел, что ограждение начиналось у вырытого в земле блиндажа и шло дугообразно к небольшим строениям в четверти мили от него. У этих строений не было ни крыш, ни оконных рам, а полы были усыпаны ветками и древесными стружками. После включения из блиндажа электрического воспламенителя опилки загорались, и ночью эти дома без крыш и окон казались охваченными большим пожаром, что вводило в заблуждение пилотов британских ночных бомбардировщиков, которые думали, что их зажгли корректировщики.

Американец видел перед собой часть фальшивого города Берлина. В ходе последующих осторожных прогулок он обнаружил ложные фабрики, железные дороги и целые мили фальшивых улиц. Вдоль этих улиц одна на другой стояли огромные упаковочные клети с горевшим внутри каждой из них электрическим светом, так что ночью с воздуха они казались плохо затемненными кварталами Берлина. Для большей правдоподобности фальшивого города осуществлялась его зенитная оборона. По словам очевидцев, экипажам бомбардировщиков было очень трудно не обмануться даже после того, как они уже узнали о существовании этого «Берлина».

Немцы создавали и другие города-подделки — они сымитировали Плоешти, румынский нефтеперерабатывающий центр, возведя большие «нефтеочистные заводы» и брезентовые «нефтяные танки», из которых во время бомбардировок валил густой черный дым.

В Англии, где объектом немецкого авианалета могла стать любая одиноко стоящая фабрика, в удалении от таких фабрик возводились дешевые строения, в которых создавалась видимость нарушенной светомаскировки, в то время как настоящие фабрики были тщательно затемнены. В результате нацисты впустую расходовали большое количество дорогих бомб.

Приемы маскировки постоянно развивались. Английским промышленным комплексам придавался вид жилых кварталов, а военным сооружениям — безобидных бензоколонок. Фальшивые взлетно-посадочные полосы наносили известью или белым песком на поддельных аэродромах, а фальшивыми шоссе пересекали настоящие взлетные поля. По оценке одного американского обозревателя,  вернувшегося из Великобритании, в некоторых округах до трети всех аэродромов были ложными, а иные взлетные поля, окруженные ангарами, видоизмененными и разрисованными под строящиеся жилые дома с дверями, окнами и цветочными ящиками, выглядели натуральнее настоящей стройки.

Немцы совершенно изменили облик Берлина, который виделся с воздуха. Крыши домов скрылись в листве, очертания больших водоемов были изменены с помощью покрытых дерном плотов, а маленькие пруды исчезли под натянутыми над ними от берега до берега маскировочными сетками. Широкая Унтер-ден-Линден, хорошо известный и сразу узнаваемый ориентир, посредством лесов и сеток была сужена наполовину.

В Гамбурге серьезную проблему для немцев представляло устье Эльбы, лежавшее в центре города словно яблочко мишени. Используя плоты и леса, они скрыли устье, создав видимость находившихся в этом месте зданий и улиц, построили фальшивый мост и изобразили новое устье дальше в бухте, а также замаскировали железнодорожные пути и «проложили» через вокзал улицы. Проведя ряд фотосъемок, британцы все же сумели раскрыть обман.

Все хитрости в конце концов раскрывались, и их успешность определялась тем, как долго они вводили в заблуждение противника и провоцировали его на бесполезные бомбардировки. Немцы в течение нескольких ночей сбивали с толку британцев, зажигая «посадочные огни» на фальшивом аэродроме и освещая настоящий словно рождественскую елку. Британцы взяли реванш в Египте, когда 18 немецких и итальянских бомбардировщиков, сопровождаемых 30 истребителями, сбросили свои бомбы на муляжи танков, «замаскированных» достаточно плохо, чтобы быть обнаруженными противником. В 1942-м генерал Монтгомери весьма успешно использовал макеты техники и другие хитрости, чтобы ввести в заблуждение немецкую разведку перед неожиданным наступлением под Эль-Аламейном.

Во многих случаях от маскировки требовалось только скрыть цели, видимые с самолета под углом. Пролетая по пять миль за минуту на высоте 20 000 футов, экипаж должен был за десять миль обнаружить цель, за пять миль от нее изготовиться к бомбометанию и за три — сбросить бомбы. Поэтому, если замаскированную цель замечали с бомбардировщика, пролетая прямо над ней, поразить ее было практически невозможно.

Нередко сама природа разоблачала маскировщиков. Один нацистский аэродром примыкал к ферме, четко прочерченной ирригационными канавами, и немцы нарисовали краской на взлетном поле их продолжения, что выглядело на фотографиях англичан вполне натурально — до тех пор, пока вода в канавах не подернулась льдом, а яркая нарисованная вода не осталась сиять, как на рекламном щите. Со сменой сезонов маскировочные сети в виде листвы следовало менять, так как их отличие от настоящих листьев становилось быстро заметным на фотоснимках.

Фотокамеры были главным средством воздушных наблюдателей для обнаружения шедевров службы маскировки. Рисунки красками на одном снимке могли казаться вполне естественными, но если фотографии одного и того же места делались утром и днем, их одинаковость часто свидетельствовала о подделке: солнце меняло свое положение, а тени на снимках — нет, следовательно, они были нарисованными. Британцы разгадали множество подобных военных хитростей немцев при помощи стереоскопической съемки. Просматривая потом отснятое на стереоскопе, они получали объемное изображение и видели все нарисованные объекты ПЛОСКИМИ.

Мнение, что немцы и японцы опережали своих противников по части военных изобретений, является совершенно неверным. Воздушная разведка союзников применяла инфракрасные фотокамеры, позволявшие определять краску и отличать искусственные листья от настоящих. Они также были пионерами ночного фотографирования и использования цветных фотопленок.

Янки проявляли свою изобретательность еще до Перл-Харбора. Они строили свои военные базы так, чтобы те походили на фермерские постройки, а расположенные вблизи побережья промышленные районы снабжались средствами для установления дымовой завесы. Важную роль американская изобретательская мысль сыграла и в последующих событиях.

Катрин МАЙКЛИЗ

ВОР-ПАТРИОТ

Катрин Майклиз, записавшая эту историю по личным впечатлениям, в свое время была одним из самых заметных авторов в датской литературе. Она умерла в 1950 году.

В довоенной Дании было немало мелких воришек, крупных же воров — всего несколько, поэтому имя Ханса Петерсена, объявленного «самым опасным взломщиком», прогремело по всей стране. Но, хотя он провел половину из своих 40 лет в тюрьме, этот преступник не был таким мерзким, как можно было бы подумать, потому что своеобразная гордость за свое ремесло не позволяла ему опуститься до вульгарных форм преступления либо кого-то ранить или убить.

Петерсен специализировался на произведениях искусства. Он обкрадывал какой-нибудь дом и на следующий день отправлял в газеты и полицию подробный отчет о том, что унес и какую ценность это имеет. Если Петерсен забирался в дом человека с плохим вкусом, он сообщал об этом и часто объявлял обнаруженные там «антикварные» ценности подделками.

Его самым нашумевшим номером был уик-энд, проведенный в доме начальника полиции, который уехал с семьей за город. Петерсен сообщил потом, что апартаменты роскошные, но у кроватей промятые пружины, а у фарфора отбитые края.

Датчане могут простить почти все, если это заставит их смеяться, поэтому вся страна с живым интересом следила за похождениями взломщика-антиквара, и никто не хотел, чтобы «Х.П.» схватили. Но в конце концов он все лее попался.

Выступая на суде в качестве защитника самого себя, Петерсен рассказал, что, когда он отбывал свое первое заключение, некто пообещал помочь ему, если он станет жить честно, но, когда он освободился из тюрьмы, всю помошь составила пара старых брюк. После этого, горько разочаровавшись в человеческой честности и ожесточившись, он начал мстить обществу»

Х.П. сознался, что перевез все свою добычу в Лондон, где открыл антикварный магазин и нанял им управлять надежного человека, которому не сообщил, откуда взялся товар.

Я решила оказать Х.П. моральную поддержку, в которой он, очевидно, сильно нуждался, и написала ему, что помогу начать новую жизнь, когда он освободится. Из его писем стало ясно, что он давно мечтает о спокойной, устроенной жизни. Я отправилась к королю и попросила его помиловать этого человека. Его величество спросил меня, сознаю ли я весь риск данной затеи.

— Ваше Величество,— ответила я,— я нисколько не боюсь. Этот человек будет жить в моем доме до тех пор, пока у нас не останется сомнений относительно его поведения.

Его величество ничего не обещал, но когда наступил следующий день рождения короля, мой друг взломщик получил помилование. Петерсен написал мне, что он не сможет прибыть в мой дом на острове Туре еще неделю, так как ему необходимо заехать по делам в соседний городок Свенборг. Когда он наконец приехал и моя мама увидела его выходящим из автомобиля — хорошо одетого, очень стройного, немного сутулящегося — она не поверила своим глазам.

— Этот человек — взломщик? — воскликнула она.— Но он больше похож на профессора!

После ленча я проводила гостя в одно из бунгало, стоявших в нашем большом саду. Домик был не очень просторный, но очень симпатичный и солнечный. Гость огляделся и улыбнулся.

— Здесь очень уютно,— сказал он и стал распаковывать свои элегантные чемоданы, объяснив, что остальные его вещи прибудут позднее. Вскоре их привезли — это были несколько окованных железом сундуков, вмещавших красивые восточные ковры, вазы и книги.

Однажды я вспомнила, что в лампе Х.П. заканчивается керосин, и, взяв бутылку с жидкостью, направилась к нему. Постучав, я услышала, что он попросил меня подождать, и вслед за этим раздался грохот и шум передвигаемой мебели. Наконец дверь открылась, и я зашла в комнату, которая совершенно преобразилась от украшавших ее со вкусом подобранных предметов искусства.

— Я забаррикадировал дверь,— последовало объяснение.

— Но зачем?

— Вы очень наивны, честное слово,— ответил он.— Вы не знаете этих людей — тех, что сидят в тюрьмах. Причина, по которой я ездил в Свенборг — страховка на случай взлома. Как только оттуда придут страховочные бумаги, я перестану быть таким осторожным. Ведь любой из них может пробраться сюда и стащить мои драгоценные первые издания!

Х.П. обладал подходом к людям и вскоре стал желанным гостем в каждом доме на острове — его приглашал на воскресный полуденный кофе даже приходский священник. В гостях он рассказывал захватывающие истории о наиболее дерзких своих кражах, показывал, как открывать замки шпилькой, и демонстрировал свою способность просовываться в отверстия, куда, казалось, могла пролезть только его голова.

По будням Х.П. обычно оставался в своем домике и работал над мемуарами. К сожалению, его слог оказался таким напыщенным, а словарный запас столь ограниченным, что рукопись получилась скучной.

По прошествии нескольких месяцев Х.П. осуществил свою давнюю мечту — открыл в Копенгагене магазин старых и редких книг. Денег, которые он заработал в тюрьме, для этого было недостаточно, но адвокаты, полицейские, судьи и некоторые другие принимавшие участие в его судьбе люди собрали необходимую сумму.

Однажды Х.П. влюбился в хорошенькую молодую женщину, работавшую в известной адвокатской фирме в Копенгагене. Его сомнительное прошлое не стало помехой для ухаживаний, и вскоре их свадьба стала делом решенным. Она состоялась в доме прокурора верховного суда, пригласившего многих своих коллег. Их брак оказался счастливым. Каждый год в день своего помилования Х.П. присылал мне маленький подарок и письмо, а летом приезжал вместе с женой и проводил месяц в бунгало. Я отметила, что Х.П. стал не только усердным магазиновладельцем, но и заботливым мужем, мирным скромным человеком. Наш экс-взломщик действительно изменился.

Потом в Данию пришли нацисты. Нацисты знали все о Х.П., числившемся у них в списке людей, которые могли оказаться полезными. Вскоре его стали повсюду видеть в компании немецких офицеров. Он носил отлично сшитую немецкую военную форму и держался со своей прежней заносчивостью. Все его друзья, большая часть которых состояла в подпольных организациях и поддерживала тесные контакты с англичанами, получая от них инструкции и средства для производства саботажа, с отвращением отвернулись от него.

На острове Рефсхалео немцы взяли под свой контроль и управление важный завод по производству самолетных деталей, и подполье решило его взорвать. На заводе работали сотни людей, и части из них было поручено выполнение определенных заданий на этом предприятии, тогда как другие, согласно плану, должны были осуществлять дорожные «происшествия», затевать уличные драки и давать ложные пожарные тревоги, чтобы отвлечь немецкую полицию Копенгагена в ночь диверсии. Осуществить взрыв было решено в безлунную полночь. Специально отобранным людям поручили позаботиться о часовых, а вскоре доставили динамит и подготовили его к применению. Время диверсии приближалось.

Но неожиданно возникла угроза, что этот почти совершенный план провалится. Вход на завод закрывали огромные стальные ворота, и диверсанты, как ни старались, никак не могли сообразить, как им открыть запирающие их специальные замки.

За два дня до назначенного срока один из руководителей подполья получил записку. Он уже получал прежде записки, написанные той же рукой, сообщавшие сведения о планах немцев, но никто не знал их отправителя. Эта же была подписана: «Я буду у входа на завод через два дня в полночь,— говорилось в ней.— Я приду в немецкой форме и открою замки. Х.П.»...

Но могли ли подпольщики доверять Петерсену? Находясь в отчаянном положении, подпольщики решились. Он появился точно в назначенное время, облаченный в свой немецкий мундир. Часовые были бесшумно сняты, и у ворот собралась большая группа взрывников, готовых действовать.

— Я пришел, чтобы сдержать свое обещание,— тихо сказал Х.П.— У меня только одна просьба: если со мной что-нибудь случится, позаботьтесь, чтобы мое имя осталось незапятнанным. Моя жена...— Он замолчал и, склонившись над замком, приступил к работе.

Через три минуты ворота были открыты. Теперь он мог спокойно уйти, но остался, объяснив:

— Я хочу сам вставить один из взрывателей.

Можно было действовать. По сигналу взрывники разбежались по своим местам и через короткое время один за другим вновь выбежали из ворот. Мощнейший взрыв сотряс землю и осветил небо на несколько миль вокруг. На месте завода остались лишь кирпичные обломки и исковерканное оборудование.

Но Ханс Петерсен, который так быстро управился с замком, замешкался с динамитом. Он был единственным человеком, который не вышел с завода...

Иногда мне кажется, что Х.П. поступил так сознательно, это был его выбор. Впрочем, кто знает?

Роберт ЛИТТЕЛЛ

ПОХОД РЕЙДЕРА «АТЛАНТИС»

Стоял май 1940 года, шла война, армии нацистской Германии победоносно продвигались на запад, и когда впередсмотрящий британского лайнера «Сити оф Эксетер», бороздившего воды Южной Атлантики, доложил о замаячившей на горизонте мачте, капитан насторожился. Но полчаса спустя он с облегчением идентифицировал приближающегося незнакомца как 8400-тонный корабль «Касии Мару» — японский, следовательно нейтральный.

На его палубе женщина качала коляску, рядом с ней, лениво облокотившись о поручни, стояло несколько членов команды, полы их незаправленных, как у всех японских матросов, рубашек развевались на ветру. Два судна разошлись, не останавливаясь и не подавая никаких сигналов.

На самом деле коляска была пустой, а «женщина» вовсе не являлась таковой. Облокотившихся же о поручни «японских» моряков звали Фриц, Клаус и Карл. Остальные члены команды — матросы, комендоры, торпедисты (всего 350 человек)— скрылись внутри корабля. Под фанерными вентиляторами, брезентовыми трубами и краской скрывался немецкий рейдер «Атлантис», один из самых опасных хищников, когда-либо выходивших поохотиться на океанские просторы.

За всю войну немцы снарядили девять таких рейдеров, которые утопили в общей сложности 136 судов. Но «Атлантис» имел наибольшее число побед и трофеев на своем счету, наибольшее количество пройденных миль за кормой и одного из самых выдающихся капитанов. Он сошел со стапелей как «Гольденфельс», 7800-тонное быстроходное торговое судно. Когда началась война, на него скрытым образом поставили шесть 5,9-дюймовых орудий, большое количество пушек меньшего калибра, торпедные аппараты, гидросамолет и груз мин. Для большего сходства с безобидным торговцем на нем во множестве были установлены всякие опоры, поддержки, растяжки.

В марте 1940 года «Атлантис», ходивший под командой Бернарда Рогге, сорокалетнего импозантного капитана германского военно-морского флота, прокрался вдоль норвежских берегов, прикинувшись советским пароходом, выскользнул в Северную Атлантику и повернул на юг. Данный ему приказ гласил: поражать с максимальной неожиданностью все корабли, проплывающие мимо африканского мыса Доброй Надежды. После пересечения экватора 25 апреля «Атлантис» спустил советский флаг и убрал фальшивую трубу, превратившись в «японский» теплоход, встреченный «Сити оф Эксетер», который капитан Рогте не стал атаковать из-за большого числа пассажиров на его борту.

Первой жертвой «Атлантиса» стало британское судно «Сайентист». Приказ лечь в дрейф и не передавать радиограмм оказался для британских моряков полной неожиданностью. Радист сохранил присутствие духа и послал сигнал «QQQ», означающий «меня пытается остановить вражеское вооруженное торговое судно». С «Атлантиса» открыли огонь, поразив «Сайентист» в среднюю часть и уничтожив радиорубку. 77 членов команды поврежденного корабля, двое из которых были ранены, один смертельно, погрузились в лодки. Все они были взяты на борт рейдера как военнопленные, а сам «Сайентист» потоплен. Немцы двинулись дальше мимо мыса Доброй Надежды.

Две недели спустя капитан Рогге перехватил переданное британцами предупреждение, что в Индийском океане мог появиться немецкий вспомогательный крейсер, замаскированный под японское судно. Немедленно «Атлантис» сбросил свое «кимоно» и превратился в нидерландский теплоход «Аббекерк».

Второй его жертвой стал норвежский теплоход «Тирранна», груженный припасами для австралийских войск в Палестине. Капитан Рогге послал на него призовую команду и несколько недель водил за собой, используя как плавучую тюрьму. Через месяц после «Тирранны» жертвами рейдера один за другим стали еще три судна, а в следующем месяце — целых пять.

Сообщения, найденные в мусорной корзине одного корабля, открыли немцам морские торговые коды британцев. После этого Адмиралтейство отдало приказ всем своим кораблям сообщать по радио о подозрительных судах, невзирая на последствия. Как следствие этого «Атлантис» получил приказ сначала открывать огонь, потом вести переговоры. Радиограммы успевали послать примерно с каждого второго атакованного рейдером корабля, большая часть которых обстреливалась из орудий и иногда со значительными повреждениями. Впрочем, следует отметить, что капитан Рогге вел свою морскую войну настолько «цивилизованно», насколько было возможно в тех условиях. Он содержал пленников в каютах и брал на борт все, что можно было спасти. За 20 месяцев, проведенных Рогге в плавании, был момент, когда он содержал более тысячи пленников всех возрастов, обоих полов и 20 национальностей. Им всем выдавался тот же рацион, который получала команда. Днем им позволялось выходить на палубу, если только «Атлантис» не вел бой, и купаться в брезентовом бассейне. Капитаны потопленных судов имели отдельные каюты. Когда пленников предстояло переводить на другие корабли, капитан Рогге устраивал в честь капитанов прощальные обеды.

Первая половина осени 1940 года оказалась для «Атлантиса» крайне скудной на добычу: всего один корабль за сорок дней. Зато в ноябре в течение двух суток ему попались сразу три судна. Норвежский танкер «Оле

Якоб», до краев заполненный высокооктановым бензином, был без сопротивления захвачен двумя подплывшими на моторной лодке офицерами «Атлантиса», переодевшимися британскими офицерами. Другой же норвежский танкер, «Тедди», горел несколько часов, превратившись в огромный факел, видимый за много миль. А британский корабль «Аутомедон», перевозивший важные документы, включая совершенно секретный отчет военного кабинета и почту для британского дальневосточного главного командования, сдался после того, как выпущенный с рейдера снаряд убил всех, кто находился на мостике.

Капитан Рогге прекрасно умел руководить людьми. Все члены его команды получали одинаковую долю из числа тех очень ценимых ими вещей — пива, сладостей, продуктовых посылок — которые они находили на захваченных судах. В качестве замены увольнения на берег он давал недельный отпуск на борту корабля. За один раз в «увольнение» отправлялось двенадцать человек. Они располагались в изоляторе, где могли проводить время — если только не поступала команда «к бою» — в свое удовольствие: спать, чинить одежду, писать стихи или играть на гитаре. Такое официально утвержденное бездельничанье среди занятых тяжелой работой сослуживцев имело прекрасный расслабляющий эффект. Капитан Рогге, чей отец был духовником при дворе кайзера Вильгельма, настаивал, чтобы все офицеры посещали по воскресеньям богослужение. Но после окончания службы он всегда угощал их выпивкой, которая называлась у них «церковным коктейлем».

1941 год начался для «Атлантиса»- неважно: всего четыре судна за несколько месяцев. Одним из них был египетский лайнер «Зам Зам», перевозивший 140 американских миссионеров. И пассажиры и команда «Зам Зама» — всего 309 человек — были благополучно переведены на «Атлантис». На следующий день немецкий корабль «Дрезден» освободил рейдер от всех пленников и через некоторое время доставил их в Бордо.

От ужаса, который внушал рейдер, союзники страдали, пожалуй, не меньше, чем от потери своих судов. Британцам пришлось послать свои боевые корабли, крайне необходимые в других районах, на юг на его розыски; капитаны транспортных судов были вынуждены вести их обходными маршрутами, тратя попусту время и горючее; стало труднее набирать команды, и приходилось выплачивать надбавку за «опасную зону». Официальная почта задерживалась или пропадала; ставки военных страховых премий росли.

Большую часть лета «Атлантис» бороздил южные просторы Индийского и Атлантического океанов, не встречая никого, кроме чаек. Наконец 10 сентября 1941 года он захватил свою 22-ю (и последнюю) добычу — норвежское судно «Силваплана».

21 ноября, совершая посадку после утреннего полета, разведывательный самолет «Атлантиса», получил повреждения, вышел из строя, и произошло это как раз в то время, когда он был больше всего нужен. На следующий день рейдеру предстояло встретиться с подводной лодкой «U-126», чтобы взять на борт горючее. Это была довольно сложная операция, во время которой «АтлДнтис» становился очень уязвимым. Рандеву состоялось на полпути между Бразилией и Африкой, и ко времени завтрака перекачка горючего началась. В моторном катере рядом с подводной лодкой сидело несколько членов команды рейдера, а капитан «U-126» поднялся на борт «Атлантиса», у которого машины левого борта были разобраны для ремонта.

Неожиданно впередсмотрящий, вглядывавшийся в залитый солнечным светом горизонт, заметил верхушку мачты. Несколько минут спустя немцы установили, что к ним приближается тяжелый британский крейсер «Девоншир», которым командовал капитан Р.-Д. Оливер.

Мгновенно связывающие два судна тросы были сняты, и «U-126» ушла под воду, оставив своего капитана на борту «Атлантиса». Успели ли британцы увидеть подводную лодку? Из поспешно отсоединенного рукава по воде вокруг рейдера радужным пятном разлилось горючее. «Атлантису» оставалось одно: начать переговоры и, затягивая время, постараться ввести противника в заблуждение и заманить его в зону, ще его смогут достать торпеды «U-126».

Но капитан Оливер был очень осторожен. За исключением вентиляторов и еще кое-каких частей этот разливший вокруг себя горючее корабль соответствовал данному Адмиралтейством описанию неуловимого рейдера. Поэтому, попеременно меняя курс и держась за пределами досягаемости торпед, он приблизился к «Атлантису» и двумя выстрелами захватил в артиллерийскую вилку.

С рейдера радировали, что судно называется «Поли-фемус». Капитан крейсера послал запрос главнокомандующему в Южной Атлантике: мог ли встретившийся им корабль оказаться настоящим «Полифемусом»?

Почти целый час «Атлантис», лежа в дрейфе и мягко покачиваясь на волнах, тянул переговоры. Капитана Рогге не оставляла надежда, что «U-126» подкрадется к крейсеру и выпустит торпеду. Но старший офицер на подводной лодке вместо этого приказал оставаться около рейдера.

В 9.34 был получен ответ главнокомандующего в Южной Атлантике: «Нет — повторяю — нет!» Минуту спустя «Девоншир» открыл огонь. После третьего залпа восьмидюймовок, накрывшего «Атлантис», капитан Рогге отдал приказ установить взрывные часовые механизмы и покинуть судно.

За минуту до 10 часов взорвался носовой артиллерийский погреб, и через несколько минут «Атлантис» под аплодисменты и прощальные крики моряков, для которых он был домом на протяжении 20 месяцев, ушел под воду. Капитан Рогге, находившийся в одной из шлюпок вместе со своим шотландским терьером Ферри, стоя отдал честь.

Капитан Оливер, как он объяснил в своем рапорте Адмиралтейству, не мог подойти и подобрать уцелевших «из-за риска быть торпедированным», поэтому вскоре «Девоншир» скрылся за горизонтом. Свистом и криками команду «Атлантиса» собрали вместе. В результате обстрела погибло только семь человек, не меньше ста плавали в воде и цеплялись за обломки. Всплывшая подводная лодка подобрала раненых и незаменимых специалистов, 200 человек поместились в спасательных шлюпках, а 52, снабженные спасательными поясами и одеялами, примостились на палубе «U-126». В случае ее погружения они должны были подплыть к шлюпкам. До ближайшей земли, Бразилии, было 950 миль.

Странная флотилия — шесть шлюпок, которые тащила за собой подводная лодка,— отправилась в свое плаванье в полдень, сразу после затопления рейдера. Два раза в день при помощи вытаскиваемой из субмарины резиновой лодки производилась раздача горячей пищи.

На третий день им повстречалось немецкое транспортное судно снабжения подводных лодок «Питон». Моряки «Атлантиса» были подняты на его борт... чтобы вскоре опять очутиться в воде, так как «Питон» был встречен и потоплен другим британским крейсером, «Дорсетшир», известным тем, что он нанес крупнейшему германскому короблю «Бисмарк» последний удар в морском бою полгода назад.

В конце концов на немецких и итальянских подводнщх лодках члены команды «Атлантиса» добрались до Сен-Назера и оттуда отправились в Берлин, куда и прибыли сразу после наступления нового, 1942 года.

Капитан Рогге получил чин контр-адмирала и возглавил подготовку морских курсантов. Но позднее, когда обнаружилось его антинацистское настроение, его перевели на какую-то маловажную должность.

Что бывает редко после такой долгой и тяжелой войны, многие из числа бывших пленников Рогге сохранили к нему добрые чувства. Капитан «Сити оф Багдад» Уайт написал ему письмо с благодарностью за обращение, которое он испытывал, находясь в плену на «Атлантисе», а капитан «Тоттенхема» Вудкок, придя на своем новом корабле в Гамбург, пригласил адмирала Рогге к себе на борт. В тяжелые для немцев годы, наступившие после разгрома нацистской Германии, бывшие пленники присылали множество продуктовых посылок своим прежним захватчикам.

А какие чувства к своему капитану сохранили его моряки?

— Он превратил команду «Атлантиса» в настоящую семью,— объяснял лейтенант Денель.— Если Рогге позовет меня, я пойду служить к нему не раздумызая, и мне не важно, в чей флот.

Роман ТУРСКИ

СПАСЕННЫЕ СПАСАТЕЛИ