– Этот аппарат мы оставим здесь, а параллельный пусть будет у вас, с усилителем, чтобы разбудить тебя в случае чего. Так вот. Правило Номер Один: во время еды запрещаются программы новостей и газеты. Запрещаются также разговоры о делах, о деньгах, о неприятностях. Не допускаются никакие политические дискуссии, упоминания о налогах, о внутренних и внешних политических проблемах. Чтение художественной литературы разрешается только в кругу семьи, не при гостях. Беседовать надлежит исключительно на приятные темы…

– Что, и сплетни запрещаются? – возмутилась тетя Хильда.

– Смотря какие, милая. Весело сплетничать о друзьях и знакомых, перемывать косточки несимпатичным субъектам – пожалуйста! Итак, что ты собираешься делать с этим Правилом: ратифицируешь, аннулируешь, внесешь поправки или примешь на рассмотрение?

– Ратифицирую без изменений. Не хочет ли кто-нибудь перемыть косточки какому-нибудь знакомому несимпатичному субъекту?

– Могу вам кое-что сообщить про Азинуса, – предложил Зебадия.

– Ну-ка?

– Я получил эту информацию из надежного источника, но у меня нет доказательств.

– Для перемывания косточек это несущественно. Ну же!

– В общем, эту историю рассказывала сама ее героиня, одна смазливенькая студенточка. Она попыталась вручить профессору А. Синусу всю себя в обмен на удовлетворительную оценку по общему курсу математики, который совершенно необходим, чтобы получить у нас в университете хоть какую-нибудь степень. Он на то и рассчитан, этот курс, чтобы даже самые тупые спортсмены-рекордсмены все-таки не остались без диплома. А эта мисс Смазли и его завалила – хотя нужен особый талант, чтобы такой экзамен завалить. И вот она попросилась на прием к декану факультета – то есть к Азинусу – и сделала ему недвусмысленное предложение. Он дает ей горизонтальные уроки прямо тут, или у нее дома, или у него дома, или в мотеле, она вручает ему гонорар когда и где ему будет угодно. Но чтоб у нее была удовлетворительная оценка.

– Такое случается в любом университете, сын, – заметил папа.

– Вы дослушайте. Рассказывала она эту историю не то чтобы с негодованием – скорей с недоумением. По ее словам, суть ее предложения до Азинуса так и не дошла (по-моему, это невозможно, видели бы вы эту девицу). Профессор не ответил ни согласием, ни отказом, не счел себя оскорбленным и вообще как будто ничего не понял. Он велел ей договориться с преподавателем о дополнительных занятиях и о переэкзаменовке. Теперь мисс Смазли всем сообщает, что профессор Азинус – либо евнух, либо робот И вообще не совсем человек. Абсолютно бесполый.

– Он безусловно туповат, – сказала тетя Хильда. – Но я бы сумела объяснить подобную вещь любому мужчине. Даже если его совершенно не интересует моя прекрасная девственная плоть. Просто я ни разу не обращалась с такими предложениями к профессору Синусу, потому что меня не интересует его плоть. Даже в виде шашлыка.

– Хильда, дорогая моя, почему же ты тогда пригласила его к себе на вечеринку?

– Как почему? Потому что ты попросил, Джейкоб. Я не могла бы отказать тебе в просьбе.

– Постой, Хильда, я что-то не пойму. Когда я говорил с тобой по телефону, я попросил тебя пригласить Зеба – будучи уверен, что это его кузен Зебулон – и я действительно сказал, что неплохо было бы позвать еще двоих-троих с математического факультета, иначе будет ясно, что наша встреча специально устроена. Но я не называл доктора Синуса.

– Джейкоб! Ты написал мне записку. Она у меня. В Калифорнии. На почтовой бумаге твоего университета, и там напечатано твое имя.

Профессор Берроуз недоуменно покачал головой.

– Шельма, – сказал Зебадия Картер, – записка написана от руки или напечатана на машинке?

– Напечатана. Но там же была твоя подпись! Постойте-ка. Там были мои фамилия и адрес, слева внизу И фамилия Джейкоба, тоже напечатанная, но подписано было от руки: «Джейк». Сейчас… «Дорогая Хильда, это постскриптум к моему вчерашнему звонку: очень прошу тебя включить в число приглашенных доктора Альберта Синуса, декана математического факультета. Вчера я забыл его упомянуть – не знаю, что на меня нашло. Возможно, я был околдован твоим изумительным голосом. Нежный привет от Дити. Всегда твой Джейкоб Дж.Берроуз», и поверх напечатанной фамилии от руки написано «Джейк».

– Ватсон, вы знаете мои методы, – сказал мне Зебадия.

– Безусловно, дорогой Холмс. Черная Шляпа. В Логане.

– Это мы и так знали. Что нового мы знаем теперь?

– Так… Папа звонил из дома, это я помню. Значит, кто-то прослушивает наш телефон. То есть прослушивал: если там была какая-то электроника, то теперь она сгорела.

– Вероятнее всего, записывающая аппаратура. Возможно, пожар для того и устроили, чтобы уничтожить эту аппаратуру и прочие улики. Ведь теперь мы знаем, что Черным Шляпам было известно, что твой отец – и ты, конечно, но охотятся-то они за отцом – будет в этот вечер в Калифорнии. «Убив» его в Калифорнии, они уничтожили все, что могли, в Юте. Профессор, предсказываю: вскоре мы услышим, что вчера вечером был ограблен ваш кабинет в университете – исчезли все работы по шестимерным пространствам.

– Они там ничего не найдут, – пожал плечами папа. – Я не спешил с представлением полного текста монографии, после того как мои тезисы встретили столь унизительный прием. Я работал над ней только дома или здесь, и всякий раз, когда мы приезжали сюда, я привозил в здешний подвал все, что написал в Логане.

– А здесь ничего не пропало?

– Нет, сюда никто не являлся, я уверен. Вообще-то эти бумаги не имеют особого значения, я все держу в голове. Континуумоход никто не трогал.

– Зебадия, по-твоему доктор Синус – это Черная Шляпа?

– Не знаю, Дити. Может быть, он просто марионетка, наемник. Но он так или иначе участвует в заговоре, в противном случае они не пошли бы на такую рискованную вещь, как подделка записки, только для того, чтобы он оказался на вечеринке у Хильды. Джейк, трудно ли украсть твою университетскую почтовую бумагу?

– Совсем не трудно. У меня нет секретаря, когда мне нужно, я посылаю за стенографисткой. Кабинет я не запираю, пока я в университете.

– Дити, раздобудь ручку и бумагу а? Я хотел бы посмотреть, как Джейк подписывается «Джейк».

– Сейчас. – Я принесла требуемое. – У папы очень простая роспись, я часто за него расписываюсь. Я же веду его дела.

– Простую роспись как раз труднее всего подделать, если надо обмануть графолога. Но им-то не надо было обманывать графолога, им надо было подделать стиль, выбор слов – ведь Хильда не усомнилась, что это написано Джейком.

– Естественно, сын: если бы я писал Хильде, я бы примерно так и написал.

– Должно быть, составитель записки прочел много твоих писем и прослушал много разговоров. Джейк, будь добр, напиши «Джейк» четыре-пять раз, так, как ты обычно подписываешь письма друзьям.

Папа написал. Мой муж принялся изучать образчики подписи.

– Нормальные вариации. – Зебадия сам расписался «Джейк» с десяток раз, полюбовался на свою работу, взял чистый лист, расписался «Джейк» один раз и подал бумагу Хильде. – Ну как, Шельма?

Тетя Хильда подвергла роспись тщательному исследованию.

– Мне бы не пришло в голову сомневаться – почтовая бумага Джейка, стиль Джейка, подпись Джейка. Ну, и куда это нас привело?

– На простор пока не вывело. Но теперь у нас есть новые данные. Участвуют по меньшей мере трое: две Черные Шляпы и доктор Азинус, который, возможно, тоже является Черной Шляпой, а возможно, и нет. Как минимум, он наемный агент, служебная фигура, марионетка, которую они передвигают как шахматную пешку. Причем двое плюс Азинус – это минимум, а скорее всего их больше. Все планировалось долго и основательно. Поджог, подлог, подрыв машины, подслушивание телефона, кража – и тайные сношения на больших расстояниях, с координацией преступных действий в каждом из пунктов. Вероятно, сюда следует включить и убийство моего кузена Зебулона. По всей видимости, Черные Шляпы знают, что Зеб Картер, который занимается n-мерной геометрией, – это не я. Я у них числюсь просто как случайная жертва.

Что их совершенно не беспокоит. Эти веселые парни убивают мух кувалдами и лечат насморк гильотиной. Они действуют умно, организованно, безошибочно и беззастенчиво – и единственное, что может их выдать, – это интерес к шестимерной неевклидовой геометрии.

Мы не знаем, кто они – нам известен только доктор Азинус, роль которого неясна. Но, по-моему, Джейк, мы знаем зачем – и это поможет нам выяснить кто.

– И зачем же, Зебадия? – не вытерпела я.

– Принцесса, твой отец мог бы оказаться специалистом в сотнях других областей математики, и они не стали бы его тревожить. Но случилось так – на самом деле это, конечно, не случайно, я не верю в «случайность» в этом смысле слова, – получилось так, что он занялся той самой единственной геометрией из бесконечного количества возможных, которая правильно описывает реальное устройство пространства-времени. Он открыл это устройство, он ведь гениальный теоретик и гениальный практик, и он понял, как построить простой аппарат – поразительно простой, это величайшее изобретение со времен открытия колеса – аппарат пространства-времени, открывающий доступ во все вселенные, во все это Число Зверя. Плюс неисчислимые вариации этих бесчисленных вселенных. Но у нас есть перед ними одно преимущество.

– Какое преимущество? Они вот-вот убьют моего Джейкоба!

– Одно большое преимущество, Шельма. Черные Шляпы знают, что Джейк разработал эту математику. Но они не знают, что он построил свою пространственно-временную карету, они думают, что он только пишет символы на бумаге. Они попытались дискредитировать его работу, и эта попытка удалась. Они попытались убить его, и эта попытка почти удалась. Возможно, они считают, что Джейка уже нет в живых, а Зебулона скорее всего и действительно уже нет. Но они не знают про Гнездышко.

– Почему ты так думаешь, Зеб? Я надеюсь, что не знают, – но почему ты так уверен?

– Потому что эти типы действуют всерьез. Они взорвали вашу машину и сожгли ваш дом. Что они применили бы здесь – если бы знали? Атомную бомбу?

– Сын, ты считаешь, что преступники могут обладать ядерным оружием?

– Джейк, это не «преступники». «Преступник» есть элемент некоего подмножества более мощного множества «люди», «человеческие существа». А эти существа – не люди.

– Как-как? Я что-то не улавливаю, Зеб.

– Дити, пропусти это через компьютер. Который у тебя между ушами.

Я ничего не ответила и стала молча думать. Несколько минут прошло в довольно неприятных размышлениях, после чего я сказала:

– Зебадия, Черные Шляпы не знают про аппарат у нас в подвале.

– Неоспоримо, – согласился мой муж. – Ибо мы еще живы.

– Они намерены уничтожить некую новую работу в области математики… а заодно и ее создателя.

– Утверждение истинно с вероятностью, близкой к единице, – снова согласился Зебадия.

– Потому что эта работа может быть использована для перемещения из одной вселенной в другие.

– Совершенно логично, – констатировал мой муж.

– Под этим углом зрения люди делятся на три группы. Во-первых, те, кто интересуется математикой не больше, чем нужно для того, чтобы считать деньги. Во-вторых, те, кто разбирается в математике. И в-третьих, очень небольшое число людей, которые в состоянии предвидеть последствия.

– Так.

– Но насколько я знаю, человеческому роду пока ничего не известно о других вселенных.

– Действительно не известно.

– Однако люди из этой третьей группы не стали бы препятствовать попыткам проникнуть в другие вселенные. Они стали бы ждать и следить с интеллектуальным интересом за тем, что из этих попыток получается. Может быть, они поверили бы, может быть, воздержались бы от суждения. Но они не стали бы противодействовать. Если бы они увидели, что мой отец достиг успеха, они были бы в восторге. Радость интеллектуальной находки – признак настоящего ученого.

Никаких иных групп, – добавила я со вздохом, – в этой классификации быть не может. Если исключить немногочисленных душевнобольных людей, то эти три подмножества исчерпывают собой множество «человеческие существа». Наши противники не являются душевнобольными: они умны, изобретательны и организованны.

– В чем мы имели много возможностей убедиться, – подтвердил Зебадия.

– Следовательно, наши противники – не человеческие существа. Они разумные пришельцы из каких-то других мест. – Я снова вздохнула и замолкла. Быть оракулом – нерадостная профессия.

– Или из других времен. Хильда, можешь ли ты убить?

– Кого убить, Зебби?

– Можешь ли ты убить кого-нибудь, чтобы спасти Джейка?

– Еще бы! Ради Джейкоба – убью кого угодно!

– Тебя я не спрашиваю, моя принцесса: Дею Торис я знаю. Ситуация такова, милые дамы: нам предстоит охранять самого ценного человека на этой планете. Причем неизвестно, от чего или от кого. Джейк, твоя охрана состоит из двух амазонок, одна маленького роста, одна среднего, обе скорее всего в положении, и одного Трусливого Льва[17]. Я нанял бы парочку роботов или суперменов, но не знаю, куда обращаться, так что придется нам обходиться своими силами – надеюсь, что обойдемся! Avete, aliendi, nos morituri sperminus! Давайте-ка откупорим наше шампанское.

– Мой капитан, стоит ли? – сказала я. – Мне что-то страшно.

– Стоит, стоит. Я сегодня работать больше уже не буду, устал, и Джейк, по-моему, тоже. Завтра мы займемся установкой аппаратуры внутри Аи Плутишки, а заодно перепрограммируем ее так, чтобы она работала с каждым из нас. А сегодня нам нужно повеселиться и выспаться. Будем наслаждаться до донышка каждым часом, это особенно хорошо получается, когда знаешь, что это, возможно, твой последний час.

Тетя Хильда ткнула Зебадию в ребра.

– Решено! Веселимся! Что-что, а это я умею! Вот сейчас как следует надурачусь, а потом возьму своего господина и повелителя в койку к мамочке Шельме. Дити, тебе прописываются те же витамины.

Неожиданно у меня стало легче на душе.

– Идет, тетя Хильда! Капитан Джон Картер всегда побеждает. Знаем мы, какой ты Трусливый Лев! А папа тогда кто? Маленький Волшебник?

– По-моему, да.

– Очень может быть. Папа, откупори шампанское, а? А то я вечно мучаюсь с этими пробками.

– С удовольствием, Дити. То есть я хотел сказать. Дея Торис, царственная супруга владыки-воителя.

– Не надо так официально, папочка. У нас тут сегодня неофициальное торжество. Очень неофициальное! Папа! Могу я снять штанишки?

– Спроси своего мужа. Это теперь его заботы.

Глава 8

«Не будем разрушать иллюзии…»

Хильда:

В старости, жуя деснами перед камином и перебирая в памяти свои прегрешения, я буду вспоминать последовавшие за этим дни как самые счастливые в моей жизни. До того у меня было три медовых месяца, по одному с каждым из моих мужей на срок по контракту; два были ничего, один просто хороший (и, как стало ясно впоследствии, очень результативный в финансовом отношении). Но медовый месяц с Джейкобом оказался божественным.

Привкус опасности лишь обострял ощущение счастья. Джейкоб держался как ни в чем не бывало, а у Зебби интуиция, как у игрока на скачках. Видя, что Зебби невозмутим, Дити тоже перестала волноваться – а я и так не волновалась, я ведь надеюсь уйти из жизни мгновенно, как фейерверк, не влача существование – мерзкое, беспомощное, никому не нужное…

Опасность придает жизни аромат. Даже во время медового месяца. Особенно во время медового месяца.

Конечно, это был странный медовый месяц. Мы работали без устали, но наши мужья неизменно находили время погладить нас по разным местам и всласть нацеловаться. Нет, не групповой брак, а две пары, образующие одну семью, где каждому легко со всеми остальными. Я даже утратила какую-то часть своей стервозности, и Зебби иногда называл меня не Шельмой, а Хильдой.

С Джейкобом мне было хорошо, как ни с кем. Он не очень высокого роста, 178 сантиметров (другое дело, что я крошечная – метр пятьдесят два), и слегка лысоват, и от многолетнего сидения за письменным столом у него брюшко, но мне он нравится. На случай, если бы мне захотелось порадовать взор мужской красотой, имелся Дитин гигант – я любовалась им без всякого влечения: мой собственный нежный козлик просто не давал Шельме опомниться.

Когда Зебби появился в университете, я решила его приручить не ради внешности, а ради его непредсказуемого чувства юмора. Но, разумеется, если кто-нибудь во плоти и крови годится на роль Джона Картера, Владыки Марса, то это именно Зебадия Картер, у которого как раз второе имя Джон. В комнатах, одетый, да еще в своих поддельных роговых очках, он выглядит неуклюжим, огромным, неповоротливым. Я и понятия не имела, как он хорош, пока он как-то раз не воспользовался моим бассейном. (В тот день у меня было сильное искушение соблазнить его. Но как ни мало у меня достоинства и гордости, я давно приняла решение иметь дело с мужчинами только старше себя, так что эту мысль пришлось оставить.) На свежем воздухе в Гнездышке, почти или совсем без одежды, Зебби смотрелся великолепно – этакий лев-великан в полной красе и силе. Спустя некоторое время я имела случай наглядно убедиться, насколько он и впрямь похож на Владыку Марса. На Барсуме[18] ведь полагалось владеть мечом… Я прекрасно знала эти старые сказки. Мой отец покупал бэллантайновские переиздания, они валялись у нас дома, когда я была маленькая. Едва научившись читать, я принялась читать все подряд, и истории про Барсум нравились мне гораздо больше, чем книжки «для девочек», которые мне дарили на день рождения и на Рождество. Себя я отождествляла с Тувией: ее так ужасно мучили эти жестокие священнослужители Иисуса, но потом ее девственность чудесным образом восстановилась в следующей книге – «Тувия, Дева Марса». Я решила, что когда вырасту, то сменю себе имя на Тувию. Но когда мне исполнилось восемнадцать, этот вопрос как-то сам собой отпал: всю жизнь была Хильдой, что толку менять.

Зато я отчасти ответственна за имя Дити, которое так досаждало ей, пока не обнаружилось, что оно нравится ее мужу. Джейкобу непременно хотелось назвать дочку Дея Торис (по облику и по должности Джейкоб профессор, но в душе он неизлечимый романтик), Джейн опасалась, что к добру это не приведет. Я сказала ей: «Не дури, Джейни. Если твоему мужику чего-то захотелось и ты можешь ему это дать без всякого неудобства, так дай! Хочешь ты, в конце концов, чтобы он любил этого ребенка, или не хочешь?» Джейн подумала, и на крестинах «Дорис Энн» превратилась в «Дею Торис», а потом и в Дити – еще до того, как Дити научилась говорить.

У нас установился распорядок: вставали рано, мужчины начинали возиться с проводами, всякими там инструментами, они устанавливали эту пространственно-временную фиговину в утробу к Ае Плутишке, а мы с Дити посвящали часок-другой домашнему хозяйству (которое в этой хижине много времени не отнимало благодаря гениальности Джейкоба), затем я приступала к решению одной технической задачи – вообще-то ее решала Дити, но не без помощи с моей стороны.

В технике я разбираюсь неважно, училась только биологии и то не доучилась. Правда, мое образование пополнили почти шесть тысяч часов добровольной работы медсестрой в медицинском центре нашего кампуса, этому я обучалась, могу быть сестрой, фельдшерицей – ну уж санитаркой-то точно могу быть: не визжу при виде крови и не брезгую подтирать рвоту. Университетская вдова с деньгами – должность веселая, но не душеспасительная. А я люблю чувствовать, что полностью оплатила пользование доставшимся мне кусочком Земли.

Кроме того, я нахваталась всего понемножку благодаря своему пристрастию к печатному слову, ну и потом еще ходила на все университетские лекции с заманчивыми темами… Схожу, а потом прослушаю на эту тему еще целый курс. Например, я слушала описательную астрономию, сдавала экзамен – получила «отлично». Даже правильно рассчитала кометную орбиту, к своему удивлению (и к удивлению профессора).

Я могу провести электрический звонок или прочистить шлангом засорившуюся трубу, но для серьезных технических дел я нанимаю специалистов. Так что Хильда годится в помощницы, а одна она ничего сделать не может. Аю Плутишку нужно было перепрограммировать – и тут Дити гений, хотя, глядя на нее, никто бы этого не подумал. Впрочем, дочь Джейкоба просто должна быть гением, да и мать ее имела такой IQ, что я, ее ближайшая подруга, и то поразилась. Я обнаружила результаты ее теста, когда помогала раздавленному горем Джейкобу разбирать оставшиеся после нее вещи: что сохранить, что сжечь. (Я сожгла фотографии, на которых Джейн плохо выглядела, ненужные бумаги и одежду. Одежду ушедших нужно раздаривать или сжигать: нельзя оставлять ничего, что не пробуждало бы счастливые воспоминания. Я поплакала, зато была уверена, что Джейкобу и Дити не придется плакать позже.) У нас у всех есть частные водительские права, а Зебби, в качестве З.Дж.Картера, капитана аэрокосмических войск Соединенных Штатов Америки, имеет еще и «командирское» водительское удостоверение. Он, правда, говорит, что космический летный стаж у него так, символический – сколько-то там часов в невесомости и одна посадка шаттла. Зебби врун, лгунишка и обманщик; я как-то ухитрилась стащить у него документы и заглянула в них без малейших угрызений совести. За один только совместный полет с австралийцами ему засчитали больше часов, чем он вообще себе приписывает. Как-нибудь припру его в уголке и заставлю рассказать мамочке Хильде все как есть. Думаю, это будет занимательно… если только мне удастся разобраться, где правда, а где выдумки. В его россказни об интимных отношениях с самкой кенгуру я не верю.

Зебби и Джейкоб решили, что мы все четверо должны уметь управлять Аей Плутишкой во всех ее режимах: на земле, в воздухе, на баллистической траектории (Ая не космический корабль, но она может делать высотные прыжки) и в пространстве-времени, то есть при перемещении между вселенными, составляющими Число Зверя, и их бесчисленными вариантами.

Я не очень-то уверена, что смогла бы все это постичь, но мужчины заверили меня, что разработали страховочное устройство, которое вытащит меня из переделки, если мне придется вести машину одной.

Часть проблемы состояла в том, что Ая Плутишка желала иметь дело только с одним мужчиной: ее двери отпирались только на голос ее хозяина или на отпечаток его большого пальца, в крайнем случае на особый стук, если хозяин почему-либо не хотел подавать голос или прикладывать палец. Зеб все время порывался сделать эту защиту от чужих еще более надежной, он говорил, что хочет обойти Закон Мэрфи – «Все, что способно не сработать, обязательно не сработает» (Бабушка называла это Законом Бутерброда, который всегда падает маслом вниз.) Так что первым делом необходимо было познакомить Аю Плутишку со всеми нами – сделать так, чтобы подходили голоса и правые большие пальцы всех четверых.

На это ушло несколько часов, при том что Зебби работал с помощью Дити. На кодовый стук ушло чуть меньше; стук воспроизводил один старый военный сигнал (предполагалось, что вор вряд ли догадается, что машина открывается от стука, и совсем уж ни за что не отгадает, как именно надо стучать). Зебби называл этот сигнал «Пьяный солдат», а Джейкоб утверждал, что он называется «Шлюпка с провизией», Дити доказывала, что его наименование – «День получки», она его слышала от дедушки Джейн.

Мужчины пришли к выводу, что права Дити, так как она знала не только мелодию, но и слова. В ее тексте вместо «пьяного солдата» фигурировал «пьяный матрос», по там присутствовали также и «шлюпка с провизией», и «день получки».

Когда знакомство завершилось, Зеб вытащил откуда-то документацию на Аю: один том на ее тело, второй на мозг. Второй том он вручил Дити, а первый унес в подвал. Следующие два дня были легки для меня, но тяжелы для Дити. Я светила ей и делала записи под ее диктовку, в то время как она копалась в этом томе, морщила брови и залезала в самые немыслимые места, потная и перемазанная, а один раз выругалась такими словами, за которые Джейн и та ее отругала бы.

– Тетя Козочка, – сказала она в оправдание, – твой зять учинил над этой грудой спагетти такое издевательство, которого ни один порядочный компьютер никому не спустит! Эта штука – какой-то ублюдочный гибрид.

– Не говори так, Дити, Ая не штука и не ублюдочная.

– Она нас не слышит: я отключила ей слух, оставила только блок воспроизведения новостей, вон, подключен к той розетке, теперь Зебадия может разговаривать с ней только в подвале. Понимаешь, она была девушка как девушка, но этот бандит ее изнасиловал. Насчет того, как бы не задеть ее чувства, не беспокойся, чувств у нее нет никаких. Она идиотка, а не компьютер, в любом заштатном колледже, да почти в любой школе есть компьютер помощнее, где собственный, где арендуют машинное время. Это просто автопилот, ну с некоторой дополнительной памятью. Зебадия к ней кое-что пристроил, так что она уже посложнее автопилота. Но все равно обычные компьютеры совсем не такие. Урод какой-то. У нее гораздо больше возможностей, чем может понадобиться, и есть такие дополнительные функции, которые IBM и не снились.

– Дити, зачем ты снимаешь кожухи? Я думала, ты только программист. Не механик.

– Я и есть именно и только математик-программист. Я не решилась бы переделывать это чудище даже при наличии письменного приказа от моего красавца, но мерзавца мужа. Но как, во имя Аллаха, несчастному программисту составить программу, если он не понимает, что тут с чем соединяется? Вот первая половина инструкции, тут объясняется, для чего этот автопилот был в свое время предназначен. А вот вторая половина – видишь, ксерокопированные страницы. Это те извращения, которым ее научил Зебадия. Теперь эта куча чипов разговаривает на трех логических языках, хотя рассчитана была только на один. При этом она не станет общаться ни на одном из них, если ее сперва не ублажить дурацкими Зебадиными фразочками. И то она, как правило, не дает на одну и ту же кодовую фразу два одинаковых ответа подряд. Что она говорит, например, если ей сказать: «Ты умница, Ая»?

– Я помню «По-моему, босс, ты это всем девушкам говоришь».

– Иногда. Чаще всего, потому что этому ответу приписана вероятность появления в три раза большая, чем каждому из остальных. Но вот тебе еще, пожалуйста:

«Зеб, я такая умница, что самой жутко делается».

«Тогда почему ты отказался повысить мне зарплату?»

«Ах ты, комплиментщик! Не хватай меня за коленку!»

«Потише, милый, а то как бы мой дружок не услыхал».

И еще есть в том же роде. На каждую его кодовую фразу заготовлено по меньшей мере четыре ответа. Его-то фразы подаются всегда в одной и той же редакции, а автопилот отвечает всякий раз по-разному. Но все ответы означают либо «Вас понял, выполняю», либо «Не понял, уточните».

– Здорово. Мне нравится.

– Мне, пожалуй, тоже. Для меня самой компьютеры существа одушевленные, почти как люди… А этот полуслучайный список ответов делает Аю Плутишку совсем живой… хотя она, конечно, не живая. Даже не очень универсальная, если сравнивать со стационарными компьютерами. Но… – тут Дити хитро улыбнулась. – Я приготовила своему муженьку кое-какие сюрпризы.

– Какие же, Дити?

– Помнишь, как он говорит, когда мы садимся завтракать «Доброе утро, Ая. Как себя чувствуешь?»

– Да. По-моему, это очень мило. Она обычно отвечает «Прекрасно, Зеб».

– Правильно. Это кодовая фраза. Приказ автопилоту проверить свое состояние и доложить о выполнении полученных инструкций, если они раньше были получены. На это уходит меньше миллисекунды. Если она не ответит ему этими словами или каким-нибудь их эквивалентом, он тут же прибежит сюда выяснять, что стряслось. Так вот, я собираюсь добавить к этим ответам еще один. Или даже несколько.

– Мне помнится, ты отказалась что-либо менять.

– Тетя Хильдочка, это же программа, а не соединение контактов. Мне позволено и поручено добавить к списку ответов новые фразы, которые служили бы отзывами на голоса каждого из нас четверых. Это элементарное программирование. Когда ты этому устройству скажешь «Доброе утро», оно тебе ответит – после того как я закончу работу, конечно, – и добавит «Хильда» или «миссис Берроуз»

– О, пожалуйста, пусть будет «Хильда».

– Ради Бога, но время от времени для разнообразия пускай будет и «миссис Берроуз».

– Ну хорошо. У нее свой нрав, пускай уж так и остается.

– Я могу даже попросить ее называть тебя – это совсем уж редко – Козочкой.

Я гоготнула.

– Давай, давай, Дити, попроси. Хотела бы я посмотреть, какая у Джейкоба будет физиономия, когда он это услышит.

– Посмотришь. Она будет откликаться этим словом только на твой голос, больше ни на чей. Просто не говори: «Доброе утро, Ая», пока папы не будет рядом. А вот что я заготовила для своего мужа – Зебадия говорит: «Доброе утро, Ая. Как себя чувствуешь?», а она отвечает: «Прекрасно, Зеб. А вот у тебя красные глаза и молния расстегнута. Что, опять вчера перепил?»

Дити вечно такая серьезная, а вот поди ж ты.

– Давай, давай! Бедняга Зебби, он же пьет меньше всех нас. А вдруг на нем не будет ничего такого, на чем есть молния?

– Зебадия всегда во что-нибудь одет, когда садится за стол. И у него даже трусы на молнии. Он не любит эластика.

– Но он узнает твой голос, Дити.

– Не-а. Потому что это будет твой голос – только измененный.

Так мы и сделали. У меня примерно такое же контральто, как у той артистки – или подружки, – которая наговорила ему первоначальный лексикон Аи Плутишки. Правда, я не умею разговаривать так бесстыдно и призывно, но я подучилась, я неплохо подражаю голосам. Дити утащила у отца, то есть у моего Джейкоба, какой-то дрыгоскоп – осциллоскоп, кажется, – и я долго упражнялась, пока мои кривые не начали совпадать с кривыми исходного Аиного репертуара: Дити сказала, что она не может их различить без тщательной проверки.

Я втянулась и подговорила Дити сделать так, чтобы Ая Плутишка время от времени отвечала моему мужу: «Прекрасно, только вот спина у меня болит, бесстыжий ты старый козел!», и Джейкоб напоролся на этот ответ как-то утром, когда у меня действительно болела спина, и у него, я уверена, тоже. Мы не стали закладывать ответы, которые казались Дити чересчур крутыми для ее «невинного» папочки – я предпочла не рассказывать ей, какими выражениями папочка пользуется наедине со мной. Не будем разрушать иллюзии: это помогает поддерживать нормальные отношения между людьми. Наверное, Дити и Зебби общаются в интимной обстановке на том же языке – и считают «стариков» безнадежно отсталыми.

Глава 9

«Большинство мужчин страдает нездоровой склонностью к законопослушанию»

Дити:

Мы с тетей Хильдой закончили перепрограммирование как раз к тому моменту, когда Зебадия и папа разработали и смастерили все страховочные приспособления и прочие усовершенствования, призванные превратить Аю Плутишку в континуумоход, как только в нее будет вмонтирована машина пространства-времени. Для этого пришлось вынуть задние сиденья, иначе машину не удавалось установить на корме и приварить к корпусу; потом сиденья, конечно, были поставлены обратно, но отодвинуты на двадцать сантиметров назад, чтобы хватило места для ног. Приборы управления машиной пространства-времени были перенесены на пульт перед водителем, причем управлять можно было голосом.

Если бы любой из нас произнес: «Ая Плутишка, домой!», то экипаж вместе с пассажирами мгновенно возвратился бы в Гнездышко.

На папу можно положиться. Он уже два раза благополучно доставлял нас домой, причем без всяких страховочных приспособлений и без кнопки мертвого человека[19]. Кнопку они тоже сделали, она дублировала звуковой приказ «Домой!», обычно ее предполагалось держать упрятанной, но в случае нужды можно было достать и зажать в кулаке. Были и другие приспособления, реагирующие на температуру, давление, воздух, на угрозу столкновения и прочие опасности. Окажись мы внутри звезды или планеты, эти предосторожности нас не спасли бы, но легко доказать, что упасть и сломать себе шею – опасность во много раз более вероятная, чем оказаться в одном и том же пространстве с другим веществом: пространства много, массы мало. По крайней мере, так обстоит дело в нашей Вселенной; мы надеялись, что и в других вселенных тоже.

Проверить заранее, что там, в этих других вселенных, конечно, невозможно – но «трус не пустится в дорогу, слабый вымрет по пути». Никто из нас ни единым словом не выразил сомнения: а стоит ли вообще пытаться путешествовать по вселенным. К тому же родная планета стала для нас неуютной. Мы не говорили о Черных Шляпах, но знали, что они есть и что мы только потому и живы, что затаились и притворились мертвыми.

Каждое утро за завтраком у нас улучшался аппетит, когда Ая Плутишка сообщала, что никаких новостей по интересующим нас вопросам не получено. Зебадия, я почти уверена, уже давно считал, что его кузена больше нет в живых. Тем не менее я не сомневаюсь, что он все равно отправился бы на Суматру его разыскивать – если бы не новообретенная жена и будущий ребенок. Свой очередной срок я пропустила, Хильда тоже. Наши мужчины подняли бокалы за наши пока еще не вздувшиеся животики: мы с Хильдой послушно обещали вести себя хорошо – есть, сэр! – и, главное, осторожно. Хильда по моему примеру стала делать зарядку по утрам, а мужчины присоединились к нам, как только застали нас за этим занятием.

Зебадии зарядка была ни к чему, но он делал ее с удовольствием. Папа за неделю сбавил в талии на пять сантиметров. Вскоре после этого тоста Зебадия устроил проверку корпуса Аи Плутишки на герметичность: накачал внутрь воздух под давлением в четыре атмосферы и вывел наружу манометр, чтобы следить, будет ли давление падать.

Поскольку наш пространственно-временной фургон стоял запечатанным, дел у нас почти не осталось и мы закончили работу раньше обычного. «Искупаемся?» – предложила я. Бассейна городского типа в Гнездышке нет, а горная речка ужасно холодная. Но когда папа прятал от посторонних глаз наш источник, он исправил положение. Поток был отведен через подземную трубу в укрытое кустами местечко и образовал там «естественный» горный ручей, текущий у самого дома. Затем папа воспользовался огромным валуном, добавив к нему еще несколько крупных камней, и сделал бассейн, который можно было наполнять и осушать. Он применил тонированный бетон, и выглядело все это как естественное образование.

Можно подумать, что папа – прямо какой-то Пол Баньян[20], лесоруб-первопроходец. Да, он бы запросто построил Гнездышко своими руками. Но на самом деле строили наше подземелье и собирали из готовых блоков наземную часть испаноязычные рабочие из Ногалеса. Стройматериалы и блоки доставлялись на транспортном самолете из Альбукерке, из строительной компании, которую Джейн купила для папы через подставных лиц – одну далласскую юридическую контору. Менеджер компании управлял самолетом сам, ему дали понять, что это делается для некоего богатого клиента этой конторы и что благоразумно было бы по исполнении поручения обо всем забыть. Папа руководил работами издалека, в чем ему помогала секретарша, то есть я – курс испанского я прослушала для получения докторской степени.

Рабочие и техники не имели ни малейшей возможности догадаться, где именно они работают, но получали хорошую зарплату, хорошую кормежку, жили в хороших блочных домиках, доставленных самолетом, – а кому интересно, что там делают «полоумные гринго»? Двое летчиков, конечно, знали, где идет строительство, но они приземлялись на сигнал радара-маяка, а его уже нет. Вся эта секретность не имела никакого отношения к Черным Шляпам, это была просто мудрость джунглей, которой я научилась у мамы: никогда ничего не выбалтывай налоговым инспекторам. Плати наличными, держи язык за зубами, не проводи через банки ничего такого, что потом не вошло бы в налоговую декларацию; плати налоги выше, чем требует твой видимый уровень жизни, и соответственно декларируй доходы. Со времени маминой смерти было три ревизии, и каждый раз правительство возвращало нам небольшую «переплату» – я создавала нам репутацию людей честных и глупых.

Мое предложение искупаться было встречено молчанием. Потом папа сказал:

– Зеб, твоя жена чересчур энергична, Дити, немного попозже вода будет теплее и тени от деревьев будет больше. Тогда мы не спеша отправимся в бассейн. Как ты считаешь, Зеб?

– Согласен, Джейк. Мне нужно беречь эрги.

– Может, вздремнешь?

– На сон у меня энергии не хватит. Что ты там говорил сегодня утром насчет перестройки системы?

Тетя Хильда встревожилась:

– Я думала, мисс Ая Плутишка уже перестроена. Вы что, опять хотите все переделывать?

– Успокойся, Шельмочка. Ая Плутишка действительно перестроена, и делать там больше нечего, только загрузить кое-что, грузы мы уже взвесили и центровку рассчитали.

Я-то знала, что это за «кое-что». Подсчитывая, что куда можно рассовать и как это повлияет на центровку Аи, я обнаружила, что у моего мужа имеется абсолютно незаконная лазерная пушка. Иногда я начинаю сомневаться: кто из нас нарушитель закона, я или Зебадия? Вообще-то большинство мужчин проявляет нездоровую склонность к законопослушанию. Но тут я призадумалась.

– Слушайте, не надо переделывать, – взмолилась Хильда. – Мы не должны задерживаться. Джейкоб и Господь Бог знают, как мне тут хорошо. Но Вам Всем Прекрасно Известно, По Какой Причине Мы Не Должны Оставаться Здесь Дольше, Чем Необходимо.

– Мы говорили не про Аю Плутишку. Мы обсуждали с Джейком перспективу перестройки Солнечной системы.

– Солнечной системы?! А чем она вас не устраивает?

– Мало ли чем, – сказал Зебадия. – Она запущена. Отличное жилье стоит без пользы. Эта старая замотанная планетка перенаселена и сильно обветшала. Правда, заводы и энергостанции на орбите очень помогают, и население Лагранжа-Четыре и Лагранжа-Пять само себя обеспечивает. Все, кто вложил деньги в космические станции достаточно рано, немало на этом нажили. – (Не исключая и папу, Зебадия!) – Но это мелочи по сравнению с тем, что можно сделать – а состояние планеты с каждым годом ухудшается. Шестимерный принцип Джейка может тут помочь.

– Что, отправлять людей в другие вселенные? А они отправятся?

– Мы думали не об этом, Хильда. Мы предполагали применить закон Кларка.

– Я такого не проходила. Может, у меня тогда была корь?

– Артур Ч.Кларк[21], – объяснил папа, – великий человек. Так жаль, что его ликвидировали во время Чистки. Кларк установил, как сделать великое открытие или эпохальное изобретение. Выясни, что, по общему мнению самых авторитетных специалистов, невозможно осуществить – и осуществи это. Мой континуумоход – крестник Кларка через его Закон. Я вдохновлялся им, когда начинал заниматься шестимерными континуумами. Но сегодня утром Зеб подкинул мне кое-что новенькое.

– Джейк, не обижай девочек. Я задала вопрос, а вы схватили мячик и бежать.

– Э-э-э… мы усилили твой импульс. Хильда, тебе, безусловно, известно, что путешественник в пространстве-времени не нуждается в энергии.

– Впервые об этом слышу, милый мой. Зачем же тогда вы загружали в Аю энергопакеты?

– Для вспомогательных нужд. Чтобы тебе не пришлось готовить пищу на костре, например.

– А сама чертова крутилка энергии не тратит, – подтвердил Зебадия. – Почему, не спрашивай. Я вот спросил, так Джейк пустился писать уравнения на санскрите, и у меня началась дикая головная боль.

– Это верно, тетя Хильда, – сказала я. – Энергии она не потребляет. Небольшая паразитная мощность, несколько микроватт – на то, чтобы гироскопы не замедляли ход, милливатты – на дисплеи приборов, на управление. А так никаких энергозатрат.

– Куда же делся закон сохранения энергии?

– Шельма, – ответил мой муж, – в качестве старого механика-любителя, бывалого погонщика электронов и многоопытного перевозчика самых немыслимых вещей по воздуху я никогда не беспокоюсь насчет теории, покуда техника делает то, что от нее требуется. Беспокоиться я начинаю, когда машина оборачивается и кусается. Вот почему я специализируюсь на страховочных приспособлениях, дублировании функций и тройной надежности. Я стараюсь добиться, чтобы машина никогда на меня не огрызалась. Никакой теории на это нет, но это понятно любому инженеру.

– Хильда, любимая, закон сохранения массы-энергии нашим континуумоходом не нарушается: этот закон просто не имеет к нему отношения. Как только Зеб это понял…

– Я не говорил, что понял.

– …как только Зеб это допустил, он выдвинул несколько интересных идей. Например, Юпитеру Ганимед не нужен…

– А Венере нужен. Хотя Титан, пожалуй, подошел бы больше.

– Гм… Возможно.

– Точно, точно. Его скорее можно превратить в обитаемую базу. Но есть более насущное дело, Джейк: засеять Венеру, снабдить атмосферой Марс и подвергнуть их принудительному старению. А затем переместить. В троянские точки[22], не так ли?

– Совершенно верно. Мы миллионы лет эволюционировали именно на этом расстоянии от Солнца. Новые поселения не должны быть ни ближе, ни дальше. И должны иметь надежную стратосферную защиту. Но у меня есть сомнения относительно заброски якоря в кору Венеры. Не хотелось бы, чтобы Венера застряла у нас на оси «тау».

– Дело техники, Джейк. Просчитать давления и температуры, соответственно разработать снаряд – сферический, за исключением внешних якорей. Заложить четырехкратную надежность. А для механизмов управления – пятикратную. Поймать его, когда вывалится в наше пространство, закрепить на земной орбите, в шестидесяти градусах от нас, и можно приступать к распродаже участков для колонизации. Надо бы, Джейк, раздобыть побольше вещества и изготовить новые Земли во всех троянских точках: шестиугольником вокруг Солнца. Пять новехоньких планет земного типа: человечеству будет где жить и плодиться. Так что давай в нашем первом путешествии сделаем предварительную прикидку.

Тетя Хильда с ужасом воззрилась на Зебадию.

– Зебби! Создавать планеты! Ты что, решил, что ты Иисус Христос?

– Подымай выше. Вон сидит Святой Дух, видишь, живот себе чешет. Это Верховный Оплодотворитель. А я Создатель и Творец. Но при учреждении пантеона Небесного Века мы намерены уважать права женщин. Хильда, Дити будет Мать-Земля: она для этого идеально подходит. А ты Селена, лунная богиня. Выгодная должность: лун-то больше, чем земель. Ты справишься. Ты маленькая, серебристая, прибываешь и убываешь и прекрасна во всех своих фазах. Идет? Мы четверо, больше никого.

– Перестань меня разыгрывать!

– Я тебя не разыгрывал, – сказал мой муж, – а было бы неплохо тебя разыграть, ты красивая, хорошо тому, кому ты досталась, миссис теща. Все эти наши с Джейком планы вполне осуществимы, коль скоро на перемещение в шестимерном пространстве-времени не тратится энергия. Машина Джейка может переместить что угодно куда угодно – в любое место, в любые времена. Что касается времен – во множественном числе, то я сначала не понял, что Джейк имеет в виду, когда он заговорил о принудительном старении планет. Ставишь Венеру на ось «тау», отправляешь ее назад по оси m, возвращаешь в эту точку на нашей оси t, постаревшей на века – или тысячелетия. Может быть, стоит передвинуть ее на годик-другой в будущее – наше будущее, – чтобы все тут было уже подготовлено, когда она вернется, уютная, зеленая, красивая, готовая к заселению детишками, собачками и бабочками. Землеподобная, но девственная.

Тетя Хильда испуганно поежилась.

– Джейкоб, как ты думаешь, не повредит этому орешку внутри меня один хайболл?[23] Мне необходимо что-нибудь укрепляющее.

– Думаю, не повредит. Джейн не отказывалась от крепких напитков, когда была беременна. Врач запретил ей пить только к началу седьмого месяца. И Дити ничуть не пострадала. Дити у нас родилась такой здоровенькой, что сама отвезла маму домой из больницы.

– Папа, не выдумывай. Я научилась водить только в трехмесячном возрасте. Но я бы тоже выпила, пожалуй. А ты, Зебадия?

– С удовольствием, принцесса. Лечебная доза спиртного определяется массой тела. Это означает полстаканчика для тебя, дорогая Шельма, стаканчик для Дити, полтора для Джейка и два для меня.

– Это же несправедливо!

– Конечно, несправедливо, – согласилась я. – Я вешу больше папы: я набираю в весе, а он худеет. Взвесь нас – увидишь!

Мой муж обхватил меня и папу за пояс, присел, выпрямился и поднял нас в воздух.

– Ничья, – объявил он. – Папу, возможно, чуть тяжелей выжимать, но к тебе приятнее прижиматься.

Он поцеловал меня и снова поставил нас на пол.

– Если уж к кому приятно прижиматься, так это к Джейкобу, он не сравним ни с кем!

– Ты пристрастна, Хильда. Пусть каждый нальет себе сам, в соответствии со своим эмоциональным и физическим состоянием.

Мы так и сделали: Хильда и я взяли себе по стаканчику с содовой, папа опрокинул себе в бокал полтора стаканчика чистого со льдом, а Зебадия удовлетворился половиной стаканчика водки и разбавил ее кока-колой.

Мы сидели и посасывали свою «лечебную дозу», и тут Зебадия уставился на стену над камином.

Николай Николаевич Непомнящий

– Джейк, ты служил во флоте?

Колесницы в пустыне

– Нет, в армии. Если можно считать армией «сидячую пехоту». Мне присвоили офицерское звание за докторскую степень по математике, сказали, что я им нужен для баллистики. И я весь свой срок отбыл в канцелярии, подписывал бумаги.

– Стандартная процедура. У тебя там морской кортик и портупея. Я решил, что они твои.

Предисловие

– Дитины. Клинок принадлежал дедушке Джейн Роджерсу. А у меня есть парадная сабля. Отцовская, он подарил мне ее, когда меня взяли в армию. И парадная форма. Но я ее никогда не носил, случая не было. – Папа поднялся с места, направился к себе в спальню и позвал оттуда: – Пойдем, покажу тебе саблю.

– Дити, – сказал мне мой муж, – ты не возражаешь, если я сниму со стены твой клинок?

Образ этот, загадочный и печальный, упорно следовал за мной в течение всей работы над книгой — забытые миром на тысячелетия, затерянные в бескрайней Сахаре древние колесницы…

– Мой капитан, этот кортик твой.

– Что ты, это же семейная реликвия! Я не могу принять такой подарок.

Есть и другое воспоминание, которое сознание держало все это время, — маленький остров и крошечная крепость на нем, скала в океане. Рядом — оживленная морская трасса, пассажирские теплоходы и танкеры кажутся гигантами рядом с этим клочком суши. В XVII веке это был форпост португальцев. Чугунные пушки, сейчас ржавые и перекошенные, с забитыми песком и землей стволами, тогда исправно стреляли по голландским и французским судам. Ядра врезались в борта галиотов, с треском рвали паруса, падали в воду вокруг кораблей…

– Если мой повелитель не позволяет мне подарить ему это оружие, то пусть лучше оно висит там, где висит! Я все думала, что подарить тебе на нашу свадьбу, и не сообразила, что у меня уже есть идеальный подарок для капитана Джона Картера.

– Прости меня, Дея Торис. Принимаю твой дар и буду беречь его. Он пригодится мне, чтобы защищать мою принцессу от всех врагов.

– Гелиум счастлив слышать тебя. Если ты поможешь, я залезу и сниму его.

До островка Сан-Лоренсу, у побережья Мозамбика, я добрался пешком во время отлива, утопая по колено в иле и водорослях. Стоя на этом клочке обжитой земли посреди пролива, подумал: трудно дался первым португальским мореходам островок, сколько десятилетий понадобилось, чтобы дойти до Юго-Восточной Африки, укрепиться в далеком, неизведанном крае…

Зебадия ухватил меня за ноги где-то повыше колен, и я мгновенно выросла до трехметровой высоты. Клинок и портупея висели на крючках; я сняла и опустила их, после чего опустили меня. Пока я прилаживала оружие на своем муже, он стоял вытянувшись, затем опустился на одно колено и поцеловал мне руку.

Имена первых португальцев известны. История снизошла до того, чтобы оставить потомкам сведения о европейских первооткрывателях Африки, почтила память наиболее видных монументами и мемориальными плитами.

Мой муж несомненный безумец, но мне нравится его безумие. У меня навернулись слезы на глаза – с Дити такое случается нечасто, но с Деей Торис, кажется, бывает, после того как Джон Картер сделал ее своей.

Папа и тетя Хильда посмотрели на все это и немедленно проделали то же самое – не исключая и слезы в глазах тети Хильды (я видела!), после того как она застегнула на папе портупею, а он преклонил колено и припал к ее руке.

А вот предшественникам их, далеким и не очень далеким, не досталось ничего. Их имена если и уцелели, то только в обрывочных свидетельствах античных авторов да средневековых хронистов, случайно зарегистрировавших тот или иной рассказ, который дошел до их ушей.

Зебадия вынул клинок из ножен, проверил его балансировку, осмотрел лезвие.

– Ручная работа, центр тяжести вблизи рукоятки. Дити, твоему прапрадеду эта вещь, должно быть, недешево обошлась. Славное оружие.

Об Африке написано множество книг. Писать их начали столетия назад. Первые путешественники прилежно рассказывали любознательным европейским горожанам о жарких странах с диковинными зверями и удивительными, непохожими на обычных людей жителями. То были описания дальних земель сродни рассказам Геродота и Марко Поло.

– Вряд ли он знал, сколько оно стоит. Это была награда.

– Уверен, что заслуженная. – Зебадия отступил назад и сделал несколько выпадов – стремительный, как нападающий кот.

Однако времена «собакоголовых людей» и «тех, кто ходит с глазами, расположенными на груди», прошли довольно быстро. Африку стали не только описывать, ее начали изучать.

– Видел? – тихо спросила я папу.

И все-таки век изучения Африки короток. Америке «повезло» больше. Первые испанские хронисты оставили множество фолиантов, набитых сведениями о чудесах Нового Света, о его меднокожих жителях, богатствах, богах и пирамидах. Лучшего «путеводителя» для будущих конкистадоров и искателей Эльдорадо и не придумать.

– Владеет саблей, – спокойно ответил папа. – И мечом.

– Зебби! – воскликнула Хильда. – Ты никогда не рассказывал мне, что учился в Гейдельберге.

Об Африке сначала писали в основном арабы. Это понятно: они жили к ней ближе всех других народов. Но и арабы рассказывали только о районах Черного континента, не слишком удаленных от их стран: забираться глубже было и дорого и опасно. Что же говорить о первых европейцах, не обладавших навыками езды на верблюдах и необходимым знанием местных наречий! (А как помогло это впоследствии некоторым европейцам! Вспомните хотя бы Генриха Барта и Альфреда Брема, проникших в неведомые районы континента верхом на верблюдах, или, хотя это было в Азии, Арминия Вамбери, венгерского путешественника, знавшего множество языков и открывшего Европе малоизвестный доселе мир мусульманского Востока.)

– Ты никогда не интересовалась, Шельма. В окрестностях «Красного Вола» меня называли «грозой Неккара».

– Где же твои шрамы?

– У меня их нет и не было, дорогая. Я проторчал там целый лишний год, надеясь получить хотя бы один. Но от моего клинка никому не было спасения. Страшно вспомнить, сколько немецких физиономий я порубил в капусту.

Вот и ждала Европа середины XV века, когда появились корабли, достаточно надежные для того, чтобы доставить ее посланцев к берегам далекой Африки. Впрочем, не будем переоценивать и окрашивать в розовый цвет достижения Европы в освоении Африканского континента. Вспомним, какие последствия имели для судеб многих племен и народностей экспедиции Нахтигаля и Стенли, Рольфса и Парка: следом за ними пошли колониальные войска… Некоторые африканские ученые не без основания считают, что Африку никто не открывал. С таким же успехом африканцы, приезжавшие в Европу, открывали ее для себя.

– Так это там ты получил свою докторскую степень, Зебадия?

Мой муж ухмыльнулся и сел, все еще опоясанный клинком.

На первый взгляд может показаться странным: какая связь между колесницами в Сахаре и маленькой крепостью в Мозамбикском проливе, двумя географическими точками, разделенными тысячами километров? Но связь между ними самая непосредственная. Это своеобразные вехи исследования Африки. Если колесницы близки к началу этого длинного пути, то крепость Сан-Лоренсу — уже заключительная стадия. Конечно, потом будут Ливингстон и Голуб, Парк и Клаппертон, Юнкер и Тинне. Будут XVIII, XIX, XX века с их удивительными открытиями, победами и поражениями, жертвами и триумфами, таинственными исчезновениями и возвращениями героев. Но нам важно другое — то, что было до европейского проникновения. Все, что было позже, описано и классифицировано достаточно подробно. А то, что было прежде, известно плохо, зачастую вообще неизвестно. Кто были люди, первыми из европейцев познакомившиеся с Африкой? Где они странствовали и к чему стремились?

– Нет, не там.

– В Массачусетсском технологическом? – спросил папа.

Читатель, наверное, слышал о фульбе — загадочном народе, живущем в Западной Африке. Ученые до сих пор не могут сказать точно, где их родина. Мы рассмотрим гипотезы происхождения фульбе, используя при этом знание их языка, приобретенное в Московском университете. Слышал читатель и о гуанчах — коренном населении Канарских островов у северо-западных берегов Африки. По одним предположениям, испанцы истребили всех гуанчей еще в средние века, по другим — они выжили и искать их следует среди сегодняшних жителей островов. Прошлое гуанчей, как и родословная фульбе, тоже неясно, и читать страницы их истории ученым еще предстоит.

– Нет, что ты! Папа, не надо об этом особенно распространяться… Я задался целью доказать, что можно получить ученую степень в крупном университете, абсолютно ничего не зная и ничем не поспособствовав приросту человеческого знания.

– Я думал, у тебя степень по аэрокосмическому конструированию, – без выражения сказал папа.

Обратимся мы и к колесницам в Сахаре, с которых начали наш разговор. Кому они принадлежали, исчезли ли без следа потомки этих людей? Разыщем вместе с археологами останки погибшей армии персидского военачальника Камбиза и подумаем над разгадкой тайны наскальных рисунков в Юго-Западной Африке — ансамбля Белой Дамы. Попробуем убедиться в справедливости утверждения Геродота об успешном плавании вокруг Черного континента финикийских мореходов в VI веке до н. э. и побываем на Мадагаскаре, родине гигантской птицы эпиорниса.

– Соответствующие курсы я прослушал, это правда. Но степеней у меня две – бакалавра гуманитарных наук… ну, это я по нахалке… и доктора, причем полученная в старом, престижном университете – Д.Ф. по педагогике.

– Зебадия! Как ты мог! (Я была шокирована.)

– Да вот так. Чтобы продемонстрировать, что степени сами по себе ничего не стоят. Часто они служат почетными украшениями для настоящих исследователей, эрудитов или педагогов. Но гораздо чаще это маски для болванов.

Многое, конечно, осталось за пределами этой небольшой книги об Африке. Цель ее вовсе не в том, чтобы дать развернутую, обобщающую картину истории континента. Автору хотелось рассказать о том, что в этой истории особенно заинтересовало его, заставило обратиться за помощью к старым и новым книгам и статьям ученых, к людям, посвятившим изучению Африки столько лет жизни; о том, что в конечном счете побудило его поехать в Африку, работать там, знакомиться и дружить с африканцами.

– Не стану спорить, – согласился папа. – Докторский диплом – это просто цеховое удостоверение, дающее право занимать определенные должности. Он, безусловно, не говорит, что его предъявитель учен или мудр.

– Именно так, сэр. Мне это объяснил мой дед, Закария, тот самый, из-за которого у нас в роду у всех мужчин имена начинаются на букву «з». Дити, он оказал на меня такое сильное влияние, что я должен рассказать про него поподробнее, тогда станет понятно, зачем я получал эту никому не нужную степень.

– Дити, он опять дурит нам голову, – сказала Хильда.

Итак, мы перелистаем лишь некоторые странички истории континента. Заглянем в записки путешественников и античных авторов, работы историков, археологов, лингвистов, зоологов и геологов. Без этих трудов было бы невозможно написать этот скромный труд. Автор весьма признателен исследователям, чья помощь и чей совет способствовали освещению того или иного сюжета, — Г. Зубко, Л. Куббелю, Э. Львовой, а также В. Гуляеву, Ю. Кобищанову, Ю. Поплинскому, А. Хазанову, труды которых были незаменимым источником ценной информации.

– Цыц, женщина! Уйди в монастырь.

– Ты мне зять, я тебе не подчиняюсь. В монастырь если и пойду, то только в мужской.

Часть первая

Я помалкивала. Байки моего мужа доставляют мне удовольствие. (Если это действительно байки.)

– Дедушка Зак был несносный ворчливый старикашка. Он не выносил правительство, терпеть не мог юристов, ненавидел проповедников, автомобили, школы и телефон, презирал почти всех редакторов, почти всех писателей, почти всех профессоров и вообще почти все на свете. Но щедро давал на чай официанткам и швейцарам и всегда обходил на дороге букашку, чтобы на нее не наступить.

Задолго до Синдбада

У дедушки было три докторских степени: по биохимии, по медицине и по юриспруденции, и всякого, кто не умеет читать по-латыни, по-гречески, по-древнееврейски, по-французски и по-немецки, он считал неграмотным.

– Зебби, а ты что, читаешь на всех этих языках?

– К счастью для меня, дедушка не успел задать мне этот вопрос, так как его хватил удар при заполнении налоговой декларации. Древнееврейского я не знаю. Я читаю по-латыни, кое-как разбираю греческий, говорю и читаю по-французски, читаю по-немецки техническую литературу и понимаю немецкую речь, но не на всех диалектах, ругаюсь по-русски – это очень полезно! – и объясняюсь на ломаном испанском, почерпнутом в питейных заведениях и из горизонтальных словарей.

В тени старой крепости

Дедушка счел бы меня полуграмотным, потому что ни одного из этих языков я по-настоящему не знаю, а по-английски временами употребляю такие выражения, которые привели бы его в ярость. Он зарабатывал на жизнь судебной медициной, медицинской юриспруденцией, выступал экспертом по токсикологии, патологоанатомии и травматологии, задирал судей, терроризировал адвокатов, студентов-медиков и студентов-юристов. Однажды он вышвырнул из своего кабинета налогового инспектора и велел ему в следующий раз явиться с ордером на обыск, подробно объяснив при этом, какие на этот счет существуют конституционные ограничения. Подоходный налог, прямые первичные выборы и Семнадцатую поправку[24] он считал проявлением упадка республики.

– А как он относился к Девятнадцатой поправке?[25]

— Добрый день! — Старый служитель в поношенном черном костюме почтительно поднялся навстречу и распахнул дверь. — Сегодня вы первый. С утра никого. — И он снова уселся на скрипучий стул у ворот. Крепость приняла меня в свои стены.

– Хильда, избирательное право для женщин дедушка Зак поддерживал. Помню его слова: если женщины такие идиотки, что хотят взвалить на себя бремя ответственности, то надо им это позволить – все равно больше вреда, чем мужчины, они стране не принесут. Лозунг «право голоса женщинам» его не раздражал, его раздражали девять тысяч других вещей. Он жил в состоянии медленного кипения и в любой момент мог закипеть ключом.

У него было одно-единственное хобби: он коллекционировал гравюры на стали.

– Гравюры на стали? – переспросила я.