Загадка хрустального черепа.

Эта история началась в забытой Богом глуши, в непроходимых джунглях Британского Гондураса (ныне Белиз), на полуострове Юкатан, южнее гватемальской провинции Петен, в 1924 году. Группа археологов под руководством Ф. А. Митчелла-Хеджеса проводила во влажном тропическом лесу раскопки древнего города майя. Для облегчения раскопок нанятые экспедицией рабочие подожгли лес на заранее обозначенной территории. Когда дым рассеялся, под слоем пепла на площади в 33 гектара открылись остатки пирамиды, каменные стены и огромный амфитеатр с местами для сидения, рассчитанный на тысячи зрителей. Этот древний город Митчелл-Хеджес назвал Лубаатун – Город упавших камней.

В конце следующего сезона раскопок к экспедиции присоединилась дочь Митчелла-Хеджеса – Энн, которая извлекла в апреле 1927 года (в день своего 17-летия) из-под рухнувших со стены на алтарь камней предмет, ставший сенсацией. Энн обнаружила человеческий череп из полированного кварца! Нижняя челюсть отсутствовала, но спустя три месяца отыскалась и она в семи-восьми метрах от места, где лежал череп.

Для археологов нет ничего необычного в том, что Древние применяли кварц для украшения своих произведений искусства или религиозного культа. У египетских мумий, например, кварц использовался для изображения «третьего глаза». В музее мексиканского города Оахака представлена целая коллекция кварцевых безделушек: зубчатые колёсики, шпильки и т. п.

В 1964 году, спустя пять лет после кончины отца, Энн передала череп для изучения искусствоведу Ф. Дорланду. Он сделал несколько гипсовых копий черепа и огромное количество фотоснимков с использованием микроскопа и специальных насадок. По обмерам череп имел 152,4 х 203,4 миллиметра и весил 5,13 килограмма. Дорланд установил, что череп был изготовлен из цельного кристалла кварца! Поверхность не имела ни малейших следов какой-либо обработки металлическими инструментами и была, по-видимому, отполированная специальной пастой, секрет которой не дошёл до нас. Удивительно, что в древности у кого-то нашлось так много свободного времени для изготовления и полировки черепа. Даже по самым скромным подсчётам, на эту работу необходимо было потратить не менее 300 лет!…

Внутри затылочной части черепа Дорланд обнаружил целую систему призм и каналов. Благодаря ей, череп и его глазницы начинали светиться, когда под ним устанавливали внешний источник света, например факелу или свечу. Морфологические особенности указывают на то, что череп – женский. С помощью нити, продетой через узкие отверстия, нижняя челюсть могла двигаться. Представим, какой эффект мог вызвать такой череп в храме при его демонстрации толпе, находящейся в экстазе?!

Перед тем как возвратить бесценную находку владелице, Дорланд решил показать череп фирме «Хьюлет-Паккард», считавшейся авторитетным экспертом по кварцам и являющейся широко известным производителем кварцевых генераторов. Отзыв инженера фирмы Л. Барре достоин того, чтобы привести его практически полностью:

\"…Мы изучали череп по всем трём оптическим осям и обнаружили, что он состоит из трех-четырех сростков. Поскольку каждый сросток имеет собственные оси, мы смогли определить, сколько имеется сростков. Анализируя сростки, мы обнаружили, что они растут из одного центра и составляют единый сплошной кристалл. Мы также обнаружили, что череп вырезан из одного куска хрусталя вместе с нижней челюстью. По шкале Мооса горный хрусталь имеет высокую твёрдость, равную семи (уступая лишь топазу, корунду и алмазу). Что касается обработки, то его ничем, кроме алмаза, нельзя резать. Но древние как-то сумели обработать его. И не только сам череп – они вырезали из этого же куска нижнюю челюсть и шарниры, на которых она подвешена. При такой твёрдости материала это более чем загадочно, и вот почему: в кристаллах, если они состоят более чем из одного сростка, имеются внутренние напряжения. Когда вы нажимаете на кристалл головкой резца, то из-за напряжений кристалл может расколоться на куски, поэтому его нельзя резать – он просто расколется. Но кто-то изготовил этот череп из одного куска хрусталя настолько осторожно, как будто он вообще не притрагивался к нему в процессе резки.

При исследовании поверхности черепа мы обнаружили свидетельства воздействия трех различных абразивов. Окончательная отделка его выполнена полировкой. Мы также обнаружили некий вид призмы, вырезанной в задней части черепа, у его основания, так что любой луч света, входящий в глазницы, отражается в них. Загляните в его глазницы, и вы можете увидеть всю комнату… Я не думаю, что ещё кто-либо в фирме «Хьюлетг-Паккард» разобрался в устройстве черепа лучше, чем я сам…\"

Фирма же «Хьюлет-Паккард» дала, хотя и в не очень официальном стиле, следующее заключение: «Проклятая штуковина вообще не должна была существовать на свете. Те, кто её высекал, не имел ни малейшего понятия о кристаллографии и совершенно игнорировал оси симметрии. Она неминуемо должна была развалиться при обработке!»

Технология изготовления хрустального черепа так и остаётся пока неразгаданной. Но это не единственная тайна странной находки. Совершенно непонятно, кто мог в древности изготовить настолько совершенную вещь. Сам В. А. Митчелл-Хеджес, будучи сторонником гипотезы о существовании затонувшей Атлантиды, считал хрустальный череп ювелирным изделием атлантов. С другой стороны, территория, на которой оно было найдено, в древности принадлежала народу майя – создателю не менее загадочной цивилизации. И, наконец, «закоренелые» сторонники гипотезы космических палеоконтактов считают череп творением рук (щупалец, клешнёй и т. п.) инопланетян. Однако трудно предполагать, что космические пришельцы, если и прилетали в древности на нашу планету, тратили драгоценное время и силы на полировку хрустальной безделушки.

Похоже, что сторонники трех перечисленных гипотез все же ошибаются в одном – в исключительности этого черепа. На самом деле существует его «собрат», найденный в конце 80-х годов прошлого века в Мексике одним из солдат императора Максимилиана. В настоящее время «мексиканский» хрустальный череп экспонируется в Британском музее. «Дубликат» значительно отличается от лубаатунского «оригинала» – несмотря на сходство в размерах, он менее прозрачный, менее детальный, а нижняя челюсть слита с ним. Ещё одна грубая «копия» хрустального черепа находится в Музее человека в Париже. Это череп ацтекского бога подземного царства и смерти.

Кроме того, небольшие хрустальные черепа, не способные давать каких-либо интересных оптических эффектов, в XV-XVI веках были распространены в Италии и Южной Америке.

Так кому же нужен был «главный» хрустальный череп? Каким целям он служил? Может быть, первые хрустальные изделия древности были только пробными шагами неизвестных мастеров к совершенству и познанию прекрасного? Да и можно ли вообще говорить о каком-то прикладном назначении черепа? Возможно, он вообще был высочайшим произведением искусства. Ведь никому в голову не приходит использовать, например, картину «Мадонна Литта» Леонардо да Винчи в «прикладных целях». Так, наверно, было и с черепом, который только века спустя догадались использовать при религиозных церемониях. Трудно допустить, чтобы жрецы майя на протяжении 10-12 поколений вытачивали блестящую игрушку для одурачивания индейцев через 300 лет! А может, они владели забытой ныне технологией ускоренной обработки кварца, невзирая на оптические оси? Знали же майя и другие древние народы технологию размягчения обычного камня и гранита, секрет, который ныне также утерян. Об этом остаётся только гадать…

Таинственная пушка.

В пространстве акватории между Ямайкой и Гаити водолазы подняли со дна океана два десятка пушек – арсенал затонувшего когда-то парусника. Не такая уж редкая археологическая находка. И никто не придавал ей особого значения до той поры, пока не был проведён тщательный анализ пушечного металла. Тут-то учёные и зачесали в затылках. Оказалось, 20 пушек отлиты из обычной орудийной бронзы, но зато в 21-й добавкой к меди послужила платина! И немало – в орудии содержалось почти три с половиной килограмма благородного металла.

Это была не единственная загадка. Удалось установить, что пушка изготовлена в 1631 году на литейном заводе одного из мексиканских городов. Сделали её наверняка по заказу испанцев. Но в отличие от других орудий, на которых изображены чисто военные или христианские символы, эта украшена изображением ацтекского бога Солнца.

Неужели пушку отлили индейцы? А если да, то не использовали ли они какие-либо платиновые изделия, посвящённые богу Солнца? А если это предположение правильное (и даже неправильное – все равно платина в сплаве присутствует), то как вообще можно объяснить способность ацтеков плавить платину в XVII веке (а то и раньше), если этот металл был открыт в 1740 году, а способ его обработки изобрели лишь в 1826-м?

Впрочем, не только ацтеки подбрасывают загадки металлургам. В частности, считалось, что до открытия Америки Старый Свет вообще не знал платины. Но вот в 1901 году французский химик Пьер Бертло исследовал статуэтку 700 года до н.э. И обнаружил, что выполненная на ней методом инкрустации надпись сделана тоже из платинового сплава. Впору вновь вести речи об инопланетянах, научивших наших предков строить высокотемпературные плавильные печи…

Феномен «чудесного кормления»

Святой Анжиоло Паоли получал большое удовольствие, чудесным образом умножая количество пищи, чтобы раздавать её беднякам Рима. В его «Житии» рассказывается о трапезах в монастырях, на которых Паоли не раз демонстрировал эту свою способность. Подобные чудеса творил и основатель общины «Дочери креста» Андрэ Фурне, кстати, впоследствии причисленный к лику святых. В 1824 году в общине почти не осталось еды – кукурузы. Фурне прочёл сёстрам проповедь о чуде кормления людей Христом, после чего велел собрать остатки кукурузы в две кучки. Он начал кругами ходить возле них, читая молитвы, и через некоторое время пригласил всех к столу. В итоге несколько десятков сестёр питались кукурузой более двух месяцев, причём количество еды в кучках не уменьшалось. Случаи «чудесного кормления» упоминаются также в «Житии Блаженного Иоанна Боско», в частности, произошедшие суровой зимой 1845 года в Бурже и в 1860 году – в Турине.

Так что же это такое? Откуда все это берётся? Возможно, что человеческое воображение работает не с пустой, а с тонкой материей, и потому воображаемый мир столь же реален, как и физический. Но состоит он из материи другого свойства и может существовать только при постоянной подпитке психической энергией. Иначе говоря, например, воображаемый дом существует реально, но стоит лишь забыть о нём, он тут же рухнет и исчезнет бесследно. Вернее, не бесследно, а до тех пор, пока воображение не воскресит его вновь.

Можно себе представить, насколько отличаются законы воображаемого мира от законов мира физического. В своём воображении человек действительно всемогущ как Бог. Ему достаточно мгновения, чтобы гору превратить в равнину, а равнину – в бескрайнюю гладь моря. Понятно, насколько сложна физическая реализация подобных изменений. А в воображаемом мире человек может создавать даже то, чего никогда не существовало.

Племя водонепроницаемых.

В амазонской сельве обитает удивительное племя «водонепроницаемых» индейцев такейра. На них можно вылить тонны воды, но их кожа и волосы останутся абсолютно сухими!

Специалисты пришли к выводу, что у этих людей, живущих вдали от цивилизации, на коже образовалось особое покрытие, которое позволяет им выжить в условиях дождевых лесов. Вода просто стекает с них, как с гуся.

«Эти люди могут стоять под дождевыми потоками и оставаться сухими, – говорит французский врач Жак Толборн. – Вода соскальзывает, будто они покрыты слоем сала. Мы считаем, что у индейцев такейра в результате сотен лет жизни в дождевых лесах выработался иммунитет к повышенной влажности. Это хороший пример эволюционного развития в действии. Многие поколения этих индейцев вынуждены были жить в условиях постоянной влажности, и их организм постепенно так приспособился к условиям климата, что тело человека всегда остаётся сухим.»

Доктор Толборн отметил, что впервые он обнаружил водонепроницаемое племя в 1988 году, когда совершал путешествие по реке Хуруа в каноэ. Из-за трехдневного ливня он был вынужден остановиться в индейском селении. Толборн обратил тогда внимание на то, что, несмотря на сильнейший дождь, люди продолжали спокойно заниматься своими обычными делами. Они охотились, ловили рыбу и занимались хозяйством, но волосы и тела их не намокали.

Доктор Толборн взял образцы кожи этих индейцев и надеется выяснить, каким образом она противостоит влаге.

«Когда-нибудь наступит день, и мы сможем обрабатывать таким веществом своё тело, зонтики, плащи и не бояться никаких ливней», – заявил учёный.

Уничтожающие добро.

В большинстве обществ, известных миру, социальное положение человека определяется его благосостоянием и богатством. Но менее 100 лет назад в Канаде существовали общества, в которых статус человека зависел от совершенно противоположного – насколько эффектно он сможет уничтожить своё добро.

Такие общества процветали на северо-западном побережье Канады и Америки с середины XIX и до XX века, достигнув своей кульминации среди индейцев квакиутлей на острове Ванкувер. Вожди квакиутлей публично сжигали еду, покрывала, каноэ и украшены во время ритуала «потлач», что означает отдавать.

Индейцы Северо-Запада жили в строго регламентированном обществе и каждое значительное событие отмечали потлачем.

Рождение наследника вождя, женитьба влиятельного человека племени, спор между двумя претендентами на пост вождя – все эти события отмечались потлачем, торжественно, с речами и возбуждёнными восклицаниями по поводу наиболее эффектного уничтожения.

Американский учёный и путешественник Франц Боас описал одно такое празднество, когда он находился среди квакиутлей в 90-х годах прошлого века. Оно началось с того, что литры ценного масла были вылиты в огонь. Потом вождь по имени Нолис одержал верх над своим соперником, бросив в костёр семь каноэ и 400 покрывал. Взметнулось такое пламя, свидетельствовал Боас, что в огромном праздничном зале, построенном из кедра, были опалены все стойки, поддерживающие крышу, и она чуть было не упала.

Во время более ранних потлачей приносились в жертву человеческие жизни. Но, даже отрубив голову рабу, вы не заслужили бы больше восхищения, чем разбив медную тарелку.

Эти декоративные тарелки, выкованные из меди, были для индейцев самым ценным имуществом и символом благосостояния. Отдельным тарелкам давали имена, и вождь, который уничтожил хотя бы одну тарелку, заслуживал почёт и уважение на всю оставшуюся жизнь.

Одна знаменитая тарелка квакиутлей, которой было дано название «Приводящий к нужде», была практически бесценной. Она стоила 20 каноэ, 20 рабов, 10 маленьких тарелок, 20 шкур рыси, 20 шкур сурка, 20 норковых покрывал. Список можно было бы продолжать до бесконечности.

Вождь Тлатилитла заслужил уважение среди квакиутлей, разбив эту тарелку и отдав две половинки своим соперникам. Первый умер на месте, не в состоянии пережить унижения, так как он не мог ответить столь же ценным подарком. Другой прожил с тех пор шесть месяцев, страшно страдая, и потом тоже умер от стыда.

Какой бы дикой ни показалась сторонним наблюдателям церемония потлача, она всё же была лучше, чем кровопролитные войны между племенами. Квакиутли, известные своей жестокостью и отвагой в бою, во время потлачей называли себя «борющимися с богатством».

Возможно, эта традиция произошла от обычая, принятого в голодные годы, по которому не слишком нуждающиеся племена отдавали пищу и покрывала тем, кто был на грани голодной смерти. «Имевшие» за свою Щедрость удостаивались всяческих похвал, а «не имевшие», принявшие дары, теряли уважение. Но, по крайней мере никто не умирал от голода.

Говорящие кресты Майя.

Во времена конкистадоров, высаживающиеся в Новом Свете с кораблей испанские монахи с удивлением отмечали, что символ креста был известен индейцам майя ещё в 1 тысячелетии н. э. Крест как объект поклонения и сейчас можно видеть в древних индейских храмах Паленке. Индейцы охотно включили христианский крест в свою религиозную символику.

С индейским культом креста связана судьба Кинтана-Роо (Мексика) – одного из самых труднодоступных районов полуострова Юкатан, где живут потомки древнего народа индейцев майя.

Белые пришельцы многократно пытались проникнуть в дебри Кинтана-Роо. Эти проникновения участились в первой половине XIX века. Они несли с собой все «прелести цивилизации». Тогда, в 1847 году, в деревне Чан вдруг заговорил крест, вырезанный из ствола огромного дерева. Голос, идущий изнутри креста, повелел: «Поднимитесь на великую священную войну против белых! Прогоните их от границ, от берегов Кинтана-Роо. Соединитесь со своими братьями на всём Юкатане… Крест будет сопровождать вас». Глас креста потряс слышавших его индейцев. В Чане собрались все индейцы Кинтана-Роо, они стояли коленопреклонёнными перед крестом. Тогда голос зазвучал вновь…

Повинуясь зову креста, майя напали на белых, и восстание распространилось по всему Юкатану. «Говорящий крест» из Чана всё время вмешивался в судьбу майя. Он пророчествовал, предсказывал, советовал, отдавал приказы, а по одному из его повелений в Чане было устроено святилище Креста. Вскоре в Чане появились ещё два говорящих креста. Бывшая деревня стала городом Чан-Санта-Крус.

Самое удивительное – кресты действительно говорили! Спрятаться внутри них или за ними человеку было попросту невозможно, а магнитофонов в то время, естественно, не было. Необъяснимость появления говорящих крестов\" состояла ещё и в том, что этот феномен вообще лежит вне культурной традиции майя. Ни фольклор, ни религия этого народа, как, впрочем, и его соседей, не знает ничего подобного.

В результате «Войны крестов» индейская территория стал: фактически независимым государством. Правительство в Мехико много раз пыталось вернуть эти земли под своё управление. В 1899 году диктатор Порфирио Диас направил карательную экспедицию, которая захватила священный город майя, но индейцы унесли кресты в глубь сельвы. Начавшаяся в 1910 году революция, а затем гражданская война в Мексике отвлекли внимание от Юкатана, и в 1915 году индейцы майя вернулись в свою столицу. Здесь снова прозвучал голос крестов: они повелевали убивать каждого белого, ступившего на землю Кинтана-Роо.

Только в 1935 году мексиканское правительство пошло на мир с индейцами. Их вождь официально был произведён в генералы, награждён орденом и назначен правителем свободной индейской территории. Его преемники по сей день беспрепятственно избираются индейцами, а центральное правительство не вмешивается в их жизнь. Майя верят, что мирный договор 1935 года принёс им победу над Мексикой и над всем миром белых.

А что же «говорящие кресты»? Они перенесены в новую столицу майя – Чампон, где по сей день находятся в святилище. Культ говорящих крестов является официальной религией свободной индейской территории. Но голоса их давно не слышно…

Белая олениха.

Легенды, мифы, поэзия, волшебные пьесы – эти и другие произведения фольклора, отражающие религиозные взгляды и душевные переживания народа, являются как бы каналами связи, по которым к нам из прошлого приходят рассказы о невероятном и таинственном. Самые удивительные чудеса,, происходившие ранее в разных уголках мира, известны нам только благодаря устным традициям. История, рассказанная Джулией Макгрегор, которую мы предлагаем вниманию читателя, связывает несколько поколений американских индейцев чейенов. В её основе идея о чудесном превращении, связанном с традиционным индейским верованием в родство человека и животных, которое выражается в тотемах и поведении в критические моменты, а также в глубинных душевных стремлениях. Вот её рассказ.

\"Моя бабушка была чистокровной чейен. Её второй муж, мой дед, был белым, она встретила его через два года после смерти своего индейского мужа. Из-за моего деда, который был лесорубом, она в начале века стала жить главным образом среди белых людей. По его просьбе бабушка обратилась в христианство, но, хотя регулярно посещала церковь, продолжала жить в мире своих древних верований, которым осталась верна с детства, проведённого в Колорадо.

Когда бабушка состарилась и почувствовала, что дни её сочтены, она ощутила потребность поведать кому-либо историю своей жизни. Она умела читать и писать, но, воспитанная на устных традициях, желала «рассказать о своей жизни» сама, пока та не ушла от неё. Она выбрала меня, потому что у нас с ней были самые тёплые отношения, какие только могут быть между бабушкой и внуками, кроме того, она чувствовала, что без её рассказа я бы никогда не узнала того, что она хотела передать мне.

В свои семьдесят бабушка всё ещё была красива. Её чёрные волосы были едва тронуты сединой, и они были такие же сверкающие и густые, как если бы она была молодой девушкой. Она была стройной и подвижной и на редкость проницательной, несмотря на отсутствие традиционного образования. Её рассудок абсолютно не помутился, и она помнила в деталях все, что произошло с ней в юности. Тем летом, когда мне исполнилось двадцать, мы, бывало, подолгу сидели на широком заднем крыльце дома моих родителей в Южной Дакоте, а бабушка, сложив руки и закрыв глаза, рассказывала день за днём историю своей жизни. Как будто диктовала свою автобиографию, главу за главой.

…Когда она заговорила о своей второй религии, христианстве, её голос стал неуверенным и запинающимся. Казалось, хотела быть вежливой, но я чувствовала: она боится забыть что-то такое, что может быть мне неприятно. В те юные годы мне был присущ агностицизм, и однажды я сказала бабушке, что не верю в Бога. Я говорила обычные вещи о презрении к формальной религии и что каждый сам должен быть для себя богом. Последовало долгое молчание, и я поняла, что бабушка поражена. Она покачала головой, неодобрительно щёлкнула языком и, к моему удивлению, стала раскачиваться взад-вперёд в знак своего неудовольствия. Потом она пришла в себя и убеждённо сказала, что я могу называть Бога как угодно, но не верить в Великий Дух глупо и грешно.

Я часто бывала с бабушкой в церкви, поэтому не совсем поняла её, о чём так и заявила, поражённая её резкими словами. «Я молюсь своему богу в вашей церкви, – проговорила она спокойно, – всё остальное неважно. Он услышит меня». Я знала, что её бога зовут Махео на языке чейенов, и поинтересовалась, что бы сказал доктор Хейвер, наш лютеранский пастор, если бы узнал, что одна из его прихожанок пользуется превосходной новой каменной церковью, чтобы взывать к Древним богам из своей юности.

«Послушай, – призналась бабушка, – я расскажу тебе о чуде, свидетелем которому стала, когда была чуть постарше, чем ты сейчас. Это случилось потому, что я верила в Бога, которого ты презираешь». Эту историю я как раз и собираюсь рассказать вам, читатель. Конечно, я не смогу точно вспомнить слова бабушки, но тот самый рассказ все ещё живёт в моей памяти. Вот что она поведала.

\"Когда я была девочкой, я жила в деревне на берегу маленького озера на юге Колорадо. У меня были два брата и две сестры, сейчас их уже нет в живых, я была самой младшей в семье. Мой старший брат обладал исключительной силой, отличался смелостью и умом. Его имя в переводе с языка чейенов означало Гордый Лось и очень подходило ему, так как он действительно был красив и силён, как это благородное животное, и страдал от избытка гордыни. Он считал себя храбрым и доблестным и не соглашался признавать кого-либо сильнее себя.

Самой важной церемонией для нашего народа, как ты, возможно, знаешь, был солнечный танец. Много лет он был запрещён и его исполняли только тайно, но никакая сила на земле не могла отменить его. Это поиск совершенной формы жизни – одновременно и жертва и очищение. В моё время человек, который решился на солнечный танец, ещё на восходе солнца приступал к обряду. Весь день он не шевелясь смотрел на солнце, до самого захода. Без воды и еды. Он дул в свисток, сделанный из крыла индюшки, а в мускулы на его груди были продеты крюки. И пока не зайдёт солнце и крюки не разорвут кожу, ритуал не мог считаться завершённым. Мой брат выдержал испытание без единого звука и всё же не получил полного очищения. Его сердце окаменело от неверия – танец он совершил лишь за счёт своей гордыни, а не благодаря вере.

Когда ему исполнилось восемнадцать, было решено, что пришла пора жениться, но гордецу не подходила ни одна девушка. Одна, считал он, была безобразной, другая – глупой, третья – жадной. Он был настолько красив и самоуверен, что нравился многим девушкам, но ни одна не удостаивалась его благосклонности. Однажды с севера пришли новые люди и поселились в нашей деревне. Они были из другого племени чейенов, но мы объединялись как Цисциста – народ.

Среди пришельцев была одна семнадцатилетняя девушка, прекрасная, как сияющая звезда. Ей дали имя Берёзка, но все называли её Утренней Звездой.

Мягкая, застенчивая и покорная, она была хорошей дочерью и любила играть с младшими братьями и сёстрами – одного лишь взгляда на это зрелище было достаточно, чтобы понять, какой матерью она станет, когда придёт её время.

Едва мой брат увидел эту девушку, как влюбился в неё. Его привлекала её красота, но не только это. Он был сражён также и другими её достоинствами, особенно скромностью, поскольку она единственная из всей деревни не флиртовала с ним.

Он сказал, что женится на Утренней Звезде или останется холостяком на всю жизнь, и начал ухаживать за ней, и для всех было очевидно, что она тоже любит его. Девушка была необыкновенно красива от природы, но когда смотрела на моего брата, то прямо-таки светилась изнутри. Она хорошо влияла на него – любовь к ней сделала его более мягким. Если до той поры он, случалось, бывал нетерпим, резок и груб, то теперь научился быть более спокойным и выдержанным. Ради неё он усмирил свою гордыню, и я наконец обрела брата, в котором победило его внутреннее начало.

Её родители дали благословение, и была назначена дата свадьбы. После женитьбы брата его жена должна была перейти жить к нам, и надо было успеть много сделать. В дни подготовки к свадьбе все испытывали какое-то сладостное чувство ожидания. Мой горячий братец вынужден был сдерживать себя и довольствоваться невинными радостями вроде общения со своей невестой в кругу семьи или прогулок с нею на виду у всей деревни. Утренняя Звезда была чистой непорочной девушкой, и такой она должна оставаться до самого замужества.

В утро их свадьбы на безоблачном небе ярко сияло солнце. Лето было в разгаре, и кусты ломились от ягод. Когда Утренняя Звезда собирала ягоды, её укусил шершень. Она негромко вскрикнула, и я припоминаю теперь, все мы подумали, что это плохое предзнаменование. Одна из пожилых женщин сказала, что шершень ревновал её и хотел испортить её красоту в день свадьбы.

Никто тогда не знал, что этот укус будет фатальным для Утренней Звезды. Она была тем несчастливым человеком, которых белые люди называют аллергиками: она не переносила яда пчёл и шершней и через полчаса умерла. Ничего нельзя было сделать. Мазь из трав, которой мы обычно пользуемся для заживления укусов, помогла не больше, чем повязка смертельно раненному. Это была страшная трагедия.

Когда мой брат, а он гулял в лесу по традиции – так делали все женихи накануне свадьбы – вернулся, она уже была мертва. Я никогда не забуду, что тогда произошло. Прежде чем он понял, что случилось, он услышал причитания её матери. Он прорвался сквозь круг женщин и увидел свою невесту бездыханной. Долго молчал, не в силах поверить в то, что случилось, а затем испустил страшный крик отчаяния и боли. Он упал на колени, взял её на руки и зарыдал. Слезы ручьями текли по лицу брата, все тело его сотрясалось.

Когда мы похоронили Утреннюю Звезду, лицо брата стало как маска – непроницаемым и не выражающим никаких эмоций. Он был таким же холодным и бесчувственным, как камень; люди говорили, что это оттого, что его сердце разбито. Сразу после похорон он ушёл из деревни и пропадал месяц. Он сказал, что будет бродить по миру тридцать дней и тридцать ночей, пока не отыщет средство, которое поможет ему воссоединиться с Утренней Звездой. Он имел в виду не самоубийство, которое в нашем племени считалось страшным грехом, а способ вернуть её в том или ином обличье или самому посетить Страну Духов. Мы слышали много рассказов о людях, которые совершили такой переход, их тела оставались в этом мире, в то время как сами они соединялись со своими любимыми за его пределами. Я тоже слышала о таких случаях, но никогда не встречала человека, который испытал бы что-либо подобное.

Я была очень опечалена, потому что любила брага и сочувствовала ему, но я понимала также, что если смерть невесты сделает его набожным человеком, значит, она умерла не напрасно. Я считала дни и ночи, дожидаясь возвращения брата и молясь, чтобы он обрёл покой, но когда он вернулся, его лицо было таким мрачным, что стало ясно: скорбь непокинула его.

«Я был далеко от вас эти тридцать дней, – рассказал он, – и я говорил всё время с той, которой нет сейчас среди нас. Я ел только то, что мог найти на земле или поймать в реке. Я не ел мясо животных и не пил ничего, кроме воды. Я спал под звёздным небом, в холод и дождь, и я молился, чтобы кто-нибудь помог мне найти ключ к двери, отделяющей мир живых от мира мёртвых. Иногда мне казалось, что я почти у цели, но ключ снова ускользал от меня, словно вода в камышовую трубку, и все начинало казаться бессмысленным. Больше я не могу. Я буду ждать, молиться и надеяться».

Брат жил с нами, как прежде, но теперь он был спокойным и смиренным. Никто не слышал от него дерзкого слова, он не совершал чего-либо недоброго, но никогда не улыбался. Он ждал.

Однажды ночью я проснулась рано, ещё до рассвета, и не могла больше уснуть. Я тихо соскользнула с постели, чтобы не разбудить спящих сестёр, и отодвинула занавес на окне. Луна серебрила гладь озера, так что оно казалось огромным зеркалом. Было полнолуние, но луна уже бледнела, ибо наступали предрассветные часы. Некоторое время я молча смотрела, зачарованная картиной ночного покоя, и потом увидела одинокую фигуру моего брата, стоящего на коленях на берегу озера и казавшегося изваянным из серебра. Он застыл, как камень, над водной гладью, будто в ожидании чего-то. Я не знала, сколько времени он стоял так.

После той ночи я часто просыпалась и, подойдя к окну, всегда видела силуэт брата, застывшего над водой. Меня охватывало странное возбуждение, и казалось, что его бдения должны скоро закончиться. Должно же быть вознаграждено такое упорство!

Наступило новолуние по прошествии месяца после первого случая. Я снова проснулась перед рассветом и подошла к окну. Мой брат, как всегда, сидел у воды, но поверхность озера в этот раз вовсе не была гладкой. Олень, одинокий и бледный в свете новой луны, плыл к берегу. Я не удивилась – олени часто плавают на маленькие островки по озёрам – но мой брат весь напрягся и подался всем телом в сторону оленя. Вот он подплывает все ближе и ближе, и я увидела, что это невероятно красивая и изящная белая олениха. Она стояла в воде, серебряные ручьи стекали с её гладких боков, она повернула маленькую голову на длинной гибкой шее, и большие тёмные глаза устремились прямо на брата. Он застыл, подался к оленихе и вдруг упал лицом вниз, будто потерял сознание. Я была напугана, но что-то подсказывало мне, что не следует подходить к нему. Когда я снова взглянула в окно, олениха исчезла. Меня охватило страшное изнеможение, и я уснула прямо у окна, проснувшись только с первыми лучами солнца.

На следующий день мой брат изменился. Он трепетал от возбуждения, когда наступил вечер; он, казалось, никак не мог дождаться ночи. Печаль исчезла с его лица, но глаза оставались непроницаемыми и отрешёнными.

Ещё два раза белая олениха подплывала к берегу, и оба раза мой брат падал без чувств. Я всегда просыпалась вовремя, как будто мне было суждено наблюдать за духами брата и оленихи. На третью ночь олениха подошла ближе обычного, и в её глазах, которые я могла чётко видеть, несмотря на тусклый свет луны, была огромная человеческая тоска. Брат встал с земли, словно во сне, и последовал за ней. Он ступил в воду, бесшумно переставляя ноги, сначала по колено, потом вода дошла до бёдер, до груди. Олениха поплыла по направлению к маленькому островку посередине озера, и мой брат неотступно плыл за ней. Потом облако закрыло луну, и озеро погрузилось во тьму, но я чувствовала их во тьме ночи и радовалась чему-то, чему не находила объяснения. Когда луна выглянула из своего облачного гнезда, я увидела уже далеко, возле самого острова, двух оленей. Это были знакомая мне белая олениха и тёмный самец. Теперь они гордо плыли рядом, и маленькая изящная головка оленихи покачивал рядом с увенчанной рогами могучей головой самца. Я смотрела на них, пока они не скрылись из виду, но остров был далеко, и луна тускнела, и я снова заснула у окна.

Все это долгое лето мой брат по ночам превращался в оленя. Последние следы тоски исчезли с его лица, и люди отмечали с удивлением, что его глаза сияют счастьем. Ему предложили снова жениться, но он только улыбнулся и сказал: «У меня есть жена». Некоторые считали его сумасшедшим, другие святым, но только я знала, что он говорит правду. Ночами я созерцала костёр, который согревал их на далёком маленьком острове, и поняла, что они принимают человеческое обличье, когда достигают своего святилища. Я видела их плывущих вместе по глади озера, но знала, что не должна никогда, никогда следить за ними и ступать на их остров. Я поняла, что только сила их любви и вера позволяют им обретать друг друга в промежутке вечности между жизнью и смертью.

Счастливое для моего брата лето подходило к концу, и он чувствовал это. Однажды ночью, уже перед осенью, белая олениха не пришла на обычное место, и брат просидел на берегу в одиночестве всю ночь. Я тогда не заснула, как обычно, а продолжала бодрствовать вместе с ним, хотя он и не знал этого. На рассвете я подошла к нему и молча села рядом, и что-то промелькнуло между нами, и мы поняли друг друга без слов. Наконец он произнёс: «Она больше не придёт». Я сказала, что сожалею, но он прервал меня: \"Я готовился к этому. Бог предупредил меня, что вернёт мне мою любимую лишь на короткое время. Теперь мне остаётся только ждать.

Я снова встречу её после того, как перейду в другой мир\".

Спустя годы, когда брат умирал от туберкулёза, я спросила, что он думает о том, почему Бог сотворил для него чудо. Потому ли, что Утренняя Звезда была такой молодой и прекрасной и умерла прежде времени? Или потому, что он услышал страстные его молитвы, в которых он просил вернуть ему его единственную любовь?

«Я не знаю, – ответил он, – одно ясно только – это случилось. Я был самоуверен и глуп, как любой юнец, и только беззаветная любовь помогла мне взглянуть на жизнь другими глазами. Я был так молод, когда она умерла. Я сходил с ума от мысли о том, что буду вынужден существовать так долго без неё. Я обратил всю мою любовь к Богу, смиряясь перед ним, и он даровал мне одно счастливое лето, чтобы я смог дожить отведённые мне годы. Я бесконечно благодарен ему за это.»

Тридцать пять лет минуло с того лета до смерти моего брата, он так никогда и не женился и не имел детей. И всё же он был счастлив. Он умер с именем любимой на устах. Многие люди не умеют любить всем сердцем, некоторые принимают за любовь нечто отличное, но если это сильная, беззаветная любовь, то она способна достичь Бога. Именно так и случилось с моим братом и Утренней Звездой. Их любовь тронула Бога, и он сотворил для них чудо, чтобы они смогли насладиться любовью на земле хотя бы короткое время.

Я видела все это своими собственными глазами. Я видела, как мой брат принимал обличье зверя, и я видела, как душа Утренней Звезды светится в глазах белой оленихи. Прошло уже двадцать пять лет после смерти брата. Уже четверть века он со своей возлюбленной\".

Вскоре после того как бабушка рассказала мне эту историю, она запела предсмертную песню на языке чейенов, а спустя неделю лютеранский священник проводил её по христианскому обычаю на церковное кладбище в Южной Дакоте. То, что она поведала мне, было невероятно, слишком невероятно, чтобы современная женщина, живущая в последней четверти XX века, смогла поверить. И всё же я поверила, потому что верила в это моя бабушка. Я не могла представить, чтобы что-нибудь подобное произошло со мной или моими знакомыми, но мои современники и не способны на такую самоотверженную всепоглощающую любовь, на какую были способны давным-давно люди чейенов.

И хотя я страдала вместе с ними в то лето, когда мне исполнилось пятнадцать, я также и завидовала им. Я думала о том, какой должна быть любовь, чтобы о ней услышал Бог, и с грустью сознавала, что со мной такое не случится. Я обычная женщина. Все же, несмотря на уважение к наследию древних моих предков, иногда я молилась своему собственному Богу. Он вовсе не был великодушным, как седобородый Бог из моего детства. Он не имеет конкретных очертаний. Он – вроде сострадающего Духа, позволившего соединиться на земле и обрести блаженство двум влюблённым, которых разлучила смерть. Я называю его Махео\".

Визит мертвеца.

Приводимый ниже рассказ о событии 1855 года записан в 1872 году очевидцем, Софьей Александровной Аксаковой, по просьбе её мужа, лидера российского спиритического движения А. Н. Аксакова (1832 – 1903). Случай стал широко известен на Западе благодаря публикациям в немецком журнале «Психические исследования» и английском «Спиритуалисте» в 1875 году. Приводится по тексту, напечатанному в одном из номеров журнала «Ребус» за 1890 год. Вот эта уникальная история.

\"Случилось это в мае 1855 года. Мне было девятнадцать лет. Я не имела тогда никакого понятия о спиритизме, даже этого слова никогда не слышала. Воспитанная в правилах греческой православной церкви, я не знала никаких предрассудков и никогда не была склонна к мистицизму или мечтательности. Мы жили тогда в \"Роде Романове-Борисоглебске Ярославской губернии. Золовка моя, теперь вдова по второму браку, Варвара Ивановна Тихонова, а в то время бывшая замужем за доктором А. Ф. Зенгиреевым, жила с мужем своим в Рязанской губернии, в городе, где он служил. По случаю весеннего половодья всякая корреспонденция была сильно затруднена, и мы долгое время не получали писем от золовки моей, что, однако же, нимало не тревожило нас, так как было отнесено к вышеозначенной причине.

Вечером, с 12 на 13 мая, я помолилась Богу, простилась с девочкой своей (ей было тогда около полгода от роду, и кроватка её стояла в моей комнате, в четырехаршинном расстоянии от моей кровати, так что я и ночью могла видеть её), легла в постель и стала читать какую-то книгу. Читая, слышала, как стенные часы в зале пробили двенадцать часов. Я положила книгу на стоявший около меня ночной, шкафчик и, опершись на левый локоть, приподнялась несколько, чтоб потушить свечу. В эту минуту я ясно услыхала, как отворилась дверь из прихожей в залу, и кто-то мужскими шагами вошёл в неё. Это было до такой степени ясно и отчётливо, что я пожалела, что успела погасить свечу, уверенная в том, что вошедший был не кто иной, как камердинер моего мужа, идущий, вероятно, доложить ему, что прислали за ним от какого-нибудь больного, как случалось весьма часто, по занимаемой им тогда должности уездного врача. Меня несколько удивило только то обстоятельство, что шёл именно камердинер, а не моя горничная девушка, которой это было поручено в подобных случаях. Таким образом, облокотившись, я слушала приближение шагов – не скорых, а медленных, к удивлению моему, и когда они наконец уже были рядом с моей спальной с постоянно отворёнными а неё на ночь дверями и не останавливались, я окликнула: «Николай (имя камердинера), что нужно?» Ответа не последовало, а шаги продолжали приближаться. Они уже были совершенно близко от меня, за стеклянными ширмами, стоявшими за моей кроватью; тут уже, в каком-то странном смущении, я откинулась навзничь не подушки.

Перед моими глазами находился стоявший в переднем углу комнаты образной киот с горящей перед ним лампадой всегда умышленно настолько ярко, чтобы света этого было достаточно для кормилицы, когда ей приходилось кормить и пеленать ребёнка. Кормилица спала в моей же комнате за ширмами, к которым лёжа я приходилась головой. При таком лампадном свете я могла ясно различить, когда входивший поравнялся с моей кроватью по левую сторону от меня, что то был именно зять мой, А. Ф. Зенгиреев. Но был он в совершенно необычайном для меня виде – в длинной, чёрной, как бы монашеской рясе, с длинными по плечи волосами и с большой окладистой бородой, каковых он никогда не носил, пока я знала его. Я хотела закрыть глаза, но уже не могла, чувствуя, что все тело моё совершенно оцепенело – я не властна была сделать ни малейшего движения, ни даже голосом позвать к себе на помощь, только слух, зрение и понимание всего вокруг меня происходившего сохранялись во мне вполне и сознательно, до такой степени, что на другой день я дословно рассказывала, сколько именно раз кормилица вставала к ребёнку, в какие часы, когда только кормила его, а когда и пеленала, и прочее. Такое состояние моё длилось от двенадцати до трех часов ночи, и вот что произошло в это время.

Вошедший подошёл вплотную к моей кровати, стал боком, повернувшись лицом ко мне, по левую мою сторону и, положив свою левую руку, совершенно мертвенно-холодную, плашмя на мой рот, вслух сказал: «Целуй мою руку!» Не будучи в состоянии ничем физически высвободиться из-под этого влияния, я мысленно, силою воли, противилась слышанному мною велению. Как бы провидя намерение моё, он крепче нажал лежавшую руку мне на губы и громче и повелительнее говорил: «Целуй эту руку!» И я, со своей стороны, \"пять мысленно ещё сильнее воспротивилась повторенному приказу. Тогда, в третий раз, ещё с большей силой, повторились то же движение и те же слова, и я \"Чувствовала, что задыхаюсь от тяжести и холода лежавшей на мне руки, но поддаться велению всё-таки не могла и не хотела. В это время кормилица в первый раз встала к ребёнку, и я надеялась, что она почему-нибудь подойдёт ко мне и увидит, что делается со мной, но ожидания мои не сбылись: она только слегка покачала девочку, не вынимая её даже из кроватки, и почти тотчас же опять легла на своё место и заснула. Таким образом, не видя себе помощи и думая почему-то, что умираю, что то, что делается со мною, есть не что иное, как внезапная смерть, я мысленно хотела прочесть молитву Господню «Отче наш». Только что мелькнула у меня эта мысль, как стоявший подле меня снял свою руку с моих губ и опять вслух сказал: «Ты не хочешь целовать мою руку, так вот что ожидает тебя», – и с этими словами положил правой рукой своей на ночной шкафчик, совершенно подле меня, пергаментный свёрток, величиною с обыкновенный лист писчей бумаги, свёрнутой в трубку, и когда он отнял руку свою от положенного свёртка, я ясно слышала шелест раскрывшегося наполовину толстого пергаментного листа и левым глазом даже видела сбоку часть этого листа, который, таким образом, остался в полуразвернутом или, лучше сказать, в слегка свёрнутом состоянии. Затем положивший его отвернулся от меня, сделал несколько шагов вперёд, стал перед киотом, заграждая собою от меня свет лампады, и громко и явственно стал произносить задуманную мною молитву, которую и прочёл всю от начала до конца, кланяясь по временам медленным поясным поклоном, но не творя крёстного знамения. Во время поклонов его лампада становилась мне видна каждый раз, а когда он выпрямлялся, то опять заграждал её собою от меня. Окончив молитву одним из вышеописанных поклонов, он опять выпрямился и встал неподвижно, как бы чего-то выжидая. Моё же состояние ни в чём не изменилось, и когда я вторично мысленно пожелала прочесть молитву Богородице, то он тотчас так же внятно и громко стал читать и её; то же самое повторилось и с третьей задуманной мною молитвой – «Да воскреснет Бог». Между этими двумя молитвами был большой промежуток времени, чтение останавливалось, покуда кормилица вставала на плач ребёнка, кормила его, пеленала и вновь укладывала. Во всё время чтения я ясно слышала каждый бой часов, не прерывавший этого чтения, слышала и каждое движение кормилицы и ребёнка, которого страстно желала как-нибудь инстинктивно заставить поднести к себе, чтобы благословить его перед ожидаемой мною смертью и проститься с ним; другого никакого желания в мыслях у меня не было, но и оно осталось неисполненным.

Пробило три часа. Тут, не знаю почему, мне пришло на память, что ещё не прошло шести недель со дня Светлой Пасхи и что во всех церквах ещё поётся пасхальный стих – «Христос воскресе!». И мне захотелось услыхать его… Как бы в ответ на это желание вдруг понеслись откуда-то издалека божественные звуки знакомой великой песни, исполняемой многочисленным полным хором в недосягаемой высоте… Звуки слышались все ближе и ближе, все полнее, звучнее и лились в такой непостижимой, никогда дотоле мною неслыханной, неземной гармонии, что у меня замирал дух от восторга, боязнь смерти исчезла, и я была счастлива надеждой, что вот звуки эти захватят меня всю и унесут с собою в необозримое пространство… Во всё время пения я слышала и различала ясно слова великого пасхального стиха, тщательно повторяемые за хором и стоявшим предо мною человеком. Вдруг внезапно вся комната залилась каким-то лучезарным светом, также ещё мною невиданным, до того сильным, что в нём исчезло все – и огонь лампады, и стены комнаты, и самое видение… Свет этот сиял несколько секунд при звуках, достигших высшей, оглушительной, необычайной силы, потом он начал редеть, и я могла снова Различить в нём стоявшую предо мною личность, но только не всю, а начиная с головы до пояса, она как будто сливалась со светом и мало-помалу таяла в нём, по мере того, как угасал или тускнел и самый свет. Свёрток, лежавший всё время около меня, также был захвачен этим светом и вместе с ним исчез. С меркнувшим светом удалялись и звуки, так же медленно и постепенно, как вначале приближались.

Я стала чувствовать, что начинаю терять сознание и приближаюсь к обмороку, который действительно и наступил, сопровождаемый сильнейшими корчами и судорогами всего тела, какие только когда-либо бывали со мной в жизни. Припадок этот своей силой разбудил всех окружающих меня и, несмотря на все принятые против него меры и поданные мне пособия, длился до девяти часов утра – тут только удалось, наконец, привести меня в сознание и остановить конвульсии. Трое последовавших затем суток я лежала совершенно недвижима от крайней слабости и крайнего истощения вследствие сильного горлового кровотечения, сопровождавшего припадок. На другой день после этого странного события было получено известие о болезни Зенгирееза, а спустя две недели и о кончине его, последовавшей, как потом оказалось, в ночь на 13 мая, в пять часов утра.

Замечательно при этом ещё следующее: когда золовка моя недель через шесть после смерти мужа переехала со всей своей семьёй жить к нам в Романов, то однажды, совершенно случайно, в разговоре с другим лицом в моём присутствии она упомянула о том замечательном факте, что покойного Зенгиреева хоронили с длинными по плечи волосами и с большой окладистой бородой, успевшими отрасти во время его болезни. Упомянула также и о странной фантазии распоряжавшихся погребением – чего она не была в силах делать сама, – не придумавших ничего приличнее, как положить покойного в гроб в длинном, чёрном суконном одеянии вроде савана, нарочно заказанном ими для этого.

Характер покойного Зенгиреева был странный. Он был очень скрытен, малообщителен, это был угрюмый меланхолик; иногда же, весьма редко, он оживлялся, был весел, развязен. В меланхолическом настроении своём он мог два-три, даже восемь-десять часов просидеть на одном месте, не двигаясь, не говоря даже ни единого слова, отказываясь от всякой пищи, покуда зобное состояние само собою или по какому-нибудь случаю не прекращалось. Он был по убеждениям своим, совершенный материалист: ни во что сверхчувственное – духов, привидения и тому подобное – он не верил. Но образ жизни его был весьма правильным. Отношения мои с ним были довольно натянуты вследствие того, что я всегда заступалась за одного из его детей, маленького сына, которого он с самого рождения совершенно беспричинно постоянно преследовал. Я же, при всяком случае, его защищала. Это его сильно сердило и восстановляло против меня. Когда за полгода до смерти своей он вместе со всем семейством гостил у нас в Романове, у меня вышло с ним, все по тому же поводу, сильное столкновение, и мы расстались весьма холодно. Эти обстоятельства не лишены, быть может, значения для понимания рассказанного мною необыкновенного явления\".

Исполненное обещание.

Этот удивительный рассказ безымянного автора приводится по тексту, напечатанному в одном из номеров журнала «Ребус» за 1896 год. Вот что в нём написано.

\"Несколько лет тому назад, по окончании курса в одном из высших учебных заведений, я проживал в Москве, думая в то время посвятить себя сцене, и пробовал свои силы на этом поприще, участвуя в многочисленных любительских спектаклях. Само собою, что вскоре образовался довольно многочисленный круг знакомых, из среды которых особенно дорога мне была семья г-жи Б., где я встретил самый тёплый, родственный приём и участие. Однажды, проводя вечер в этой милой семье, я завёл с хозяйкой дома разговор о различных таинственных явлениях, которым, к слову сказать, ни я, ни собеседница моя не верили. Полушутя мы с г-жою Б. дали друг другу обещание, что тот из нас, кто раньше умрёт, должен будет явиться другому в живых, чтобы доказать этим, что существует загробная жизнь.

«Разумеется, это будете вы», – прибавила, смеясь, г-жа Б., цветущая молодая женщина, глядя на меня, в то время хилого и с виду болезненного молодого человека. Разговору этому тогда не придавали мы никакого значения, не веря в возможность каких-нибудь посмертных проявлений личности умершего и смотря на наши взаимные обещания, как на простую шутку.

Вскоре после этого мне пришлось покинуть Москву и прожить несколько месяцев в провинции. Переписываясь с некоторыми московскими знакомыми, я с удивлением и грустью узнал о неожиданной смерти г-жи Б., цветущее здоровье которой обещало, по-видимому, многие годы жизни. Погоревав искренно о своей доброй знакомой, я, сколько мне помнится, в то время даже и не вспомнил о нашем взаимном обещании, до такой степени считал его вещью несбыточной. Прошло несколько месяцев, я возвратился к Москву и снова принялся за прерванную сценическую деятельность. За это время впечатление понесённой мною утраты успело окончательно во мне изгладиться, и, увлекаемый волною жизни, я редко когда и вспоминал о своей знакомой.

Раз я вернулся домой довольно поздно вечером, и так как через несколько дней предстоял спектакль, в котором я должен был участвовать, то принялся изучать свою роль, которую знал плохо, притом же и спать ещё не хотелось. Занимал я в то время небольшую меблированную комнату, а напротив меня, через коридор, была другая такая же комната, занимаемая в то время моим хорошим знакомым г-ном Т., у которого в этот вечер собрался кружок по большей части также моих хороших знакомых, которые, усевшись за зелёными столами, усердно винтили (т. е. играли в карты, в «винт»). Так как на совести моей лежала плохо заученная роль, а спектакль был близок, то я не пошёл к приятелю, несмотря на его приглашения, и принялся, как сказал, долбить свою роль. В комнате моей горела висячая лампа с красным абажуром, свет которой был настолько ярок, что я, не утомляя глаз, мог свободно читать свою роль.

Прошёл, может быть, час, я лежал на кровати и усердно штудировал роль, забыв обо всём на свете. Прямо против меня, в нескольких шагах, стояла этажерка, а на ней, на верхней полке, кабинетный фотографический портрет г-жи Б., подаренный ею лично. Портрет этот оправлен был в рамку, состоявшую из одного толстого стекла на подставке, какие в то время только что появились. Хорошо помню, что, увлечённый своею ролью, я решительно ни о чём другом не думал, а всего менее, конечно, о покойнице, так как житейские заботы всецело поглощали меня в это время. Во время моего занятия своею ролью взор мой несколько раз падал на упомянутый выше портрет.

Постепенно я стал поглядывать на него чаще и чаще, сам не зная почему, хотя в портрете не замечалось ничего особенного, и он стоял на обычном своём месте. Наконец это непонятное, похожее на какую-то навязчивую идею чувство до такой степени стало меня беспокоить, что я для того, чтобы не смотреть на портрет, встал с кровати и, вынув карточку из рамки, обернул её лицевой стороною назад, вложив портрет в таком положении обратно в рамку. Но непонятное ощущение, тем не менее, продолжалось, мешая мне сосредоточиться на изучении своей роли. Вместе с тем я стал замечать на стене, близ которой стояла этажерка с портретом, какой-то блуждающий свет, который можно было сравнить с отражением от зеркала, известным под именем «зайчика». Внимательно оглядывая комнату, я убедился, что в комнате не заключалось ничего, что могло бы служить причиной подобного светового явления. Полагая, что свет проникает из окна сквозь неаккуратно спущенную штору, я подошёл к окну. Но на Дворе была непроглядная темень тёмной и сырой осенней ночи, и ни в одном окне не светилось, так как было. Уже далеко за полночь. Вернувшись на своё место, я снова принялся читать свою роль, полагая, что все это мне померещилось, но явление продолжалось. Постепенно светлое фосфорическое пятно, образовавшееся на стене, стало разрастаться, принимая вид светлой женской фигуры, которая стала наконец отделяться от стены, и я увидел перед собою покойную Б.

Помню хорошо, что как в этот момент, так и в последующие, пока длилось явление, я не чувствовал ни испуга, ни даже удивления а скорее чувство, похожее на какое-то оцепенение, нечто вроде столбняка.

Призрак, отделившись от стены, подошёл к этажерке, вынул из рамки свой фотографический портрет, обращённый мною назад, и снова вставил его в рамку в его естественном положении. Затем призрак открыл деревянную, не запертую на ключ шкатулку, вынул из неё золотой медальон г-жи Б. С её портретом, подаренный мне на память ею самою, и раскрыл его. Затем видение стало бледнеть, постепенно расплываясь в каком-то тумане, пока не исчезло в той же стене, из которой оно появилось. Теперь только исчезло моё оцепенение, и меня охватил такой ужас, что я в испуге бросился из комнаты, впопыхах ударившись обо что-то головою довольно чувствительно. Как безумный, влетел я в комнату своего приятеля, где все ещё продолжалась карточная игра, и переполошил своим видом всю компанию. Долго не мог я ничего ответить на тревожные расспросы моих знакомых и разразился, наконец, сильнейшим истеричным припадком, чего ни раньше, ни после никогда со мною не бывало, так как человек я нисколько не нервозный и никогда ни нервозностью, ни тем более истерией не страдал. Наконец знакомым моим удалось меня кое-как успокоить, и я рассказал все, со мною бывшее. Разумеется, меня принялись уверять, что все это мне померещилось, что, вероятно, я заснул, и мне все это приснилось. Я уверял их, что ни минуты не спал, что ни малейшего расположения ко сну у меня не было, и что я всё время был занят самым старательным изучением роли. Чтобы убедить меня, что все это либо сон, либо галлюцинация, всею гурьбою отправились в мою комнату, но приятели мои невольно призадумались, когда увидели, что портрет был действительно в том положении, которое было дано ему призраком, а золотой медальон вынут из шкатулки и раскрыт.

Кое-как проведя ночь (один из знакомых, чтобы успокоить меня, согласился остаться у меня ночевать), я на другой день пошёл посоветоваться с известным в то время специалистом по нервным болезням доктором X. доктор, со своей стороны, успокаивал меня и со своей научной точки зрения объяснял все происшедшее со мною самопроизвольным гипнозом. По его мнению, я самопроизвольно впал в гипноз, сам внушил себе видение призрака Б.Д., сам привёл её фотографический пор1рет в первоначальное положение и вынул из шкатулки и раскрыл её медальон, воображая, что все это делает вызванный мною в моём воображении призрак. Как ни остроумно показалось мне тогда объяснение профессора, но меня и до сих пор смущает то обстоятельство, что никогда решительно, ни до этого случая, ни после него, я не страдал ни малейшими нервными расстройствами, в гипноз не впадал, а, напротив, обладаю совершенно здоровыми, нормальными нервами. Если бы это был самогипноз, то, по крайней мере, хоть в самый этот день я должен был бы ощущать хоть какую-нибудь ненормальность, какое-нибудь недомогание вроде тяжести в голове, сонливости или чего-нибудь в этом роде, а то ничего, решительно ничего не ощущал, но был в самом обычном, нормальном состоянии и духа, и телесного здоровья. Откуда же было взяться самогипнозу, ведь от чего-нибудь же он должен был развиться, из каких-нибудь органических или психических причин? А потому, несмотря на всю научность объяснений почтенного доктора, я не могу вполне удовлетвориться ими и принуждён, вместе со многими другими, думать, что в природе есть многое, чего не снилось нашим мудрецам\".

Роковой Перстень.

25 ноября 1885 года неожиданно умер король испанский Альфонс XII. В связи с его смертью в испанских газетах появилась перепечатанная многими европейскими газетами и журналами следующая заметка: \"Вскоре после первого брака Альфонса XII в 1878 году с его двоюродной сестрой принцессой Мерседес, дочерью герцога Монпансье, король подарил своей молодой супруге, среди других вещей, маленький перстень, как интимное воспоминание и, так сказать, помимо своих официальных подарков.

Юная королева тотчас же надела колечко на палец и более не снимала его. Спустя месяца два её не стало. Король снял колечко с пальца так рано умершей, горячо любимой им жены и отдал заветный перстень на память их общей бабушке по матерям, королеве Христине.

Немного времени спустя королева Христина умерла, и перстень, возвращённый королю, был передан им сестре, инфанте Марии Дель-Пилер. Инфанта умерла через несколько дней после получения этого подарка.

В третий раз перстень возвратился к королю Альфонсу, который подарил его тогда инфанте Христине, сестре королевы Мерседес – второй дочери герцога Монпансье. Не прошло и трех месяцев, как инфанта Христина уже лежала в гробу.

Эти четыре смерти произошли в течение одного 1878 года.

Король Альфонс потребовал в четвёртый раз возвращения своего столь печально знаменитого кольца, но сам не носил его. Прошло семь лет, тяжёлое впечатление мало-помалу изгладилось, король был не суеверен, и в конце сентября 1885 года он решился носить его и надел себе на палец. Менее чем через два месяца газеты оповестили, что 25 ноября Альфонс Бурбонский, двенадцатый по имени король Испанский, скончался утром в своей резиденции близ Мадрида, двадцати восьми лет от роду. Король был несколько слаб грудью, но ничего серьёзного в состоянии его здоровья не было, и даже за неделю до его кончины никто не подозревал о такой близкой смерти.

После кончины короля роковой перстень сняли с его пальца, и, когда убирали находившиеся в комнате вещи и драгоценности, это колечко напомнило присутствовавшим, что все, кто до этих пор его носили, умирали вскорости после того, как надевали его. Действительно, пять лиц, имевших его своей собственностью, вскоре умерли с перстнем на пальце: две королевы, две принцессы и король.

Казалось, что-то роковое, пагубное заключалось в этом интимном сувенире, и никто не пожелал взять его себе. В настоящее время перстень принесён в дар Альмуденской Пресвятой Деве – покровительнице города Мадрида. Но вместо того, чтобы надеть его на один из пальцев статуи Мадонны, перстень повесили ей на шею на простой ленте\".

О происхождении этого смертоносного перстня, к сожалению, не было сказано ни слова…

Как Григорий Юм «вышел» из своего тела.

Самый выдающийся из когда-либо живших на земле медиумов шотландец Дэниел Д. Юм (1833 – 1886) в 1858 году женился на российской подданной Александрине Кроль. Вскоре у них родился сын Григорий. В 1887 году, когда с Григорием случилось, по его словам, «приключение», он был высоким белокурым молодым человеком лет тридцати, проживавшим во Франции. Вот что Григорий рассказал доктору Жибье о событии, которое произошло с ним в начале 1887 года:

\"Всего несколько дней тому назад, вернувшись в десять Часов вечера к себе домой, я вдруг почувствовал ничем не объяснимую и какую-то особенную слабость; не намереваясь, однако, ложиться спать, я зажёг лампу, поставил её на столик возле кровати и, закурив от неё сигару, сел или, скорее, прилёг на кушетку.

Не успел я откинуть голову на подушку кушетки, как окружающие предметы завертелись передо мной, и я почувствовал, что впадаю как бы в обморок, ощущая в себе странное чувство пустоты. Вдруг я очутился посреди комнаты. Удивлённый таким безотчётным для меня перемещением, я оглядывался вокруг себя, и удивление, моё возросло донельзя.

Я увидел себя лежащим на кушетке с сигарой в руке!… Сначала подумал, что я заснул и что всё это происходит со мною во сне, но никогда ничего подобного я во сне не видал, и к тому же я отдавал себе полный отчёт в том, что состояние моё было настоящей, реальной, в высшей степени интенсивной жизнью. А потому, ясно осознав, что это не сон, другое объяснение пришло мне тут в голову, а именно, что я умер. Вспомнив слышанное мною о том, что существуют духи, я подумал, что и я стал «духом», и все объяснения подобного состояния предстали предо мной с большею быстротой, нежели та, с какой вообще работает мысль. Вся моя жизнь предстала передо мной как бы в формуле… Страшная тоска и сожаления о неоконченных мною работах (Григорий был хорошим гравером) охватили меня…

Я подошёл к самому себе, то есть к моему телу или, лучше сказать, к тому, что я уже считал своим трупом, и крайне удивился: тело моё дышало!… Более того, я мог видеть внутри него и наблюдать за медленным и слабым, но ровным биением сердца. Я видел мою ярко-красную, как огонь, кровь, текущую по сосудам. Тут я решил, что, значит, со мной случился особого рода обморок. \"Но ведь люди, бывшие в обмороке, ничего потом, по пробуждении своём, не помнят из того, что с ними было во время их бессознательного «состояния», – подумал я, и мне так стало жаль, что, когда приду в себя, не в состоянии буду припомнить ре то, что теперь ощущаю и вижу…

Немного успокоенный относительно того, что я ещё жив, я задавал себе вопрос, как долго может продолжаться такое моё состояние, и перестал обращать внимание на моё второе я, продолжающее безмятежный свой сон на кушетке. Оглянувшись на лампу и заметив, что она настолько близко стояла к занавесям кровати, что они могли бы загореться от неё, я взялся за кнопку винта Дампы, намереваясь её погасить, но, о, новое удивление! Хотя я и ощупывал кнопку и даже мог провидеть малейшие из молекул, её составляющие, одни только пальцы мои вращались вокруг кнопки, но не в силах были на неё воздействовать: я тщетно старался повернуть винт.

Поэтому я стал разглядывать и ощупывать себя, сознавая себя в теле, но настолько эфирном, что я мог бы, кажется, рукой пронзить его насквозь, и оно, насколько помню, было окутано во что-то белое. Затем я встал против зеркала, но вместо того, чтобы увидеть в нём своё отражение, заметил, что по мере моего желания сила зрения моего увеличивалась настолько, что я проникал им сквозь зеркало сначала до стены, а затем и сквозь стену, по ту её сторону, где я увидел изнанку картин, висящих на ней в апартаментах моего соседа, комнаты и мебель которого ясно предстали моему взору. Ясно отдавая себе отчёт в отсутствии освещения в этих комнатах, я, однако, прекрасно видел все предметы и тут обратил внимание на тонкую струю света, исходящую из подложечной моей области, освещавшей все вокруг меня.

Я не был знаком с моим соседом, живущим через стену со мной, но знал, что сейчас он в отъезде. И не успел я почувствовать желание проникнуть в его квартиру, как уже очутился там. Каким путём?… Не знаю, но мне казалось, что я проник сквозь стену так же беспрепятственно, так же свободно, как туда сначала проник мой взор. Словом, я первые находился в комнатах моего соседа. Я осматривал их размещение, стараясь запомнить подробности их обстановки, и, подойдя к библиотечному шкафу, я особенно в памяти своей отмечал заглавия некоторых книг, стоящих на полках, которые приходились вровень с моими глазами.

Достаточно было одного моего желания, чтобы я без всякого с моей стороны усилия уже был там, куда потянуло меня. Но с этого момента мои воспоминания делаются крайне смутными. Я знаю, что уносился далеко, очень далеко, кажется, в Италию, но не могу себе отдать отчёта в том, что именно там делал.

Как бы потеряв всякую власть над своей мыслью, я следовал за ней, переносясь то сюда, то туда, смотря по тому, куда направлялась она. Она увлекала меня за собой прежде, нежели я успевал овладеть ею: обитательница храма уносила теперь храм за собой…

Проснулся я в пять часов утра, чувствуя себя измученным и как бы окоченелым. Я лежал в той самой позе, в которой с вечера прилёг на кушетку, и пальцы руки моей не выронили недогоревшую сигару. Я улёгся в постель, но долго не мог заснуть от дрожи, пробегавшей по всему телу. Наконец-таки сон охватил меня, и было уже далеко за полдень, когда я проснулся.

Посредством придуманного мною невинного предлога мне в тот же день удалось уговорить нашего консьержа вместе со мной посетить квартиру моего соседа, чтобы посмотреть, «не случилось ли там чего-нибудь», и таким образом я убедился в том, что мебель, картины и заглавия книг, мною виденные, – всё было так, как я видел предыдущей ночью непонятным для меня путём…

Я, конечно, обо всём этом никому ничего не говорил, а то ведь сочтут за полоумного или скажут, что у меня был припадок белой горячки\".

Во времена Григория Юма о возможности таких «приключений» в Европе мало кто знал. В наши дни о феномене «выхода из тела» написаны книги. Например, в уже упоминавшейся книге преуспевающего американского бизнесмена Роберта А. Монро «Путешествия вне тела», перевод которой вышел в издательстве «Наука» в 1993 году, автор излагает опыт своих более чем 900 дневных и ночных «приключений», подобных испытанному Григорием. Правда, официальная наука до сих пор проявляет насторожённость к таким сообщениям, и те, кто отличается умением «выходить» из тела, как и Григорий Юм, пока предпочитают об этом помалкивать…

Необычное уведомление о смерти.

Рассказ об этом редкостном событии был напечатан в одном из номеров журнала «Ребус» за 1892 год. Письмо женщины, столь необычно извещённой о смерти любимого ею человека, предваряется пояснениями её знакомого, В. Стэда.

\"У меня есть знакомая ирландка, – пишет В. Стэд, – бывшая замужем за одним видным почтовым чиновником в Дублине.

Овдовев, она через некоторое время снова вступила в брак, оказавшийся крайне неудачным. Второй муж её, инженер, был необыкновенно талантливый человек, отличавшийся блестящим умом. К несчастью, честность не находилась в числе его блестящих качеств. В один далеко не прекрасный для неё день моя приятельница узнает, что её муж уже женат и – мало этого – что первая жена его жива и здорова. Моя приятельница – женщина с сильным характером. Узнав роковую для неё весть, она тотчас же оставила мужа и уехала в Лондон.

Ирвинг Ф., её муж, узнав только через два года, что она живёт в Лондоне, бросил свою семью, с которой он находился в Италии, и приехал к своей второй, страстно любимой жене. Сцены, происходившие в это время между ними, были крайне тяжелы и даже грозили окончиться трагически. К счастью, обманутая им женщина, хотя тоже безумно любила его, обладала настолько твёрдым характером, что, несмотря на целый ряд бурных сцен, наотрез отказалась сойтись с ним снова. Отвергнутый инженер уехал в Италию, осыпая её горькими упрёками.

Несколько месяцев спустя после его отъезда моя приятельница пришла ко мне и сказала, что она боится, что с её «мужем» случилось что-нибудь дурное, потому что накануне вечером его голос громко позвал её из-за окна, а ночью она ясно видела его самого у себя в комнате. Бедная женщина была сильно опечалена этим событием. Я посмеялся над её впечатлительностью и приписал все это галлюцинации, вызванной пережитыми бурными сценами при расставании с любимым человеком. Но не прошло и недели, как она получила из Италии письмо, извещавшее её, что Ирвинг Ф. скончался скоропостижно в такой-то день и час.

Потом я узнал, что несчастный человек был в отчаянии от разлуки со второй женою и всё время по возвращении из Лондона в Италию сильно пил. В пьяном же виде он вышел как-то из дому и был найден мёртвым в тот самый вечер, когда его голос звал из-за окна любимую жену. Никто не знает, умер ли он естественною смертью или же лишил себя жизни сам.

На днях я написал леди Д. Ф., прося её письменно изложить мне, насколько она может подробнее, все, что она видела и слышала во время этого оригинального события\".

Вот письмо леди Д. Ф.

\"В конце лета 1886 года – так начинает своё письмо леди Джорджина Ф.Д. – мы с Ирвингом находились в Италии, на берегу Неаполитанского залива. Жили мы в гостинице «Вашингтон», в комнате N 46.

В это счастливое для меня время я ещё считала себя законной женою Ирвинга, и мы крепко любили друг друга. Семья его была против нашего брака, и вот как-то утром, разговорившись о наших семейных делах, мы дали друг другу клятвы в том, что никогда и ничто не разлучит нас: ни бедность, ни клевета, ни преследования его родных – словом, ничто земное. Оба мы говорили, что согласимся скорее умереть, чем расстаться друг с другом. От жизни земной разговор наш перешёл на иную, и мы долго беседовали о будущей жизни душ умерших людей. Я недоумевала, могут ли души умерших сообщать о своём переходе в лучший мир пережившим их друзьям. В конце концов, мы дали друг другу торжественную клятву, в случае возможности возвращения душ на землю, что тот из нас, кто умрёт первым, явится к пережившему его.

Вскоре после этого я узнала, что он женат, и, как вам известно, мы расстались. Я оставила его, а в 1888 году он приехал за мною в Лондон. Во время его пребывания в Лондоне я как-то спросила его, помнит ли он данное обещание явиться мне после смерти.

«О, Джорджи! Тебе нечего напоминать мне об этом! – воскликнул он. – Ведь моя душа – частица твоей, и никогда и ничто, даже в самой вечности, не сможет разъединить их. Никогда, даже и теперь, когда ты относишься ко мне с такой жестокостью. Если даже ты будешь женою другого, души наши всё-таки останутся слитыми в одно. Когда я умру, моя душа явится к тебе».

В начале августа 1888 года Ирвинг уехал из Лондона в Неаполь.

Последние слова его ко мне были, что я никогда больше не увижу его; увижу, но уже не живым, так как он не может жить с разбитым сердцем и сам положит конец своей разбитой жизни.

После своего отъезда он не писал мне ни разу, но я никогда не верила, что он лишит себя жизни.

В ноябре я писала ему письмо в Сарно, но ответа не получила. Думая, что он или уехал из Сарно, или болен, или же путешествует, и поэтому не заходил на почтамт, я успокоилась на этом и даже не подумала о возможности его смерти.

Время шло, и до 28 ноября со мною не случилось ничего особенного.

В эту ночь я сидела за столом около камина и Усердно просматривала классные тетради. Было около половины первого. Оторвав случайно глаза от рукописи взглянула на дверь и вдруг на пороге увидела Ирвинга. Одет он был так, как я его видела в последний раз: в пальто и цилиндре, руки были опущены, по свойственной ему привычке. Он держался очень прямо как всегда, голова его была поднята кверху, на лице – выражение серьёзное и полное достоинства. Лицо его было обращено ко мне и вдруг приняло странное, скорбное выражение, сделалось бледно, как у мертвеца. Казалось, он страдал от невозможности заговорить или шевельнуться.

В первую минуту я подумала, что он живой, и, смертельно испуганная, с громко бьющимся сердцем, дрожащим голосом вскрикнула: о!

Но звук моего голоса ещё не замер в воздухе, как фигура его начала таять и, страшно сказать, как таять: он сам скрылся сперва, а довольно долгое время спустя исчезли и его пальто и шляпа. Я побелела и похолодела от ужаса и была до того напугана, что не могла ни встать, ни позвать на помощь. Страх до такой степени овладел мною, что я просидела всю ночь, не смея тронуться с места, не смея ни на секунду оторвать глаз от двери, у которой мне показался призрак Ирвинга. С невыразимым облегчением увидела я проблески рассвета и услышала рядом движение других жильцов.

\'Несмотря, однако, на все случившееся, я ни на минуту не подумала, что он умер и что это исполнение его обещания. Я старалась стряхнуть с себя овладевшее мной нервное состояние и объяснила себе это явление галлюцинацией зрения, так как перед этой ночью я несколько ночей подряд провела за работой.

«А всё-таки это странно, – думалось мне иногда, – очень уж всё это было реально». Прошло три дня.

Как-то вечером я снова сидела одна и занималась, как вдруг голос Ирвинга, громкий и ясный, позвал меня из-за окна. «Джорджи! Ты здесь, Джорджи?» – спрашивал этот голос.

Убеждённая в том, что Ирвинг вернулся в Англию, – я не могла ошибиться, я слишком хорошо знала его голос, – встревоженная и смущённая, я выбежала на улицу.

Никого.

Страшно разочарованная вернулась я в свою комнату. Я тревожилась за его судьбу в последнее время и действительно была бы рада, если бы на этот раз он сам приехал ко мне.

«Нет, это он, – думала я. – Это должен быть Ирвинг. Ведь я же своими ушами слышала, как он позвал меня. Наверное, он спрятался в одном из соседних подъездов, чтобы посмотреть, выйду ли я к нему навстречу, вообще, что я буду делать». Я надела шляпку и прошла до конца улицы, заглядывая в каждый подъезд, где он мог спрятаться.

Никого.

Позднее, ночью, я поразительно ясно слышала, как Ирвинг кашлял под моим окном, и кашлял нарочно, как это делают, желая привлечь чьё-нибудь внимание.

И вот, начиная с этой ночи, в течение девяти недель я постоянно слышала голос Ирвинга иногда ежедневно, в течение целой недели, потом три раза в неделю, потом через две ночи, потом через три или четыре. Начиная с полуночи, а иногда и позже, голос его говорил со мною в течение целой ночи:

«Джорджи! Это я!» – говорил он иногда. Или же: «Джорджи! Ты дома? Поговори с Ирвингом». Потом наступала длинная пауза, после которой раздавался глубокий, странный, нечеловеческий вздох.

Иногда он не говорил ничего, кроме: «Ах, Джорджи, Джорджи!» И это целую ночь.

Однажды ночью, во время страшного тумана, Ирвинг позвал меня так громко и ясно, что я моментально встала с постели, уверенная, что это не галлюцинация.

«Он должен быть здесь, – говорила я самой себе, – он живёт здесь, где-нибудь поблизости, это ясно как Божий день. А если его здесь нет, то это только значит, что я схожу с ума».

Я вышла на улицу. Густейший, чёрный туман стоял \"округ меня непроницаемою стеной. Нигде ни огонька. Я громко крикнула: «Ирвинг! Ирвинг! Иди сюда ко мне! Ведь я знаю что ты прячешься, чтобы испугать меня! Ведь я же сама видела тебя! Иди сюда и перестань дурачиться!»

И вот, клянусь вам моей честью, в нескольких шагах от меня, из тумана, раздался его голос: – «Это только я, Ирвинг!»

Потом глубокий, страшный вздох замер в отдалении.

Каждую ночь я продолжала слышать кашель, вздохи и стоны.

В конце девятой недели я получила обратно моё письмо с пометкой на нём неаполитанского консула: «Синьор 0\'Нейл умер». Ирвинг 0\'Нейл умер 28 ноября 1888 года, в тот день, когда он мне явился.

Странным во всей этой истории является то обстоятельство, что, как только я узнала чисто земным способом о смерти Ирвинга, его страждущий дух, казалось, успокоился; по крайней мере с этого дня я больше никогда не слышала его голоса. Точно он знал, что никто не извещал меня о его смерти, и сам всеми силами стремился уведомить меня о ней. Я была так поражена его появлением 28 ноября 1888 года, что нарочно записала это число с намерением написать ему об этом. Я и написала, но моё письмо пришло в Сарно уже после его смерти. Что голос был его, в этом для меня нет никаких сомнений, потому что у него был совсем особенный голос, какого я никогда и ни у кого не слышала. И при жизни, раньше, чем постучать в дверь и войти, он всегда прежде звал меня в окно.

Когда его голос говорил: «Ах, Джорджи!», это звучало так ужасно, так безнадёжно грустно, вздох его говорил о таком безграничном отчаянии, что сердце обливалось кровью от невозможности облегчить его, чувствуя притом его близость.

Но, как я уже сказала, с получением материального извещения о его смерти все явления прекратились.

Вот все, что я могу вам сообщить о бывшем со мною сверхъестественном случае. Джорджина Ф.\".

Убийца с вилами.

Двузубые вилы воткнули ему в шею так, что пригвоздили к земле. Его садовый серп врезался ему в грудь. Лицо мёртвого старика было искажено гримасой страха. В таком виде нашли Чарлза Уолтона в 1945 году. Возможно, он стал жертвой последнего ритуального колдовского убийства в Британии. Детектив, старший полицейский офицер Фабиан – знаменитый «Фабиан из Скотленд-Ярда», – много месяцев затратил на расследование. Но кто совершил дикое убийство – так и осталось загадкой, окутанной мистической устрашающей атмосферой.

Для всех Чарлз Уолтон был безвредным добродушным старомодным стариком, такого можно встретить в любой английской деревне. Он жил с племянницей в доме с соломенной крышей в Лауэр-Квинтоне, Уорвикшир, зарабатывая на жизнь тем, что подряжался на случайную работу на фермах за 18 пенсов в час.

Его редко видели в забегаловках, он предпочитал покупать галлон сидра и пить в одиночестве у очага в своей кухне. Он, как говорили в деревне, был нелюдимом.

Старик Уолтон не слишком любил общество и был настоящим деревенским жителем, обожающим быть наедине с природой. Он мог часами разговаривать с дикими птицами – и верил, что они понимают друг друга.

Он не слишком любил собак, но в маленьком саду разводил жаб. Ходили слухи, что он запрягал их в миниатюрный плуг и гонял по полям.

Был февральский день, когда Чарлз не вернулся с работы в поле. Люди отправились на поиски и обнаружили его бездыханное тело под ивой. Дональд Маккормик, который написал книгу об этом преступлении, заявлял, что может предположить, кто был убийцей. Мог это сделать и Фабиан.

Но никаких доказательств, чтобы подтвердить предположения, не было. Одни лишь сказки о разговорах шарика Уолтона с птицами, жабьих упряжках… и зловещий домысел, что он был убит, ибо был колдуном.

Дьявольский мост.

Перед жителями итальянского городка Борго-а-Моццано стояла чертовски трудная задача – каждый раз когда они пытались возвести мост через реку, он неизменно обрушивался ещё во время строительства.

После очередной неудачи старожилы вспомнили, что некогда юная девушка по имени Мадцалена спасла свою душу от когтей сатаны именно в этом месте. Многим сразу пришло на ум, что царь тьмы, разваливая построенное, просто мстит за былую неудачу. И тогда, посовещавшись, горожане пошли на сделку с дьяволом. Торжественно пообещали: если он позволит возвести мост и будет защищать его, то сможет забрать душу первого живого существа, которое пройдёт по нему!

Мост был построен, и настала очередь выполнить условие. Однако хитроумные местные власти выкрутились из положения – вместо человека пустили через мост бродячую собаку.

О том, что случилось с ней, история умалчивает, однако для людей всё кончилось благополучно. То ли дьявол был поражён ловкостью, с какой его обвели вокруг пальца, то ли расценил это как удачную шутку, на которую глупо обижаться, но мост больше не разрушал. Более того, кажется, принял меры для его сохранения на веки вечные.

С тех пор прошло около 1000 лет, а старинный мост под названием Дьявольский стоит и по сей день – крепкий, как скала.

Правда, во время второй мировой войны его чуть было не разрушили.

Войска союзников подходили к городу, занятому фашистами. Немцы ушли, оставив лишь одного сапёра с приказом взорвать мост в 5 часов утра следующего дня.

Среди ночи солдат услышал звуки на дороге. Когда он пошёл узнать, в чём дело, то встретил женщину по имени Лючия, которая принесла ему поесть и выпить. Он с удовольствием откушал и попробовал красного вина. Лючия постоянно подливала ему в стакан до тех пор, пока солдат не заснул мертвецким сном. Наутро находчивая женщина передала пленника в руки союзников, которые вошли в город.

Таким образом мост был спасён – благодаря Лючии и возможно, не без благосклонной помощи дьявола…

Петля Времени.

Летом 1912 года многие газеты Великобритании описали загадочную историю, произошедшую в железнодорожном экспрессе, следовавшем из Лондона в Глазго. В присутствии двух пассажиров (инспектора Скотленд Ярда и молодой медицинской сестры) в вагоне на сиденье около окна со страшным криком внезапно возник пожилой мужчина. Одежда на нём была странного покроя, волосы заплетены в косу. В одной руке он держал длинный бич, в другой надкусанный кусок хлеба. «Я Пимп Дрейк, возница из Четнема, – причитал дрожащий от страха человек. – Где я?»

Инспектор побежал за кондуктором. Когда он вернулся в свой вагон, то увидел, что возница исчез, а медсестра пребывала в обмороке. Вызванный кондуктор сперва решил, что его разыгрывают, но на сиденье остались материальные свидетельства происшедшего – бич и треугольная шляпа. Специалисты из национального музея, которым показали эти предметы, уверенно определили время, из которого они происходили, – вторую половину XVIII века.

Любопытный инспектор побывал у пастора прихода, к которому была приписана деревушка Четнем, и попросил поискать запись в церковных книгах о человеке по имени Пимп Дрейк. В книге умерших 150-летней давности местный священник нашёл не только имя несчастного возницы, но и приписку тогдашнего пастора, сделанную на полях.

Из неё следовало, что, будучи уже немолодым человеком, Пимп Дрейк начал вдруг рассказывать невероятную историю. Будто однажды ночью, возвращаясь на повозке домой, он увидел прямо перед собой «дьявольский экипаж» – железный, огромный, длинный, как змей, пышущий огнём и дымом. Потом Пимп каким-то образом оказался внутри – там были странные люди наверное, слуги дьявола. Испугавшись, Дрейк призвал на помощь Господа и вновь оказался в чистом поле. Повозки и коней не было. Дрейк, потрясённый случившимся, еле дотащился домой. И судя по всему, уже никогда не вернулся к здравому рассудку.

Инспектор Скотленд-Ярда рассказал о происшедшем и своих последующих изысканиях в британском Королевском метапсихическом обществе. Там досконально проверили случай, повторив путь розысков Дрейка. Треуголка до сих пор хранится в музее общества. Бич был утрачен – став, очевидно, добычей любителей сувениров.

Не менее таинственную историю можно найти в архиве нью-йоркской полиции. В ноябре 1952 года вечером на Бродвее автомобиль сбил неизвестного мужчину. Он погиб на месте. Шофёр и свидетели уверяли, что жертва «появилась на улице внезапно, словно свалилась сверху».

Тело отвезли в морг. Полицейские обратили внимание, что погибший был одет в костюм старинного покроя. Ещё больше их удивило удостоверение личности, выданное 80 лет назад. В кармане жертвы обнаружились и визитные карточки с указанием профессии – коммивояжёр. Один из детективов проверил адрес, указанный на визитке, и узнал, что эта улица была ликвидирована более полувека назад…

В старом полицейском архиве проверили списки жителей этого района конца прошлого века. Там и обнаружили загадочного коммивояжёра – и фамилия, и адрес совпадали с данными визитной карточки. Были опрошены все люди с этой фамилией, проживающие в Нью-Йорке. Нашли старушку, которая сообщила, что её отец пропал 70 лет назад при загадочных обстоятельствах – пошёл гулять по Бродвею и не вернулся. Она подарила полицейским фотоснимок, на котором молодой мужчина, удивительно похожий на человека, попавшего под автомобиль, улыбаясь, держал на руках дочку – на снимке была проставлена дата: апрель 1884 года…

«Петля времени», если верить показаниям людей, способна перебрасывать через годы не только отдельных людей, но и куда более громоздкие предметы – целые здания или корабли. И легенды о призрачных «Летучих голландцах», якобы блуждающих в океанских просторах, возможно, имеют под собой вполне реальную основу.

«Не вызывают сомнения, – писал недавно журнал „Чудеса и приключения“, – многочисленные встречи с вполне реальными кораблями с мёртвой командой (или без неё). Исчезновение или гибель экипажа ещё можно объяснить последствиями эпидемий, воздействием инфразвука или других причин. Но как объяснить утверждение десятков очевидцев о том, что встреченное судно явно не имело никакого отношения к нашему времени?»

Одна из таких встреч произошла в Атлантике ранним утром 11 июля 1881 года. Британское военное судно чуть не столкнулось с… древним фрегатом. Попытки связаться с экипажем оказались безрезультатными. Фрегат проскочил мимо, словно не заметив британского корабля. Случай этот стал известен благодаря тому, что очевидцем загадочной встречи стал принц Уэльский, будущий король Георг V, а тогда ещё молодой морской офицер, проходивший службу.

Один из активных деятелей Королевского метапсихического общества, сэр Джереми Блэкстафф, будучи на приёме в Букингемском дворце по поводу вручения ему ордена, был удостоен беседы с Его Величеством и не преминул воспользоваться представившейся возможностью: попросил разрешения задать вопрос о давней встрече в Атлантическом океане. Оказалось, что король Георг хорошо помнил происшедшее и описал его довольно подробно.

Загадочный корабль напоминал клипер, имел деревянные мачты и богато украшенные надстройки. Такие суда уже перестали плавать в те времена. Но более всего моряков поразило то, что встречное судно «имело собственный ветер» – его паруса были надуты в совершенно ином направлении, чем это мог сделать дувший в тог день норд-ост. С разрешения Его Величества сообщённые им данные были помещены в «Ежегодный отчёт метапсихического общества».

Загадочная встреча упоминается и в дневниках монарха, опубликованных после его смерти. Этот случай был включён в перечень необъяснённых.

Капсула времени.

Предоставляем слово одному из свидетелей феномена.

\"В свою бытность геологом я много ездил по стране, попадал в разные передряги, наблюдал порой очень любопытные вещи. Однажды судьба забросила меня на один из крупнейших угольных карьеров Кузбасса, где я занимался изучением трещин горных пород. Весьма неприятным моментом работы были массовые взрывы в карьере…

Заканчивался обычный рабочий день. Нужно было идти на дорогу, где меня должна была забрать «дежурка». Решив сократить путь, я не пошёл по серпантину горизонтов, а спустился вниз напрямик по уступам и в ожидании машины сел на обочине.

Прямо за моей спиной вдруг оглушительно рявкнуло, и в небо выплюнуло порцию дроблёной породы. Происходящее далее напоминало собой замедленное кино. Я судорожно повернулся, задрал голову вверх и оцепенел. Прямо надо мной расцвело что-то вроде «чёрного салюта». Обломки породы неестественно медленно поднялись в воздух, потом начали «расползаться» в стороны, образуя грибообразную шапку.

Крупные куски грациозно вращались в воздухе, от них время от времени откалывались более мелкие осколки, которые расходились в стороны и постепенно отставали от своих крупногабаритных собратьев. Зрелище было впечатляющее. Я не чувствовал страха. Напротив – мною овладело действие и ощущение собственной защищённости, словно я оказался в другом временном измерении, чётко сознавал это и был уверен, что в любой момент могу вбежать из-под способного быть смертельным, как выяснилось, «зонтика».

Вдруг словно кто-то нажал невидимую кнопку, и следующее мгновение выпало из памяти. Очевидно, я, словно кошка, прыгнул в сторону большого камня и изо всех сил вжался в землю. Со всех сторон застучали отрывистые удары падающих с неба глыб. Меня не задел ни один осколок…

Второй случай, когда время замедлило свой ход, также связан с моей работой в геологии.

С главным геологом карьера мы на мотоцикле с коляской возвращались с участка на базу. Начался дождь, и дорога покрылась скользкой глинистой корочкой. Я сидел в коляске, тщетно пытаясь укрыться от холодных струй дождя. Вдруг сильный порыв ветра сдёрнул шахтёрскую каску с моей головы. Водитель от неожиданности дёрнул руль в сторону, мотоцикл накренился, и… Далее всё было в точности так же, как и в первом случае: время как бы остановилось.

Моё внимание привлекло положение водителя. Он приподнялся над седлом, но руки, словно приклеенные, продолжали крепко держать руль. Голова была высоко поднята, а глаза вглядывались в горизонт. При этом на лице было написано величайшее изумление, но никак не ужас.

Наконец, когда его зад поднялся над сиденьем настолько высоко, что седок не мог больше удержаться, он отпустил руль, медленно вытянул руки перед собой и, плавно отделившись от мотоцикла, полетел куда-то вдаль все так же зорко вглядываясь в горизонт. Его расстёгнутый плащ колыхался мощно и величественно, словно крылья. Мне стало вдруг смешно – в этот момент он чрезвычайно напоминал гигантского орла, – и, сдержавшись, я громко (как мне показалось) расхохотался.

На этом моё веселье кончилось – в этот же миг я оказался лежащим на дороге под перевёрнутым мотоциклом. Подбежавший на помощь коллега помог подняться на ноги. Мы ощупали себя и с удивлением обнаружили отсутствие ушибов или хотя бы царапин. По рассказу водителя, для него авария произошла мгновенно – он дёрнул руль в сторону и тут же оказался на дороге.

Ещё один случай, связанный с необычным «поведением» (или же восприятием?) времени, произошёл к Башкирии, когда наш геологический отряд перебазировался в новый район работ.

В день отъезда разыгралась непогода. Дождь перешёл в крупный град, который с силой колотил по кабине и тенту ГАЗа-66, доверху нагруженного ящиками с образцами пород и полевым снаряжением. Дорога шла по краю пропасти через горный перевал. Колеса часто пробуксовывали. На случай неожиданной эвакуации, несмотря на сильный град, мы сидели в кузове у самой кабины, откинув передний полог брезентового тента.

Я не зафиксировал момента, когда все произошло, но услышал, как натужные завывания двигателя перешли в совершенно однообразный монотонный рёв. Удивлённый, я посмотрел вниз на дорогу и увидел, что грузовик начало медленно сносить к краю обрыва. Колеса вращались с бешеной скоростью, но машина стояла на месте, страшно медленно, буквально по миллиметру продвигаясь в сторону пропасти.

«Пора прыгать», – подумал я. Предельная замедленность действия вызывала чувство уверенности. Казалось, можно было спокойно спрыгнуть из кузова на землю и несколько раз обойти сползающую с дорога машину.

Я оглянулся на попутчиков. Они сидели с окаменевшими лицами, глядя куда-то вперёд, не обращая внимания на то, что вот-вот может случиться катастрофа.

Внезапно что-то изменилось в звуке работающего мотора, появилась новая басовитая нота, и машина начала медленно отползать от края обрыва, где уже были видны почти отвесные скалы. Тут же на меня обрушился грохот ледяной небесной картечи.

Когда мы прибыли на место, выяснилось, что никто не заметил критической ситуации. Когда машину достали из пропасти, водитель тут же включил второй мост и легко вывел её на дорогу\".

Подобные примеры, подтверждающие возможность своеобразного «замедления» времени, встречаются достаточно часто.

Вот какой случай произошёл во время Отечественной войны с Фёдором Никитовичем Филатовым, проживающим в городе Балашове Саратовской области. В бою рядом с ним упал снаряд.

\"Я чётко видел (и никогда не забуду), – пишет Филатов, – как таял снег вокруг раскалённой болванки, как по стальной поверхности зазмеились огненные трещины, как медленно начали отделяться и плавно подниматься осколки. Все «это происходило бесшумно, словно в немом кино. А потом яростно взметнулся столб взрыва, рявкнуло, будто доской ударило по ушам, и я потерял сознание».

Что объединяет приведённые случаи? Во-первых, каждый раз «замедление» хода времени происходило, когда человек попадал в экстремальные ситуации. Во-вторых, замедление было не всеобщим, по каким-то причинам оно «касалось» лишь конкретного человека, образуя вокруг него что-то вроде защитного «временного кокона», капсулы. В-третьих, это явление возникало спонтанно, независимо от воли человека. Исчезновению же его, как мне показалось, способствовала резкая реакция человека – прыжок, вскрик, смех и т. д. Для продления этого состояния нужно было, кажется, лишь сохранять полное спокойствие и, не суетясь, принять меры безопасности – просто посторониться, например, от падающей со скоростью пушинки каменной глыбы…

Так в чём же причина подобных явлений? Что это за сила, которая позволяет манипулировать таким незыблемым, казалось бы, процессом, как ход времени? Вопросов, к сожалению, больше, чем ответов.

Некоторые специалисты предполагают, что организм человека способен накапливать большое количество энергии, освобождение которой в экстремальной ситуации позволяет на короткое время изменять свойства пространства-времени. Трудно сказать, так ли это. Но каждый из нас, если покопается в своих воспоминаниях, наверняка припомнит что-нибудь подобное. И это свидетельствует, по-моему, о том, что мы мало знаем и о природе времени, и о наших с ним взаимоотношениях. Мы привыкли воспринимать время механически, просто подчиняясь его потоку…

Заблудившиеся во времени.

Началась эта история в июле 1941 года под Оршей. Во время разведки боем рядового Терехова оглушило взрывом мины, пришёл в себя он уже в немецком блиндаже. Увидев вражеского пулемётчика, он сразу на него набросился. Озлобленные поступком ученного, немцы решили его расстрелять. Когда рядового Терехова повели к ближайшему лесу, неожиданно небо озарилось ослепительным светом и раздался пронзительный свист…

…Открыв глаза, советский боец обнаружил, что лежит на зелёной траве среди деревьев, а рядом без сознания – его конвоиры. Он быстро собрал их автоматы, растолкал и, приказав поднять руки вверх, повёл немцев в том направлении, где предположительно находилась его часть.

Вскоре, к изумлению Терехова, лес кончился, а на дороге он увидел приближающуюся телегу, в которой сидели старик и девочка.

«Здравствуй, отец! – поздоровался солдат, когда они подъехали совсем близко. – Наши далеко? Я тут в переделку попал, да, вишь, выкрутился, троих гадов веду».

При этих словах старик вытаращил глаза, стал неистово креститься и нечленораздельно мычать.

«Ты что, глухонемой?» – с сочувствием спросил рядовой.

На помощь пришла девочка, сообщив, что он вместе с пленными немцами находится на… Дальнем Востоке а на дворе – лето… 1948 года… И тут едва не онемел Терехов…

Энкаведисты, подозревая какую-то провокацию, тщательно изучили досье солдата и установили, что он действительно участвовал в злополучной разведке боем под Оршей и затем был занесён в список пропавших без вести. Во Владивосток были вызваны несколько бойцов из части, в которой служил Терехов. Они опознали своего сослуживца и с удивлением отметили, что за семь прошедших лет он не изменился и выглядел будто «заспиртованный». Неутомимые чекисты в одном из лагерей для военнопленных на Волге разыскали офицера из роты, в которой в 1941 году служили пленённые Тереховым солдаты вермахта. Он подтвердил их показания.

Несмотря на то, что следствие велось продолжительное время и к нему были подключены лучшие «спецы», ответить на вопрос, каким образом советский солдат вместе с тремя немцами «перенёсся» на Дальний Восток и где все четверо находились целых семь лет, так и не удалось. В конце концов, дело закрыли: немцев отправили в лагерь для пленных, а Терехову приказали крепко держать язык за зубами, что он и делал 50 с лишним лет.

Информация председателя минской группы по изучению аномальных явлений А. А. Шаммы в некоторой степени раскрывает загадку этой фантастической истории. Летом 1941 года в районе Шклова, Толочина, Орши отмечалось передвижение в небе огромного серого Диска с ободками по краям. Во время Полёта тело издавало громкие свистящие звуки, время от времени вспыхивая ярким, ослепительным светом…

Концерты из потустороннего мира.

В один прекрасный день ничего не подозревающие Ларри и Бет Денбери, живущие в Атланте (штат Джорджия) купили себе в новый дом фортепиано. Если бы они только знали, как много хлопот принесёт им эта покупка!

«Однажды ночью, – вспоминает Бет, – нас разбудила звучащая в доме музыка. И не какой-нибудь весёлый мотивчик, а „Лунная соната“ Бетховена! Да ещё в хорошем исполнении! Казалось, что играет профессионал. Мы с мужем осторожно спустились в комнату, где стояло фортепиано, но там никого не было. Крышка фортепиано была открыта, и (можете представить наше состояние) мы увидели, что клавиши нажимаются сами по себе! Внезапно музыка смолкла».

«Иногда, – признается Ларри, – во время таких ночных концертов я набираюсь смелости и иду посмотреть, что происходит. Каждый раз я жду, что увижу играющего на фортепиано призрака».

Пианиста-призрака Ларри увидеть так и не удалось, но и без того загадочное фортепиано умело напустить страху на хозяев. Во время одного из «обычных» ночных концертов супруги Денбери услышали похоронный марш. А на следующий день в соседнем доме умер человек.

«Друзья уверяют, что это просто совпадение. Если рассуждать здраво, они правы. И всё-таки мне кажется, что это было чем-то вроде предупреждения, – рассказывает Бет. – Честно говоря, мне теперь просто страшно. Я жду, что это может повториться».

Бет считает, что нужно любым способом избавиться от фортепиано, но практичный Ларри не спешит: ведь в их дом уже повадились сотни любопытных. А за любопытство можно и деньги брать.

Сохраниться навсегда.

«Неподверженность тлению» – так называют это явление, одно из самых необъяснимых и в то же время подкреплённых документальными свидетельствами.

В новейшее время самый известный пример, пожалуй, католическая святая Бернадет Субироз, которая умерла в 1879 году. Её тело эксгумировали дважды – в 1900-1919 годах, и каждый раз оно оставалось цело. Однако католический мир – не монополист в этой сфере чудес.

Индийский йог Парамаханса Йогананда умер в возрасте 52 лет в Лос-Анджелесе. В соответствии с завещанием тело йога оставалось открытым для обозрения в гробу со стеклянной крышкой в течение 20 дней. Тело не бальзамировали, но оно не подвергалось разложению и во время похорон источало таинственное благоухание.

Летом 1994 года сохранившееся тело буддийского монаха Пу Чао, который умер за 11 лет до этой даты в пещере на Тайване, привлекло тысячи паломников. Посетители осматривали монаха в пещере, расположенной по соседству с храмом, и даже могли пожать ему руку. Пу Чао совершал в пещере медитации и там же ушёл в мир иной в возрасте 93 лет. Перед смертью монах попросил послушников не выносить из пещеры его тело. Послушники обтирали труп раз в неделю мокрым куском материи. Мускулы оставались эластичными, волосы на теле продолжали расти. Послушники полагают, что Пу Чао достиг стадии «золотого тела» благодаря своим добродетелям и строгому буддийскому образу жизни – его диета состояла из листьев и дождевой воды. Нетленные тела двух других буддийских монахов – Тру Ханга (умер в 1954 году) и Чин Ена (умер в 1970 году) – хранились в чашах вкопанными в землю.

Некоторые случаи неподверженности тлению, похоже, не связаны со святостью покойников. Согласно недавнему сообщению английского агентства Рейтер, китайские учёные обнаружили труп старой женщины, который не разложился за три с половиной года. Лицо се сияло белизной в возрасте 88 лет в 1982 году. Внук рассказывает, что через 10 часов после кончины температура тела оставалась нормальной, а мускулы – мягкими. Женщина, которая всю жизнь была вегетарианкой, просила перед смертью не хоронить и не кремировать её. Поскольку два дня спустя трупное окоченение не наступило, семья решила оставить её дома. Тело женщины остаётся нетленным, несмотря на резкие колебания температуры – от зимних морозов до 34 градусов тепла летом.

«Неподверженность тлению», по-видимому, зависит и от географического положения местности. Одно из таких мест – маленький город Сан-Бернардо в Колумбии у подножия Анд. Там принято держать мёртвых в склепах на земле и помещать останки в урне лишь через пять лет после похорон. Могильщик Эдуарде Сифуэнтес заметил, что мёртвые в городе не подвержены распаду. Двенадцать «мумий», которые сохранились лучше других, находятся в пантеоне рядом с кладбищем. Больше других впечатляет тело Пруденсии Акоста. На ней тёмная шаль, шляпа, в руке она сжимает красные гвоздики.

Учёные «обследовали» мумии, но вразумительного объяснения не дали. Зато местные жители предлагают несколько версий. Указывают, например, на чистоту воды в городке, отсутствие химических добавок в пище и на то обстоятельство, что люди там едят гуатилу и балу. Гуатилу – это жёсткий темно-зелёный фрукт с шипами, который кладут в суп, а балу похож на гигантский стручок гороха. Его запекают в тесте.

Секрет вечной молодости.

Это случилось в 1961 году. 32-летняя миссис Торрестейн делала ремонт в своей квартире и, упав со стремянки, сильно ударилась головой. В бессознательном состоянии её привезли в больницу. За четыре месяца улучшений не наступило. Тогда Хелен перевели в частную клинику, где она и провела многие годы, так и не выходя из комы.

«Когда произошла трагедия, нашему сыну Чипу было всего пятнадцать лет, а дочери Тельме – восемь, – вспоминает Чарлз, муж Хелен. – Мы навещали Хелен каждую неделю, смотрели на неё и плакали. А спустя несколько лет уже потеряли всякую надежду…»

Между тем врачи обратили внимание на то, что «спящая красавица» не желает, кажется, стареть. Время для неё словно остановилось. Хелен спокойно лежала в постели и выглядела не хуже, чем в роковом 1961 году. Её дети давно выросли, сами обзавелись семьями, а Хелен совсем не менялась, оставаясь такой же стройной и молодой.

«И вдруг в феврале 1996 года нам позвонили из клиники. Хелен очнулась! – продолжает Чарльз. – Я туг же помчался к ней. Хелен была в полном сознании, выглядела совершенно нормальной, но… меня не узнала. Нам пришлось знакомиться заново – ведь она представления не имела о своей болезни и о том, сколько лет прошло. Но мне было все равно – я был счастлив!»

Вскоре Хелен выписали из клиники, и она стала привыкать к новой жизни. Конечно, это было не просто. Сейчас Чарлзу уже 70 лет, сыну 50, а дочери 43 года. И Хелен впервые за 35 лет увидела своих внуков.

«Много понадобилось времени, чтобы осмыслить все, что произошло со мной, – говорит Хелен. – Иногда бывает очень тяжело от мысли, что мои дети, по сути, старше меня. И мир за эти годы так изменился! Порой я не могу понять предназначения вещей, которые для всех остальных давно стали привычными: все эти компьютеры, видео и так далее. Доктора говорят, что мне предстоит ещё долгая жизнь. Надеюсь, она будет и счастливой – ведь у меня такие прекрасные внуки!…»

Загадка Сай Бабы.