— Как же это, братцы? — растерянно бормотал солдат Минаев. — Раз мир… А с нами-то теперь что будет? — Он попытался просунуться к Нефедову, по не смог. — С нами-то как же теперь, а, господин офицер?
— Чего тебе, старый? — наконец заметил его Нефедов. — Пошел, пошел! — И вновь засмеялся. — Господа офицеры! Государь приглашает прибыть вас в Летний сад на машкерад. Солдатам же — тр-ройной порцион водки! — Прапорщик тряхнул головой, парик, соскочив, упал в грязь, и Нефедов стал белобрысым, ушастым мальчишкой.
— Ур-ра-а! — кричали солдаты, потрясая оружием.
— Вот и все. — Царь Петр сильно потер лицо, как человек, давно не высыпавшийся и безмерно уставший.
— Да-а, — вздохнул Никита, — двадцать один годок, шутка сказать…
Разговор шел в маленьком домике-времянке в Петропавловской крепости. С худой крыши капало в глиняную крынку. В углу громоздились банки, где в спирту плавали человеческие и звериные уродцы — не успели, видно, отправить в кунст-камеру. На столе разбросаны чертежи, планы, книги, геодезические инструменты, циркули, перья.
— Обыкновенно ученики науки в семь лет оканчивают, — сказал Петр, криво усмехнувшись, — а наша школа троекратной была. Алешке моему одиннадцати не было, когда мы в первый раз под Нарву-то подступились… Он маленьким смешной был, — Петр вдруг улыбнулся, светло, грустно, ткнул себя в ямку на подбородке: — Все сюда меня целовать любил. Ты, говорил, тутко на бабушку похож. Сейчас бы ему тридцать два было.
— Многих эта война забрала, да не всех обратно отдала, — сказал Никита. — Вот и Алексей-царевич…
— Что?! — Петр резко вскинул глаза.
— Ежели б война не такая долгая, ты б его подле себя держал, воспитывал, — нерешительно продолжал Никита. — Может, и обошлось бы.
— Нет, не обошлось бы… — Лицо Петра исказила судорога, и он заговорил быстро, все более распаляясь: — Я России служу, токмо ей одной! Из тьмы — к свету! В европских народов семью взошли! А он боярский да поповский прихвостень! А ты… Ты во-ор! — И он изо всей силы хрястнул кулаком о столешницу. Стол качнулся, чертежи и инструменты полетели на пол.
Из соседней комнаты выбежала Екатерина и бросилась к Петру. Присела рядом, сорвала парик и, прижав его голову к груди, стала мягко и нежно оглаживать седоватый ежик волос. Петр дышал тяжело, с присвистом. Глаза закрылись, кулаки медленно стали разжиматься.
Никита низко поклонился императрице и попятился к выходу.
— Постой, — шепнула Екатерина. — Ты зачем все железо в Петербурге скупил и английским купцам продавать не хочешь? Они к государю жаловаться приходили.
— Матушка… — Никита прижал руки к груди. — Они ведь воры несусветные, аглицкие-то купцы. Лучше нашего железа нету, а они цену какую дали? А у себя втридорога им торгуют! Грабют, истинный бог, по миру пускают. Вот я и решился проучить ихнего брата. Заступись, матушка… Я тебе с Урала-то каких невиданных самоцветов пришлю, у ихней королевки длинноносой таких отродясь не бывало! Соболей пришлю, горностаев!
— Он тебе дворянство пожаловать хотел, — мягко улыбнулась Екатерина. — А теперь что?
— Бог с ним, с дворянством, ни к чему оно мне. Ты лучше заступись, матушка…
И вновь на складе Демидова, перед столом, топтались-переминались английские купцы.
— Ты пират, Демидофф! — нервно говорил и пыхтел трубкой англичанин. — Кровавый флибустьер! Мы привезли деньги, сколько ты назначил! — Он хлопнул в ладоши, и двое слуг внесли два кожаных кошеля с деньгами.
— Не пойдет! — резко мотнул головой Никита. — Я ж говорил вам, господа хорошие: другой день — и цена другая. Теперя в полтора раза против этого надобно.
— Это… это грабеж… — растерянно проговорил купец.
— А вы как думали! — зло захрипел Демидов, просунувшись через стол к купцам. — Вы грабили, а теперича… Теперича у нас виктория, не хотите, разом все голландцам продам!
— Теперь уже точно башку ссечет, — убежденно пробормотал Григорий.
Англичанин опять что-то говорил своим товарищам, те ахали, сокрушенно качали головами, укоризненно смотрели на Никиту.
— Хорошо, — наконец сказал главный, — я пошлю за деньгами. Через час подвезут. Прикажи открыть склады. Мы будем грузить.
— Когда деньги будут, тогда и склады открою, — отрезал Никита. — Терять нечего, все одно государь башку ссечет.
— Если бы ты был дворянин, я бы вызвал тебя на дуэль, — срывающимся голосом проговорил купец.
— А я не дворянин, — усмехнулся Демидов, — с меня и взятки гладки.
Акинфий молился в часовне на высоком берегу Чусовой, где был похоронен Пантелей и утонувшие когда-то сплавщики.
— Господи, помяну рабов твоих усопших Пантелея… Марью… Господи, прости прегрешения наши… — Акинфий замолчал, облизнул пересохшие губы, прошептал: — Надоумь меня, Пантелеша, где та жила серебряная, кою ты нашел? И кто у нас в дому змея подколодная? — Акинфий долго молчал, глядя на иконы, будто и впрямь ждал ответа. Потом перекрестился и вышел из часовни.
Приказчик Крот поджидал его у входа, держал под уздцы двух лошадей. Стемнело, и на черное небо высыпали яркие, к морозу, звезды. Акинфий поежился, застегнул полушубок. Засмотрелся на гроздья звезд.
— Почему они светют, а?
— Господь зажег, вот и светют, — отозвался Крот.
— Не, они, поди, из железа расплавленного али какой другой руды… Серебра там… Вот и светют. А почему так?
— То нам знать не дано, хозяин, — усмехнулся Крот. — Узнать бы те места рудные, кои покойный Пантелей нашел. Вот ведь человек — сам не гам и другим не дам.
Акинфий долго пристально смотрел на Крота, у того глаза вильнули в сторону.
Руки у Никиты Демидова дрожали от волнения, проклятый сапог никак не лез на ногу. В спаленке было полутемно — тусклый зимний день едва проникал в слюдяное оконце. Бурча под нос. Никита вышел из спаленки в горницу, оттуда — в прихожую, потыкался по углам, где висели шубы, шапки, крикнул:
— Малахай мой лисий где? Опять куды-то засунули, черти…
В прихожей, у мраморной лестницы, стоял прапорщик Нефедов, тот самый, что когда-то объявлял о победоносном Пиштадском мире. Возле ботфорт его натекли лужицы талой воды, с треуголки, которую прапорщик держал в руке, капало. Сверху по лестнице спускалась полуодетая Евдокия с маленьким сынишкой на руках. Откуда-то вынырнула древняя Самсоновна, другие домочадцы.
— Малахай мой где?! — уже злобно кричал Никита и вдруг схватился за сердце, осел на ступеньку. — А ну как не успеем, помрет он?..
— За такие слова на дыбу велено, — мрачно бросил прапорщик.
— Э-эх, мил человек! Дорога-то, сам знаешь, дай бог в две недели добраться!
За окном послышался перестук копыт, голоса. Вскоре грохнула парадная дверь и в прихожую ввалился весь заснеженный Акинфий. Увидев его, радостно улыбнулась Евдокия.
— Куды это ты собрался, отец? — удивился Акинфий. — Пурга на дворе.
— На кудыкину гору чертей ловить! Ты вот где шляешься?
— На Тагильском заводе был… А что стряслось-то? — Акинфий только сейчас увидел прапорщика Нефедова. — Откуда?
— Из Санкт-Петербурга, — вздохнул прапорщик. — Восемь пар лошадей насмерть загнал… Государь император занемог крепко. Велел Никиту Демидыча прямиком к себе доставить.
Старуха Самсоновна наконец отыскала в груде шуб Никитин малахай.
— Как же он занемог-то? — растерянно спрашивал Акинфий.
— Матросов на Неве спасал… Барка перевернулась, тонуть стали, а государь на своей яхте мимо шел. Возвращался с осмотра заводов, — устало рассказывал Нефедов. — А ветер в Неву большую воду нагнал. Государь увидел, что матросы тонут, и в воду. Ледяную… Почитан, часа два в воде по грудь простоял, матросов тех с рук на руки передавал. Простыл. Когда я уезжал, шибко плох был.
— Я с вами! — не дав договорить прапорщику, решился Акнифий.
— А заводы на кого оставим? — зло глянул на него Никита.
— Гори они ясным огнем, твои заводы! — непокорно рыкнул Акинфий. — Я с вами еду, и весь сказ!
— Акинфий! — всхлипнула Евдокия, прижимая сына к груди.
— Не вон, нe вой, не одна остаешься. Через месяц вернемся. За приказчиками поглядывай!
Они тряслись в возке, молчали, думая об одном и том же — о тяжкой болезни Петра.
— Нет, ну что ему эти матросы, а? — вдруг прихлопнул себя по колену Акинфий. — А теперь помрет — государство осиротеет!
— Он тогда не об государстве думал, — глухо ответил Никита. — Ты тогда на Чусовой железо спасать бросился, а государь — людей.
— Так ты же сам… — задохнулся от гнева Акинфий, — са-ам мне говорил: делан не то, что сердце велит, а что голова приказывает. Али забыл?
— Не всегда, стало быть, так-то делать надоть, — тяжело вздохнул Никита. — Век живи, век учись, Акишка.
Прапорщик Нефедов похрапывал, забившись в угол возка.
…Москву проезжали ночью. Проплыла мимо заиндевелая кремлевская степа. Колокольня Ивана Великого обозначилась в снежной круговерти.
— Эй! — окликнул Никита будочника с древней алебардой. — Что государь, не слыхал?
— Ась? — Тот выпростал из поднятого воротника бородатую рожу.
— Государь, говорю, жив? Не слыхал?
— Как не слыхать! Слыхал… — прогудел будочник, опять уходя головой в воротник. — Грабют нынче господ проезжающих, оченно даже проворно грабют. И режут. А они кричат. Очень даже слыхать…
— Тьфу ты, глухая тетеря! Пошел! — крикнул Никита и захлопнул дверцу возка.
По-зимнему низкое, полуденное солнце. Грохнула в глубине крепости пушка. Унтер Минаев стоял на часах подле домика. В комнате, в солнечном квадрате, ему был хорошо виден светлейший князь Меншиков, что сидел за столом императора и просматривал бумаги, а просмотрев, небрежно бросал их на пол.
Демидовский возок култыхался на обледенелых колдобинах зимней дороги. Прапорщик Нефедов безмятежно спал. Глаза старика Демидова заволакивали слезы, он то и дело сморкался в платок, вздыхал, ворочался. Акинфий сидел неподвижно и остановившимися глазами смотрел в пространство.
— Сердце чтой-то колет и колет, — вдруг сказал Никита. — Слышь, Акинфий, ежели помру, все тебе останется. Гришка пущай в Туле верховодит, а ты на Урале хозяином будь.
— Что это ты помирать собрался?
— Когда она с косой грянет, никому не ведомо. Так уж лучше загодя приготовиться. И запомни: дело не дроби, оно в одних руках должно быть.
И вновь надолго замолчали.
Вечерело. Крупная ворона, покружив над домиком, опустилась на сугроб напротив Минаева и принялась ходить взад-вперед, оставляя путанные крестики следов.
В домике горело множество свечей. На полу громоздились горы бумаг, а Меншиков все сбрасывал новые — искал нужную м никак не мог отыскать.
Ворона вдруг испуганно скакнула в сторону, взмахнула крыльями и полетела низко. Минаев оглянулся. По глубокому снегу шла женщина. Черный плащ вороным крылом стелился за ней по синим сугробам…
…Окошко в домике быстро темнело — Александр Данилович задувал свечки одну за другой. Затем вышел наружу, зябко кутаясь в соболью шубу, и нос к носу столкнулся с Екатериной в черном плаще.
— Та-ак… — с угрозой протянула она. — Майн либер киндер Саша…
— Чего «либер киндер»? — нахмурился Меншиков. — Для тебя искал-то, государыня.
— Да, да, для меня, — усмехаясь, покивала Екатерина. — Верно Петруша говаривал, что Меншиков в беззаконии зачат и в плутовстве скончает живот свой.
— Все под богом ходим, — устало сказал Меншиков. — И ты, Катя, тоже.
— Что? — Она надменно вскинула голову. — Я пока императрица, пес!
— То-то и оно, что пока… — огрызнулся Меншиков. — Кто государство наследует? Ась? Ведь наш-то… уже как дитя малое — не говорит ничего. И писать не может. Искал вот в бумагах…
— Надеялся? — со значением спросила императрица.
— Это уж мое дело.
— Не обижайся, Данилыч, — Екатерина примирительно тронула его за рукав, — Я тоже везде искала и… тоже не нашла.
— Вижу, — вздохнул Меншиков. — Кабы нашла, сюда не прибежала.
— Что ж теперь будет, кто наследует империю Российскую?
— Поди знай… — Меншиков пропустил Екатерину вперед на тропку в сугробах, пошел следом. Только тут он заметил стоящего на часах унтера Минаева, буркнул:
— Стой, орясина, смену пришлю.
Минаев не мигая смотрел, как стлался за императрицей черный плащ, как спешил за ней первый сановник империи.
…Ночью замело. Повалил густой снег. Замел дорожку к домику Петра. Унтер Минаев щурился, встряхивался, продолжая стоять на часах.
Возок мчал по замерзшей Неве. За лесом, справа, проплыл шпиль Петропавловской крепости. Дорога петляла недалеко от домика, почти скрытого снегом.
— Постой! — Никита указал прапорщику Нефедову на домик: — Тут мы с государем-то последний раз и беседовали…
Когда они, увязая по пояс, подошли к домику, то увидели до бровей засыпанного снегом замерзшего унтера Минаева, опиравшегося на ружье.
— Конец… нету государя… — уронил Никита и бессильно осел на снег рядом с мертвым унтером. — Был бы жив, солдата б евойного не забыли…
Акинфий и прапорщик Нефедов стояли молча, опустив головы.
— Видать, и мне недолго осталось… — пробормотал Никита.
ПЕТР ПЕРВЫЙ УМЕР 28 ЯНВАРЯ 1725 ГОДА, НЕ НАЗНАЧИВ СЕБЕ ПРЕЕМНИКА. НИКИТА ДЕМИДОВ ПЕРЕЖИЛ СВОЕГО ИМПЕРАТОРА И ДРУГА ВСЕГО НА НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ. В ГОД РАЗГРОМА ПОД НАРВОЙ В РУССКОЙ АРМИИ БЫЛО ВСЕГО 254 ПУШКИ. В ГОД СМЕРТИ ПЕТРА РУССКАЯ АРТИЛЛЕРИЯ, НЕ СЧИТАЯ ФЛОТА, НАСЧИТЫВАЛА 16 000 ОРУДИЙ, И БОЛЬШЕ ПОЛОВИНЫ ИЗ НИХ— УРАЛЬСКИХ ЗАВОДОВ.
Полуденное солнце жарило вовсю. Пыль и копоть заводов ощущалась даже здесь, на Тульском кладбище. Большая толпа купцов и оружейников теснилась вокруг могилы Никиты Демидова. Впереди братья Акинфий и Григорий. На большой чугунной доске, водруженной на могиле, надпись: «Никита Демидов Антуфьев. Наименовался чином до 1701 года — кузнец, оружейного дела мастер. И в этом чине был пятьдесят один год. Пожалован именным указом в комиссары. Был в том чине до дня смерти».
— Надо было про пожалованное дворянство упомянуть, — вполголоса сказал Григорий.
— Ни к чему, — хмуро отозвался Акинфий, — отец сам не велел.
— Погостишь в отчем доме-то али как? — глянул на него Григорий.
— Недосуг мне гостить, на Урале дел невпроворот… — Увидев, каким обиженным сделалось лицо брата, Акинфий улыбнулся и положил ему руку на плечо.
ВЛАСТЬ
ПОСЛЕ СМЕРТИ ПЕТРА ПЕРВОГО НА РУССКИЙ ПРЕСТОЛ ВЗОШЛА ЕКАТЕРИНА. ПОСЛЕ ЕЕ СМЕРТИ ИМПЕРАТОРОМ СТАЛ ДЕВЯТИЛЕТНИЙ ПЕТР, СЫН КАЗНЕННОГО ЦАРЕВИЧА АЛЕКСЕЯ.
Одинокий возок катил по бесконечным российским просторам, переваливаясь на ухабах, покрывался дорожной пылью, чернел под дождем. Двое конных гвардейцев сопровождали его. А в возке — бывший первый сановник империи Петра, светлейшим князь Ижорский Александр Данилович Меншиков с малолетним сыном и двумя дочерьми. Князь сильно постарел за эти несчастливые для него годы.
На столе в кабинете Акинфия Никитича Демидова стоял макет каменной башни, окруженной высокими кирпичными стенами. Акинфий внимательно разглядывал его. Зодчий Ефим Корнеев и двое бородатых каменщиков переминались у стола.
— Стены будем класть в полтора аршина, — говорил Корнеев, — и втрое больше обычного. Потому как в том месте много подземельной воды.
— Ты в ней силу уральскую покажи. Нашу, железную! И чтоб я с нее весь Невьянск видеть мог.
— Уж и не знаю, как на вас угодить, Акинфий Никитич.
— Угождать не след, делать с талантом надо! — прищурился Акинфий.
Дверь в кабинет приоткрылась, заглянул приказчик Крот:
— Гости пожаловали, Акинфий Никитич.
Во дворе дома Демидовых, у распахнутых ворот конюшни, стоял грязный возок и рядом с ним — опальный князь Меншиков с детьми. Позади два гвардейца держали под уздцы лошадей. Камзол на Меншикове сильно поношен, черную треуголку держал в руке, выражение лица конфузливое, растерянное.
— Князь, дорогой… какими судьбами? — Акинфий сбежал с крыльца, стиснул Меншикова сильными руками.
…Потом они сидели в столовой и два лакея подавали блюда, меняли серебряные приборы, наполняли кубки, а затем вновь неподвижно застывали у дверей. Евдокия держала на коленях трехлетнего сына. Рядом с отцом восседал тринадцатилетний первенец Прокопий.
Акинфий взглянул на жену, и Евдокия, а за ней тут же и Прокопий поднялись. Как по команде, встали дочери и сын Меншикова. Вышли.
— Э-эх, время-времечко, — вздохнул Акинфий, разливая водку в кубки. — Седые мы с тобой уже, князь.
— Нда-а, годы катятся, аки камни с горы, — горестно покачал головой Меншиков. — Кто я был и кто теперь есмь? Свои крепости имел…
— С моими пушками, — улыбнувшись, пошутил Акинфий и выпил.
— Орденов — не знал уж куда вешать. И ведь все заслуженное! Великий Петр Лексеич старания мои отмечал. И на тебе! В Сибирь сослали, как варнака какого… Жену в дороге схоронил. Не перенесла унижении. — Меншиков трубно высморкался в платок, вытер повлажневшие глаза. — Вот какова на Руси благодарность за труды ревностные! Придет новый монарх и тебя за твои старания — в морду. Так-то, Демидыч, на ус мотай. Уж коли меня смяли, тебя и подавно раздавят.
— Тебя смяли, это верно… — раздумчиво проговорил Акинфий и вдруг спросил в упор: — А кто ты такой был-то?
— Как кто? — опешил Меншиков. — Я — правая рука императора был. Второй человек в государстве!
— А чего полезного ты для государства сделал? Казну обворовывал? Взятки брал? Ордена себе вешал? — Акинфий спрашивал спокойно, даже с некоторой ласковостью в голосе, но злая усмешка кривила губы.
— Да ты что-о, сучий хвост! — придушенно выкрикнул Меншиков и грохнул кулаком по столешнице. — Ты с кем разговариваешь?
— Ты охолонись маленько, Александр Данилыч, охолонись, — ласково продолжал Акинфий. — Подумай лучше, с кем разговариваешь. У меня двадцать заводов, Данилыч. Нынче вот двадцать первый закладывать буду. Я — хозяин на Урале. А ты кто? Меня сомнут, в России железа не будет! Пушек не будет! Якорей! Моим железом со всей Европой торгуют! — Акинфий тяжело задышал, сжал кулаки. — А тебя вон смяли, и никому от этого не холодно, не жарко. Доходное место освободилось, другой на ем теперича воровать будет.
Сломленный судьбой властелин не отвечал, сидел, сгорбившись. Акинфий одним махом опорожнил кубок, спросил:
— Куда путь-то держишь, Данилыч?
— В Березов… — не сразу отозвался Меншиков. — Сослали навечно.
— Ты того… не обессудь за слова злые, — вздохнул Акинфий. — Чего заслужил, то и получил. Нешто деньгами тебе помочь? По старой дружбе.
— Не надо, — Меншиков резко поднялся, взглянул с ненавистью. — Прощай, Акинфий Демидов. Дай бог больше не видеться!
— Так и думал, что откажешься, — улыбнулся Акинфий. — Что ж, дай бог не видеться…
ПОСЛЕ СМЕРТИ ПЕТРА И НА ПРЕСТОЛ ВСТУПИЛА АННА ИОАНОВНА. НАСТУПИЛИ ГУБИТЕЛЬНЫЕ ВРЕМЕНА БИРОНА.
Под вечер Акинфий наблюдал, как каменщики возводили стены башни. Работа спорилась. Прозвонили колокола в церкви. Из завода шли закопченные кузнецы, плавильщики, горновые. Проходя мимо Акинфня, торопливо снимали шапки, кланялись. Вдруг истошный крик послышался издали:
— Хозяи-и-ин!
Вдоль заводского пруда, мимо баб, полоскавших на берегу белье, карьером летел приказчик Крот. Перемахнул через плотину и прямиком к Акинфию. Глаза у него выпучены, рот перекошен от крика:
— Хозяин! Нашли место! Пантелеевское место нашли!
— Ты что разорался на всю округу, дубина?! — рявкнул на него Акинфий.
— Нашли место… — задыхаясь, бормотал Крот, — жилу серебряную и пометки Пантелеевские. Ох, и богатая жила, хозяии-ин!
— Кто нашел?
— Углежог. Платошкой кличут. Лес под уголь валил и наткнулся.
— Он никому про жилу не сказывал?
— Да вроде, никому… Правду сказать, там неподалеку еще углежоги работали… — раздумывая, отвечал Крот.
— Н-ну-у, хорошо-о… — Акинфий вытер мокрый лоб, огляделся по сторонам. — За добрую весть сто рублей тебе жалую, Крот.
— Премного благодарствую, хозяин.
— А вечером ко мне того углежога приведи. Или ист, я сам к нему наведаюсь. Где живет, знаешь?
Поздним вечером Акинфий в сопровождении Крота направлялся к жилищу углежога Платона. Шли узкими улочками. По обе стороны — покосившиеся, ветхие хибары с подслеповатыми оконцами. Свиньи нежились в лужах, бродили козы.
Крот толкнул скрипучую дверь.
— Хозяин дома?
В глубине потрескивала лучина, воткнутая в стену рядом с иконой. Деревянная люлька на веревках подвешена к потолку. Нещадно дымила печь.
Когда гости вошли, с лежанки растерянно поднялась, кутаясь в драный платок, Марья. Акинфий долго, не веря своим глазам, приглядывался к ней — постаревшей, с глубокими, печальными глазами.
— Марья… — шепотом спросил Акинфий, и ужас охватил его. — Это ты, Марья?
— Я… Здравствуйте, Акинфий Никитич…
Крот с удивлением смотрел то на хозяина, то на Марью. Акинфий обессиленно прислонился к стене.
— Ну-к, Крот, выйди, — негромко приказал он.
Приказчик молча повиновался. На пороге обернулся.
— Марья… — Акинфий шагнул к ней, будто слепой, протянув вперед руки. — Марьюшка… Как же это, господи!
Они обнялись и долго стояли неподвижно, боясь шевельнуться.
— Давно ты здесь? — шепотом спросил Акинфий.
— Дочке уже шесть годов минуло…
— Что ж не объявилась, не показалась?
— Зачем? Чтоб твоя Евдокия меня опять отравой опоила?
— Ох, Марья, Марья… — простонал Акинфий. — Что ж за жизнь такая подлая?
— То не жизнь, Акинфушка, то — люди… На беду мы с тобой встренулись, чует сердце…
Акинфий запустил руку в карман, достал пригоршню серебра, стал совать Марье. Монеты падали на пол, позванивали. Марья стояла, не шевелясь.
Вильгельм де Геннин прибыл в Невьянск ранним утром. Из кареты следом за ним выбрался и бывший поручик Преображенского полка Василий Татищев.
— Вот, Акинфий Никитич, это его превосходительство Василин Татищев, — улыбнулся до Геннин. — Будет тут начальником от бергколлегии.
— Ну что ж, — усмехнулся Акинфий. — Прошу отобедать. Стол давно накрыт.
— Нет, нет, Акинфий Никитич, сперва показывай свои владения.
— Воля ваша, Вильгельм Иваныч…
…Они обошли завод, кузни, осмотрели две домны. Повсюду видели они изможденных людей в лохмотьях — впалые щеки, провалившиеся глаза, пот от непосильной работы. И повсюду прогуливались здоровенные, мордастые парни в заломленных на затылок шапках, с нагайками в руках.
В горной избе де Геннин остановился возле целой связки плетей, висевших на стене, покачал головой:
— И много ты ими пользуешься, Акинфий Никитич?
— В меру. Без строгости в нашем деле нельзя.
…Спустились в шахту. Согнувшись, пробирались по узкому штреку, каменистые своды нависали над головой. Где-то громко журчала вода, слышался звон железа, удары кайла. Надсмотрщик с фонарем завел их в забой — в тесной нише при чадящем свете коптилок били кайлом породу несколько человек, ноги у всех в кандалах. Другие на тачках отвозили руду.
Татищев присел на тачку, спросил у изможденного парня:
— Ну… и как тут работается?
— А вы у хозяина спросите. Ему видное, — с хрипом ответил тот.
Мимо, поскрипывая тачками, согнувшись в три погибели, проходили рудокопы, искоса поглядывая на господ.
— Нет, ваша милость, Василий Никитич, — говорил Акинфий за обедом Татищеву, — я сам простым кузнецом был и что такое тяжелая работа, знаю. И лупцевал меня отец чуть не каждый день. Только на пользу сие учение пошло.
— Стало быть, ты хочешь меня уверить, что человек без плетей работать не будет, — усмехнулся Татищев.
— Я не зверь, я человек, — угрюмо ответил Акинфий. — Иной раз от жалости сердце болит нестерпимо. Но в пашем деле не как сердце велит поступать надобно, а как голова приказывает.
— По закону надобно, Акинфий Никитич, дорогой, — сказал Татищев. — По закону. Без жестокосердия.
— Значица, я выхожу жестокосерд! — тяжело задышал Акинфий. — Что цепи надел и плетьми секу! Хорошо, я зверь, а ты, генерал, — ангел! Может, ты заместо них в рудник пойдешь? Кайлом махать да руду на тачке таскать. Не-ет, генерал, ты не пойдешь! Да и кто ж туда по своей охоте идти согласится? Стало быть, ядер не будет, пушек, других надобностей. И как же тогда быть?
— Конь тяжелый воз потянет, ежли его кормить и беречь. Так и с работным людом надобно. — Де Геннин с удовольствием выпил вина.
— Да-а… — помолчав, вздохнул Татищев. — Что Демидову законы, когда ему судьи знакомы.
— Это ты про что?
— А вот про что. У тебя сейчас двадцать заводов, а подать в казну платишь такую ж, как у тебя дюжина заводов была. Себя государственным человеком мнишь, а казне не додаешь.
— Кому те деньги идут? — спросил Акинфий, устало закрыв лицо руками.
— Что значит — кому? — удивился Татищев. — Доходы казны распределяются согласно государственной надобности
— Кому идут деньги? — упрямо повторил Акинфий.
— Не понимаю тебя, — нахмурился Татищев.
Акинфий вскочил, с грохотом отодвинул тяжелый стул. Вышел и тотчас вернулся с кожаным портфелем. Рванул ворот, выпростал гайтан с крестом и ключиком.
— Вы в Питербурхе думаете, мы навроде медведей, окромя лесов, ни хрена не знаем, — бормотал Акинфий, отпирая портфель. — Не… Нас тоже не в дровах нашли…
Вынув нужную бумагу и далеко отставив от себя, пробежал глазами:
— Слушай, что казна истратила за летошний год… На строительство Питербурха 256 313 рубликов, на содержание двора матушкиного 2 мильона 500 тыщ. Но матушка-то ладно, бог ей судья… Слушан дало: артиллерия российская — 370 тыщ, а конюшни светлейшего герцога Бирона — мильон с тремя рублями. Это так?
— Это не твое дело, — не скрывая недовольства, сказал Татищев. — Твое дело исправно платить подать.
— Ага, — кивнул Акинфий. — А лошадки немецкие мои денюжки на дерьмо переводить будут? Нет, генерал, я уж лучше двадцать первый завод поставлю. — Не выдержал, сложил кукиш, сунул Татищеву: — Вот конюху немецкому!
— Остерегись, Демидов. — Татищев встал. — Я дворянин и я присягал…
— И я дворянин, — поднялся Акинфий. — Мне Петр Великий сие звание даровал! И я россиянин!
А башню все строили. Росли степы. Акинфий взобрался по лесам на верхнюю площадку. Отсюда открывалась далекая панорама на весь Невьянск, на заводы, пруды, нагромождение черных домишек, на серебряную гладь воды с парусными лодками.
Акинфий вдохнул полной грудью, улыбнулся. Следом на площадку, пыхтя, взобрался зодчий Ефим Корнеев.
— Тута две малых мортиры поставить надобно, — глянул на него Акинфий. — Ядер горку да пороху положить…
— Пошто, Акинфий Никитич? — удивился зодчий. — По ком палить?
— Было бы чем палить, Корнеич, а по ком — завсегда сыщется.
…В камере под башней был сооружен сыродутный горн с клинчатыми мехами. Там трудились трое мастеровых.
Когда зашел Акинфий, они вытаскивали из горна крипу отлитого металла.
— Гляди, хозяин, — улыбаясь и утирая мокрое бородатое лицо, проговорил мастеровой Иван Детушкин. Он ловко подхватил полупудовую крипу железными щипцами, сунул в бочку с водой. С шипением поднялось облако пара. Через секунду Акинфий держал в руках кусок серебристого металла, ощупывал его, ковырял ногтем.
ПЛАВИЛЬНЫХ ДЕЛ МАСТЕР ИВАН ДЕТУШКИН. ПОТОМКИ: ВНУК СЕРГЕЙ НИКОДИМОВИЧ — ТОЖЕ ПЛАВИЛЬНЫХ ДЕЛ МАСТЕР; ПРАВНУК ИГНАТ САВВИЧ — ГОРНОВОЙ НА ВЕРХ-ИСЕТСКОМ МЕТАЛЛУРГИЧЕСКОМ ЗАВОДЕ, ЧЛЕН РСДРП С 1903 ГОДА, ПОГИБ В 1919 В БОЯХ С КОЛЧАКОМ; ПРАПРАВНУК МИХАИЛ СЕРГЕЕВИЧ ДЕТУШКИН — СОВЕТСКИЙ УЧЕНЫЙ-АТОМЩИК.
— Чистое серебро, хозяин, — гудел Детушкин. — Без примесей. Хоть рубли отливай!
— Тихо, Детушкин, — Акинфий вскинул на него лихорадочно заблестевшие глаза, — про рублики никому ни полслова. Руду мы эту вам сюда по ночам доставлять будем, и уголь також, и припас съестной. А платить я вам чистым серебром буду.
Трое мастеровых молчали, соображали. Страх медленно закрадывался в души. Акинфий бросил слиток на каменный пол, раздался мелодичный звон. Подмигнув мастеровым, хозяин вышел, старательно прикрыв за собой окованную железом дверь. За дверью стоял чубатый стражник с саблей и пистолетом за поясом.
На столе Акинфня лежала громадная карта-чертеж Урала и ближних мест. Вокруг стола сгрудились бородатые мастера.
— Думка у меня такая, господа мастера. До зимы заложить еще четыре завода: Кыштымский, Уткинский, Иргинский и Верх-Исетский. Окромя того, рудознатцы мои нашли богатые медные жилы в краях Алтайских.
— Вон куды добрался Демидов! — присвистнув, сказал мастер Гудилин,
— Дай срок, мы во все пределы распространимся! Была б охота к делу сему.
При этих словах Акинфий покосился в сторону сына. Прокопий сидел в стороне и явно скучал. Был он статен и красив с виду, в дорогом атласном кафтане с брильянтовыми пуговицами. Дорогие перстни сверкали на холеных руках.
— А на молотовых фабриках, — гудящим басом сказал Гудилин, — горн будем класть восемь аршин в длину и в ширину четыре аршина.
— Десять длина надо и шесть — ширина, — на ломаном русском языке возразил высокий рыжий швед с трубочкой в зубах.
— Эх, хватил! — обиделся Гудилин. — Отродясь таких больших не строили! В твоей Чухляндии строили?
— В моя Швеция нет, а сдесь надо.
УЛАФ СТРЕНБЕРГ, АРТИЛЛЕРИСТ, УНТЕР-ОФИЦЕР ШВЕДСКОЙ КОРОЛЕВСКОЙ АРМИИ. ПОСЛЕ ПЛЕНА ОСТАЛСЯ НАВСЕГДА В РОССИИ. ПОТОМКИ: ВИКТОР УЛАФОВИЧ СТРЕНБЕРГ, УПРАВЛЯЮЩИЙ ЗАВОДАМИ; ПРАВНУК ИВАН ИВАНОВИЧ СТРЕНБЕРГ, ГЕНЕРАЛ ОТ АРТИЛЛЕРИИ, ПОГИБ В
ПЕРВУЮ МИРОВУЮ ВОИНУ В ГАЛИЦИИ; ПРАПРАВНУК ВЛАДИМИР АФАНАСЬЕВИЧ СТРЕНБЕРГ, СОВЕТСКИЙ УЧЕНЫЙ В ОБЛАСТИ МЕТАЛЛОГЕНИИ.
— Видал, у него в Швеции нету, а здесь он хочет! — хлопнул себя по коленям Гудилин.
— Надо думат вперед. Сколько железа будет дафать завод сегодня, а сколько зафтра, — пыхтя трубкой, невозмутимо отвечал Стренберг. — Кажется, так учил император Петр?
Акинфий задумался.
— И что это за земля такая — Швеция, — задиристо бубнил Гудилин. — Все командовать норовят.
— Швеция — ошен хороший земля, — простодушно улыбнулся Стренберг.
— Вот и вали туда! Поди, соскучился по родине-то?
— Здесь мой родина, — качнул головой швед. — Россия…
— Фу ты, ну ты! А Швеция как же?
— И Швеция родина. У меня теперь два родина, я ошен богатый…
— У нашего Емели семь пятниц на неделе! — хмыкнул Гудилин.
Бородатые мастера слушали перепалку, улыбались.
— Стренберг дело говорит, — сказал Акинфий. — Затея сия вдвое дороже станет, зато опосля фабрику перестраивать не придется.
Сыну Прокопию окончательно надоели эти скучные разговоры, и он, поднявшись, направился к двери.
— Ты куды, Прокопий? — недовольно глянул на него Акинфий.
— В дорогу собраться, батюшка, — зевнул сын. — Завтрева в Питербурх выезжать спозаранку.
Акинфий помрачнел, отвернулся. Прокопий вышел.
— Не шибко сынок-то к нашему делу радеет, — сочувственно вздохнул мастер Гудилин.
Ранним осенним утром Акинфий и Евдокия провожали сына в Санкт-Петербург. Они стояли у кареты, запряженной четверкой сытых коней. Кучер уже восседал на козлах.
— Веди себя пристойно, — напутствовал Акинфий. — Без меры не бражничай, учись наукам прилежно… Ну, дай обниму тебя, — он прижал сына к груди, шепнул: — Вести об себе почаще присылай, а то мать шибко тоскует.
— Ладно… — нехотя обронил Прокопии и подошел к матери.
Дворовая челядь стояла поодаль, умилялась барскому прощанию. Приказчик Крот поигрывал нагайкой, улыбался чему-то.