Геринг приехал в точно назначенное время. Его внушительный живот, который обычно скрадывал мундир, теперь, в гражданской одежде, особенно выделялся. Лицо Геринга выражало неукротимую веру в себя и то дело, которому он себя посвятил, веру, ломающую любые преграды. Не глядя ни на кого, не проронив ни слова, Геринг большими шагами проследовал через несколько залов. В последнем его ждал маршал. Двери за ними закрылись. Когда встреча закончилась – а длилась она недолго, – Геринг снова молча прошел через залы дворца, сел в машину и уехал. Казалось, он был на редкость суровым и неразговорчивым наци, хотя через несколько лет, выступая на огромном митинге в Вене, после присоединения Австрии к Германскому рейху, этот пузатый человек будет на протяжении двух часов держать в напряжении пятнадцатитысячную толпу. Его голос не ослабеет ни на минуту, а доведенная до исступления толпа охрипнет от постоянных возгласов: «Зиг хайль!»…

Пилсудский медленно, понуро опустив голову, прошел в вестибюль дворца. Взгляд его был задумчив. То ли маршал переживал историческую встречу, то ли пребывал в растерянности от того, что понял: визит Геринга не сулил Польше ничего хорошего, по крайней мере, определенного. Вероятно, поэтому Юзеф Пилсудский и решил поговорить с Мессингом, он во что бы то ни стало желал выяснить, что ожидает его страну.

– Вы уверены, что Гитлер двинет войска на Восток? – Пилсудский без промедления приступил к интересующему его вопросу. – Скажите, очень прошу вас, сколько времени Бог отпустил полякам до их порабощения?! – взмолился он, и Мессинга удивила истинная боль за судьбу своего народа, прозвучавшая в голосе маршала. – Почему вы молчите? – удивился Пилсудский и недовольно наморщил лоб.

– Я не знаю… Я не могу назвать точное время, – растерянно вымолвил Мессинг, – я даже не уверен, что это знает сам Гитлер… Ситуация может измениться, но не очень скоро.

– Вы правы! – неожиданно похвалил Мессинга Пилсудский. – Гитлер пока еще проектирует новые танки, мощные орудия. Его наступление может задержаться на годы. Значит, я не успею сразиться с немцами, когда они нападут на мою несчастную родину. Я болен, – вдруг признался Мессингу маршал, – я очень болен, больше чем считают мои доктора.

– Да, вы не очень здоровы, – заметил Мессинг, обнаруживший у Пилсудского рак желудка. – Я могу определить состояние здоровья человека, но не могу его вылечить. К сожалению… Извините…

– Нечего извиняться, – улыбнулся Пилсудский и погладил усы. – Вы – смелый человек! Говорить человеку горькую правду позволит себе не каждый! Даже врач, – грустно произнес Пилсудский. И, помолчав, продолжил: – Когда я был молод и горяч… – Он вынул из портфеля папку и раскрыл ее. – Вот, послушайте донесение на меня: «Студент Юзеф Пилсудский своим поведением обратил на себя внимание инспекции, а за участие в беспорядках 18 и 19 февраля 1886 года и решением Правления Университета, утвержденным куратором округа, был посажен в карцер, получил выговор и предупреждение, что если будет замечено, что он ведет себя вопреки действующим предписаниям, то будет безоговорочно исключен из университета». Вы знаете, почему я храню этот документ? Завтра ему исполняется полвека! – воскликнул Пилсудский, и в его глазах вспыхнул огонек молодости.

– Выходит, завтра исполняется полвека вашей борьбы, вашей работы. По этому случаю не грешно было бы провести торжества в Польше! – предложил Мессинг.

– Еще чего, ни в коем случае! – возразил Пилсудский. – Кстати, пятьдесят лет мне исполнилось в Магдебургской тюрьме. А через год я уже был Начальником Польши. Полвека… Полвека собачьей жизни. Хотя… Хотя… были и свои радости. – Лицо Пилсудского, казалось, помолодело. – Я кое-что сделал для Польши. Меня забудут, потом вспомнят, затем снова забудут, затем снова вспомнят, но уже навсегда, когда я войду в учебники истории.

– Подобное нередко происходит с людьми вашей судьбы, – согласился Мессинг, – и я предсказываю, что вас не забудут.

– Вы льстите мне, – покраснел Пилсудский.

Мессинг опустил голову:

– Я говорю то, что вижу.

– Спасибо! – Пилсудский встал со стула, набросил на голову капюшон и направился к двери.

2 апреля 1935 года Пилсудский встречался с министром иностранных дел Англии Антони Иденом. Мессинг волновался. Ему показалось, что здоровье маршала резко ухудшилось, и успокоился он лишь тогда, когда после окончания визита Начальник Польши сказал: «Да, да, после завершения переговоров с англичанами всегда чувствуешь себя очень приятно»…



Пилсудский не подозревал, что Мессинг с помощью отпущенных природой качеств наблюдал за трагической концовкой его романа с молодым врачом Евгенией Левицкой. Пилсудский познакомился с ней в Друскининкае, удивительном курортном месте, напоенном ароматами соснового леса. Левицкая создала в этом литовском городке оздоровительный центр – центр лечения солнцем, целебным воздухом и движением. Соорудила здесь пляж, бассейн, площадку для волейбола, корты… Маршал в это время отстаивал в борьбе свою власть, но насыщенный политическими событиями сентябрь провел не в столице, а в курортном городке у Немана. Приехал сюда, как и годом раньше, без жены и детей. Под влиянием Левицкой задумал создание государственных заведений, которые занимались бы физическим воспитанием молодежи, и позднее осуществил эту идею.

Совместное путешествие с Евгенией на Мадейру стало переломным в их знакомстве, перешедшем в бурную любовь. Однако развязка их двухлетнего романа оказалась трагической. Левицкая вдруг решила покинуть остров раньше намеченного времени и одна вернулась в Варшаву. Вскоре в тяжелом состоянии, с признаками острого отравления, ее отправили в больницу, где через два дня она скончалась, не приходя в сознание. Падкая на сенсации столица буквально бурлила от сплетен. Официально обстоятельства смерти не были выяснены. Ходили слухи о случайном отравлении, самоубийстве и об убийстве. В любом случае смерть доктора Левицкой считалась странной. Она была вхожа к маршалу, и через нее до Пилсудского могла дойти небезопасная для оппозиции информация.

Пилсудский появился в костеле перед началом траурной церемонии. Посидел в сторонке, в последних рядах и уехал, не поднимая глаз на окружающих. Он не заметил обращенный к нему взгляд Мессинга, горящий желанием сказать: «Ее убили! Ее убили!»

Во время последней встречи с Пилсудским Мессинг не обмолвился ни словом о трагической судьбе Евгении, зная, что маршал переживает ее утрату до сих пор, находясь уже в преклонном возрасте и будучи тяжело больным. Встреча была полуофициальной, о ней проведали журналисты и просто не могли не знать сталинские чекисты. Позднее, когда Мессинг окажется в Советском Союзе, Сталин поинтересуется, о чем с ним говорил Пилсудский.

– Ни о чем особенном, – честно признался Мессинг, – о своих интимных вопросах.

Поскольку беседа не касалась политики, Сталин не настаивал на раскрытии ее содержания…

День 5 ноября 1934 года ничем не отличался от других ноябрьских дней в Польше. Был умеренно холодным, без дождя.

– Паршивое время, – заметил Пилсудский своему врачу. – Для меня самые плохие месяцы – это ноябрь и март.

Маршал оделся и перешел из спальни в кабинет, где его ожидал Вольф Мессинг. Он приблизился к ясновидящему и обнял его за плечи.

– Я слышал о ваших гастролях за границей. Вы всюду достойно представляли Польшу. Я издам указ с благодарностью вам за это. Издам. Постараюсь успеть. Сейчас меня волнует военный парад 11 ноября. Я понимаю, что жизнь не вечна, – улыбнулся он. – Признаюсь, боюсь опростоволоситься на военном параде, последнем в моей жизни. Я не верю своим врачам. Скажите, выдержу ли я парад, и не сидя в кресле, а стоя навытяжку перед своими воинами.

– Выдержите, – как мог увереннее произнес Мессинг, стараясь передать свою энергию старику в военной форме. – Только не курите.

– Слушаюсь, – неожиданно согласился маршал. – Один из журналистов сказал, что «история унесет меня на своих крыльях». Леший с нею. Пусть унесет, но только после военного парада…

Пилсудский величаво стоял на трибуне, а перед ним текла река войск Варшавского гарнизона. Менее чем через год он умер, так и не успев издать указ о заслугах Мессинга перед Польшей.

Наци № 1, Ганусен и Вольф Мессинг

Два талантливых телепата выбрали разные пути в жизни. Мессинг – путь познания и совершенства своих способностей, Ганусен – использование их в корыстных целях, ради завоевания власти, влияния на самого Гитлера, наци № 1.

Познакомились они в 1931 году перед выступлением Ганусена, которому Мессинг дал в своих мемуарах лестную характеристику, но, наверное, не мог не отметить отрицательных черт его натуры, не должных сопутствовать столь редкому таланту: «Работал Ганусен интересно: у него были несомненные способности телепата. Но, чтобы они развернулись в полную меру, ему нужен был душевный подъем, взвинченность сил и восторг публики. Я это знаю по себе: когда аудитория завоевана, работать становится значительно легче».

Как пишет Мессинг, Ганусен прибегал для этого к нечестному приему – первые два номера исполнял с подставными людьми: «Едва он (Ганусен. – В. С.) вышел на сцену, из глубины зала раздался крик: «Шарлатан». Ганусен «сыграл» чисто по-артистически оскорбленную невинность и пригласил на сцену своего обидчика. С ним он показывал первый номер. Надо ли говорить, что «оскорбитель» мгновенно «перевоспитывался», уверовав в телепатию, и что в действительности этот человек ездил из города в город в свите Ганусена. Я это понял сразу. Но аудитория это приняла за чистую монету, и аплодисменты стали более дружными. Начиная с третьего номера, Ганусен работал честно, с любым человеком из зала. Очень артистично, стремясь как можно эффектнее подать свою работу. Однако использование им вначале подставных лиц не могло уже потом до конца вечера изгладить во мне какого-то невольного чувства недоверия. Мне кажется, что человек, наделенный от рождения такими способностями, как Ганусен, не имеет права быть непорядочным, морально нечестным. Это мое глубокое убеждение».

В идеале Мессинг прав, но, возможно, в оценке Ганусена он перегибал палку, забывая, что коллега, чистокровный еврей, жил в Германии, где к власти упорно шел Гитлер. Ганусена и его жизнь очень точно описывает Лион Фейхтвангер в образе Оскара Лаутензака. «Сегодня Гитлер был в ударе, он превзошел самого себя. Издевался, неистовствовал, любил, громил. Казалось, он зажег перед публикой сверкающий фейерверк. А Оскару чудилось, что все это делается ради него. Для него одного этот человек из кожи вон лезет и так старается, что с длинной пряди на лбу и с коротких усиков падает пот. Оскар должен подать ему знак, этому человеку на трибуне, и получить знак от него; и вот кожа его лица натянулась, зрачки сузились, его дерзкие глаза стали неподвижными и вместе с тем живыми. Он погрузился в себя, весь обратился в волю. „Ты там, наверху, – приказала эта горячая воля, – знай, что я здесь. Я понял яснее, чем другие, каким несказанным трудом добился ты успеха и как вдохновляет тебя удача; подай мне знак. Посмотри на меня, как я смотрю на тебя“. Вдруг в Гитлере почувствовалась мгновенная неуверенность – только Оскар заметил ее. Заметил, как человек на трибуне внезапно начал искать кого-то в толпе. Затаив дыхание, Оскар следил за взглядом Гитлера. И вот – свершилось. С почти физическим сладострастием он ощутил, как взор Гитлера погрузился в его взор. И с этой минуты эти двое людей не отводили глаз друг от друга: Гитлер в громком crescendo, казалось, превзошел самого себя. Кипел, шипел, гремел, визжал, льстил, глумился. И на лице Оскара отражались глумление, лесть, любовь. Гитлер и Оскар давали друг другу грандиозный спектакль».

В тот вечер они познакомились. Пожали руки, глубоко заглянули друг другу в глаза. Безмолвно заключили союз. «Если ты меня предашь, – сказали глаза Гитлера, – ты погиб. А если останешься верен, то будешь моим подручным, и я поделюсь с тобою моей добычей».

В 1944 году эмигрировавший Лион Фейхтвангер издал в Лондоне роман «Братья Лаутензак». В это время мало кто догадывался, что литературный герой произведения не плод фантазии автора, а списан им (не без участия писательского воображения) с натуры. Глубоко проникнуть в характер героя, видимо, помогла Фейхтвангеру автобиографическая книга прототипа «Моя линия жизни», вышедшая в 1930 году и на русский язык не переведенная. «Однажды ночью я неожиданно проснулся. Словно чья-то рука подняла меня с постели, вывела на улицу и направила к дому аптекаря. Там я поднял с постели его дочь Эрну, взял ее за руку и, ни слова не говоря, повел на кладбище. Там мы присели за большим каменным надгробием. И в это время раздался взрыв, и дом аптекаря охватило яркое пламя. Это было моим первым спасительным предвидением». Мальчику-спасителю было всего три года, как он уверяет в своей книге.

На своих первых сеансах Ганусен делал то, что и Вольф Мессинг, работая с индукторами из зала. Но лучше всего ему удавались беседы с людьми, у которых он угадывал прошлое и будущее. Говорят, он обладал умением находить под землей воду и полезные ископаемые. Но фактов, подтверждающих феноменальную способность, нет, и, возможно, это всего лишь легенда. Уже в конце двадцатых годов о Ганусене рассказывали удивительные истории: то он предсказал гибель океанского лайнера, то сумел найти деньги, украденные в коммерческом банке… Его имя окружали скандалы. Журналисты писали, что о крушении лайнера он узнал из зарубежных газет, прежде чем эта весть дошла до Вены, а деньги сумел найти, обладая связями в воровском мире…

Его настоящее имя – Хершель Штайншнайдер. Он родился 2 июня 1889 года. Дед его был старостой в синагоге. Отец и мать – цирковые артисты. Наряду с простейшими фокусами, мальчик научился у цирковых гипнотизеров умению вглядываться в глаза людей, разгадывать их внутренний мир и предугадывать судьбы. На этом поприще он вскоре намного перещеголял своих учителей.

Книга Ганусена о себе – восхваление собственных телепатических достоинств. Кстати, по своей сути она очень близка другому произведению – «Моя борьба», которое сочинил его будущий клиент и хозяин Адольф Шикльгрубер, мечтавший, как и Ганусен, вырваться из низов и добиться у Германии признания своей гениальности.

Тем не менее позже Ганусен старался изъять свою книгу, чтобы скрыть даже не завуалированное там еврейское происхождение.

В 1926 году в одном из берлинских салонов Ганусена представили Гитлеру. Они были ровесниками, оба не имели настоящего образования, оба интересовались оккультизмом, спиритизмом и астрологией, что их, несомненно, и сблизило.

– Если вы хотите стать выдающимся политиком, – сказал Ганусен Гитлеру, – вам надо учиться ораторскому искусству.

– Что для этого надо? – спросил Гитлер.

– Зеркало, учитель и тренировка.

Именно после уроков Ганусена в речах Гитлера появляются истерические ноты, их сопровождает активная, прямо-таки театральная жестикуляция. Ганусен по требованию Гитлера переезжает из Вены в Берлин, о чем свидетельствует объявление в берлинских газетах: «Провидец всей Германии, присяжный поверенный и консультант судебных палат, профессор магических наук Эрик Ян Ганусен предлагает опыты по психографологии, дает советы в профессиональных и личных делах. Адрес: Курфюрстендам, 26».

К этому времени он уже имеет документ о том, что его настоящее имя Эрик Ян Ганусен. А евреи Штайншнайдеры – всего лишь приемные родители. На всякий случай совершает обряд крещения. Позднее приобретает паспорт, где указаны его новое имя и происхождение.

Апартаменты Ганусена были обтянуты темным шелком, меж мраморными колоннами висели зеркала в бронзе – все говорило о процветании хозяина, великого мага и телепата. В стены приемной, куда слуги поначалу приводили гостей, были вмонтированы микрофоны. Прием специально задерживали. Посетителям предлагали кофе и коньяк, которые развязывали им языки, расслабляли, позволяли высказывать мысли и мнения, обычно скрываемые. Таким образом Ганусен получал нужную ему информацию. Наконец секретарь Ганусена Исмет Дзико приглашал людей в полутемную комнату, рассаживал в кожаные кресла вокруг круглого стола с подсветкой. В черном фраке и ослепительной белизны сорочке медленно, словно в трансе, появлялся хозяин, брал записки с вопросами, сжимал их, закрывал глаза, напрягался до выступавшего на лбу пота и завораживающе произносил: «Я вижу необычайные вещи. Я слышу голоса. Я узнаю их. Слушайте меня внимательно. Тот, кто вложил свои деньги в акции иностранных фирм и швейцарские банки, может их потерять. Лучше и надежнее переправить их в немецкие банки. Скоро мы приобретем железную руку, которая смело и уверенно поведет нас вперед…»

Ганусен вступил в нацистскую партию, и, возможно, недалек был от истины Лион Фейхтвангер, говоря о том, что брат достал Оскару партийный билет с номером, близким к номеру билета лидера нацистов. Это поднимало авторитет Оскара в нацистском движении и сулило соответствующие привилегии.

26 февраля 1933 года Ганусен устроил у себя прием, на котором во время медитации изрек: «Слушайте меня. Я вижу зарево над Берлином. Это пожар. Горит самое известное здание Берлина…» На следующий день действительно загорелся Рейхстаг, который, по сообщениям газет, подожгли коммунисты. Однако успех «ясновидящего» оказался в определенной мере и его провалом, так как верхушка СА начала поговаривать, что пожар придумал Ганусен, что он слишком много знает и болтает. У Ганусена появились завистники. К тому же, став в 1933 году канцлером Германии, Гитлер уже не нуждался ни в чьей поддержке, не хотел ни с кем делить славу единственного провидца в стране. Не замечая этого, Ганусен вел прежний роскошный образ жизни, в одной из статей привел цитаты, по своему духу и построению явно принадлежавшие фюреру. На стол Геринга ложится досье с книгой Ганусена «Моя линия жизни», где он не скрывает своего еврейского происхождения. Выясняется, что телепат трижды женат – и это вызывает ярость пуританина Гитлера, – собирается построить дворец оккультизма и занять пост министра оккультных наук, владеет роскошной яхтой, катается на американском автомобиле, который гораздо дороже немецкого «мерседеса» Гитлера, пользуется неимоверным успехом у женской части артистического мира…

Дни, даже часы, Ганусена были сочтены. В романе Фейхтвангера они описаны так: «Он сел в машину, на которую ему указали… Кроме него, в ней сидели четверо.

– Куда мы поедем? – спросил Оскар.

Ему не ответили… Выехали к лесу и свернули на узкую дорогу… А вот еще более узкая – машина шла здесь с трудом. И вот остановилась.

– Вылезай, – приказал один из сопровождающих.

Оскар неуклюже вылез из машины. Посреди реденькой рощи стоял он во фраке, пальто и цилиндре. Дорога здесь кончалась, вокруг был лес; Оскар очень ослабел, его трясло, хотя было не холодно.

– Пошли, – сказал штурмовик.

– Нельзя ли подождать до утра? – заикаясь, жалобно спросил Оскар и дрожащей рукой достал бумажник.

– А ну, пошли, – вместо ответа повторил сопровождающий. Вели все глубже в лес. Шли натыкаясь на кусты, на корни деревьев.

– Теперь беги, – услышал он приказ, – беги туда. – И ему указали на лесную чащу.

Оскар оглядел палачей одного за другим долгим молящим тоскующим взглядом. На их лицах не было ничего похожего на чувство, ничего, кроме холодного, деловитого стремления выполнить приказ…

За день до открытия Академии оккультных наук все газеты поместили на первой странице под жирными заголовками сообщение о том, что Оскар Лаутензак зверски убит. При нем было большое кольцо, знакомое сотням тысяч людей, побывавших на его выступлениях, были драгоценности и деньги, но его не ограбили. Очевидно, убийство совершено по политическим мотивам. Оскар Лаутензак был для «красных» представителем национал-социалистической идеологии: они его убили из-за угла.

Фюрер распорядился устроить своему ясновидцу торжественные похороны за государственный счет. Гроб провожала огромная толпа, несли много знамен и штандартов, оркестр исполнял траурные мелодии. Сам Гитлер произнес речь на могиле Оскара Лаутензака.

– Это был один из тех, – провозгласил он взволнованным голосом, – кто колокольным звоном – музыкой души своей – возвещал становление созидаемой мною новой Германии».

Так заканчивает Лион Фейхтвангер свой роман о судьбе ясновидящего, но в жизни было несколько иначе, в деталях, конечно. Как утверждает Михаил Кубеев, опубликовавший материалы о Ганусене, 7 апреля 1933 года в местечке Барут под Берлином бродившие по лесу охотники наткнулись на останки человека, лежавшего лицом вниз. Весна выдалась холодной, а на мужчине был лишь черный фрак. Вместо лица – сплошная рана. Криминалистов из полиции тоже удивили одежда погибшего и дорогое кольцо на левой руке. Тело Ганусена опознал его бывший секретарь. Ясновидящий исчез во время представления. Как только начался перерыв, Ганусена попросили выйти в вестибюль, куда он спустился, как был, во фраке. Там его ждали штурмовики. Сказали, что срочно вызывает руководство партии, и усадили в припаркованный у дома автомобиль. Ни пышных похорон, ни речи Гитлера не было. Газеты поместили краткое сообщение, что в лесу неподалеку от Барута найден труп сорокалетнего мужчины, скорее всего ясновидящего Эрика Яна Ганусена, который, вероятно, стал жертвой ограбления. По факту этого убийства даже не возбуждалось уголовное дело, хотя ушел из жизни близкий к фюреру человек, будораживший умы миллионов немцев. Гитлер сделал вид, что забыл о нем, о том, как он учил его ораторскому искусству, предрекал величие Германии под его, Гитлера, руководством.

И только тридцать один год спустя прокуратура Западного Берлина точно установила, что Ганусена застрелили из пистолетов штурмовики СА Курт Эглер и Рудольф Штайнле по приказу обер-фюрера СС Карла Эрнста… К тому времени никого из них уже не было в живых. Стали известны и подробности гибели Ганусена. Его знакомый – представитель СА – попросил телепата выйти на улицу, где он силой был усажен в автомобиль. Не помогли ни деньги, ни кольца, ни призывы к помощи магических сил и напоминание о связях с Гитлером… Высадив Ганусена в лесу, ему приказали бежать. Он пытался скрыться за редкими деревьями, но тут раздались выстрелы. Как сейчас говорят, контрольный выстрел был сделан в лицо. У Ганусена осталась дочь, которая родилась после его гибели. Она поставила на его могиле памятник, пыталась на спиритических сеансах вызвать дух отца. Талантливого телепата Ганусена погубили жажда денег и желание примкнуть к власть имущим. Прав был Вольф Мессинг, когда упрекал его в достижении успеха любым путем, даже обманом. Червоточинка, сидевшая в Ганусене, со временем разрослась и помешала ему разглядеть и реально оценить смертельную опасность.

Не исключено, что Лион Фейхтвангер был лично знаком с обоими ясновидящими или, по крайней мере, видел их выступления, понимал различные подходы к телепатии: у Мессинга – как к науке, у Ганусена – как к средству продвижения в жизни.



Дочь американского посла Марта Додд надеялась встретиться в Германии с такими выдающимися литераторами, как Леонид Франк, Деблин, Цвейг, Ремарк, Манн, Фейхтвангер, Людвиг, Вассерман и Гауптман. «Из этой группы в Германии остался один Герхардт Гауптман, но я его не видела, а впоследствии и не желала видеть. Он стал ярым наци, и его осыпали почестями, которые, в сущности, не соответствовали размерам его славы. Интересно отметить, что ни один из талантливых писателей, кроме Гауптмана, не капитулировал перед национал-социализмом. Фейхтвангер, с которым я познакомилась через несколько лет в Париже, рассказывал мне, что накануне захвата власти Гитлером немецкое посольство давало в Вашингтоне обед, на котором тогдашний посол фон Притвиц восхвалял Фейхтвангера как прекраснейший пример расцвета современной немецкой культуры. На следующий день Гитлер захватил власть, а через несколько недель об авторе „Успеха“ говорилось как о худшем примере еврейско-марксистского вырождения, и его книги были сожжены на площади. Его имущество было захвачено, дом, деньги даже библиотека конфискованы, так же как и доходы с его книг, поступившие из-за границы в немецкое издательство».

Марта Додд наблюдала за Гитлером и оставила очень интересный и страшный его портрет, портрет наци № 1. Во время Берлинской олимпиады 1936 года она сидела в дипломатической ложе в нескольких шагах от Гитлера: «Он приходил на состязания почти ежедневно и следил за великолепными выступлениями американских спортсменов. Победители обычно подходили к ложе Гитлера и получали от него поздравления. Однако, если победа присуждалась Оуэнсу или какому-нибудь другому негру из американской команды, Гитлера каждый раз в ложе не оказывалось. Судя по виду и поведению Гитлера, он не имел ни малейшего понятия, что такое настоящий спорт… Для него Олимпиада служила исключительно прославлению идей германизма… Когда победителем выходил немец, он в ребячьем восторге вскакивал с места, и его восхищение и радость были безграничны. Если бы мне надо было дать характеристику Гитлера в нескольких словах, я бы сказала, что это самый фанатичный, стоящий почти на границе безумия человек. Этот одержимый маньяк подчинил себе германский народ, получив финансовую и моральную поддержку элементов, издавна недовольных демократическим строем… Безумие, подлость, полное отсутствие ума, интеллекта ясно написаны на лице Гитлера… Глядя на его жестикуляцию, на торжественный шаг, которым он проходит вдоль строя, на его приветствия беснующимся толпам, действующим как наркоз на его больной мозг, убеждаешься, что курс лечения у психиатра – вот что нужно этому человеку, который стоит во главе могущественного государства и угрожает всему современному миру. Мечты о власти и славе наложили отпечаток на его лицо и фигуру, такой же отпечаток они наложили на его мозг. Он считает свою волю и свою мудрость безупречными, неоспоримыми. Гитлер бывает то изворотлив, как кошка, то жесток и напорист, как бык, он плетет тщательно разработанные, сложные интриги, которые могут родиться только в мозгу безумца. Он отправится в поход с целью создать фашизированную Европу и гитлеризованное фашистское государство, даже если надо будет идти по колено в грязи, в крови, прямо в кромешный ад опустошенной войной Европы. Все это можно прочесть у него на лице, дряблом и дегенеративном, несмотря на властную мину, можно подметить в его наполеоновской походке. Подавляющая часть вины за возврат Германии к варварству и средневековью падает на его плечи».

Это почувствовал и Вольф Мессинг. Лично он не встречался с Гитлером, но не мог не сказать людям, человечеству о своих прозрениях.

В 1937 году, выступая с психологическими опытами в одном из крупнейших залов Варшавы, Вольф Мессинг, отвечая на один из вопросов зрителей, предсказал гибель Гитлера, если он повернет свои войска на Восток, на Россию. На следующий день варшавские газеты крупным шрифтом напечатали его слова на первых полосах. Фашистский фюрер, чувствительный к такого рода пророчествам, впал в истерическое состояние, поскольку известный телепат, по сути, выдал его сокровенные мысли. Разъяренный, он поначалу решил убить Мессинга, подослав к нему своих людей. Но даже наци № 2 Геринг со своим могущественным аппаратом слежки не мог указать фюреру место, где к тому времени находился или, по всей видимости, скрывался посягнувший на величие и непредсказуемость действий фюрера телепат. Для его поимки Гитлер попытался использовать веками проверенный способ – деньги. За сообщение о местонахождении врага германской нации была объявлена премия в 200 тысяч марок.

Грозная опасность нависла над жизнью Мессинга. Немцы с ним церемониться не будут. Он знал о Лихтерфельде – тюрьме в одном из пригородов Берлина, превращенной в тир, где мишенью становились люди. Военно-полевой суд во главе с Герингом выносил обвиняемому приговор, не давая сказать ни слова в свое оправдание, и затем специальная команда отводила его на расстрел. А может, Мессинга отдали бы на расправу Альфреду Розенбергу – создателю мифологии фашизма. Мистик, психопат, он мечтал онемечить все население западных регионов России, присоединить Украину к Германии. Марта Додд однажды встретила упомянутого субъекта на завтраке в английском посольстве. «Этот худощавый блондин, самоуверенный почти до грубости, хмуро оглядывал всех сидевших за столом в посольстве, и казалось, что, если улыбка осмелится появиться на этом каменном лице, оно не выдержит и разобьется вдребезги». Розенберг стоял за полное уничтожение еврейского народа, и добыча в лице Мессинга, посулившего фюреру гибель в случае осуществления его планов, стала бы для этого палача весьма желанной. Не отказался бы от дикой расправы над вредным нацизму телепатом и глава гестапо Гиммлер… Список палачей можно продолжить… Премия в 200 тысяч марок могла подстегнуть к поимке Мессинга каждого одураченного нацизмом человека, даже не немца – любого корыстолюбца, лишенного понятий доброты и чести.

Вольф Григорьевич Мессинг прекращает гастроли и уезжает в родное местечко.

Гетто. Канал. Свобода

1 сентября 1939 года бронированная немецкая армия перевалила через границы Польши – государства более слабого в индустриальном и военном отношении, к тому же фактически преданного своим правительством.

Вольф Мессинг понимал, что ему нельзя оставаться на территории, оккупированной немцами. Евреи бежали из родных мест, покидали свои дома. Сотни и тысячи мужчин, женщин и детей уныло плелись по дороге. Но когда эти люди поняли, что окружены, что все пути на восток перекрыты немцами, не осталось и следа от торопливости первых дней, от желания во что бы то ни стало перебраться через болота и речки и даже от инстинктивного стремления укрыться, замаскироваться во время вражеских налетов в открытом поле.

Детей уже не несли и даже не вели за руки. Они покорно, без слез и жалоб тащились следом. Измученные дорогой, голодом и безысходностью, люди стали походить друг на друга: кузнец и кантор, портной и шорник, молочник и телепат Вольф Мессинг, извозчик и юноша Григорий Смоляр, мечтавший стать писателем.

Многие повернули назад. Если помирать, то дома. Идущие пытались свернуть направо, налево, но везде вырастали вражеские десантные группы. От них впервые люди услышали клич смерти: «Юден – капут». Беженцы вышли на большой тракт, и только евреи из маленьких местечек проселками и тропами направились в родные края.

Гора-Кавалерия, еще не разрушенная, не сожженная, словно и не брошенная обитателями, замаячила впереди. Сердца людей наполнялись надеждой.

– Не бойся, Вольф, – сказал ему отец, – мы откупимся. Ты заработал кое-какие деньги, хотя и посылал их нам каждый месяц. У тебя что-нибудь осталось, сынок?

– Осталось, папа, – безразлично произнес Вольф, – вполне достаточно, но для чего?

– Слава Богу, – облегченно вздохнул отец, – я был жесток к семье, к детям, маме, я переживал, видя, что вы недоедаете, но я откладывал деньги на черный день. Хозяин сада обменял их на царские золотые десятки. У меня их шесть штук. Вместе с твоими деньгами это целое состояние. Мы отдадим их немцам, и они не тронут ни меня, ни тебя, ни твоих братьев.

– Нас не спасут никакие деньги, – покачал головой Вольф, – немцы отнимут их, а меня или станут пытать, или сразу убьют на месте. Ведь я предсказал смерть Гитлеру, если он пойдет войной на Восток. За мою голову обещана большая награда.

– О Боже! – встрепенулся отец. – Зачем ты это сделал, сынок? Тебя что, дергали за язык? Или принуждали сказать то, что ты знаешь? Принуждали силой?

– Такова моя профессия, отец. Я говорил о том, что чувствовал. Я увидел горящие дома, целые города в руинах, фашистские знамена над ними, потом красные, полосатые – американские, и среди развалин Берлина мертвого фюрера. Я хотел предупредить беду. Зачем разрушать мирные города и убивать невинных людей? Чтобы обречь себя на смерть, смерть в огне? Я видел Гитлера, объятого пламенем. Он даже не пытался сбить его. Я не терплю убийства, смерти, но это самосожжение не расстроило меня. Слишком много бед принесет Гитлер всему миру. Он сам уйдет из жизни, боясь человеческого суда над собой.

Ты размечтался, сынок. Гитлер жив-живехонек! Слышишь, кто-то стучится в нашу дверь? Слишком настойчиво!

Дверь затрещала. За ней стояли немецкие солдаты. На ломаном польском языке они приказали евреям – обитателям дома – собраться на центральной площади. На сборы давали тридцать минут.

Отец оглянулся вокруг, думая, что же взять с собой: все вещи, добытые тяжким трудом, были ему дороги.

– Берите самое необходимое, – сказал Вольф отцу и братьям.

Через полчаса они стояли в толпе, сгрудившейся на площади. Вольф поднял воротник плаща, опустил на глаза шляпу.

– Они не узнают тебя! – шепнул ему отец. – Я здесь нигде не видел объявлений с твоей фотографией!

Вольф кивнул. Немецкий офицер выстроил собравшихся в колонну и скомандовал:

– Шнелль! Шнелль! Нах Варшава!

Путь оказался длинным. Многие не выдерживали и присаживались на обочине дороги. Немцы били их прикладами, заставляли догонять колонну. Тех, кто не в силах был подняться с земли, пристреливали, не обращая внимания на то, кто это был – мужчина, женщина или ребенок.

«Быстрее, поганый еврей. Ты еле волочишь ноги. Скоро придется пристрелить тебя. Еще в шляпу вырядился, паршивый!» – прочитал Вольф мысли погонявшего его прикладом солдата и обернулся к нему: «Я вовсе не паршивый». Немец от удивления выпучил глаза.

– И я вовсе не еврей. Я поляк. Зашел навестить старого знакомого, – сказал Мессинг.

– Нам приказано вести только евреев, – смутился солдат, а Мессинг продолжал внушать ему: «Ты гонишь не еврея! Ты гонишь не еврея!»

– Тогда не мешайся под ногами! Выйди из строя! – нервно скомандовал загипнотизированный солдат. Вольф потянул за собой отца, но тут же получил прикладом по плечу. Несчастного отца солдат ударом сапога свалил на землю. К нему подбежали братья, помогли подняться, взгляды отца и сына встретились, полные любви друг к другу и тоски от предстоящей и, возможно, смертельной разлуки. Вольф, оставшийся на обочине дороги, долго смотрел вслед колонне, стремясь различить фигуры отца и братьев. И вдруг он почувствовал, что родные рады за него в надежде, что ему удастся избежать самой злой участи.

Вольф свернул в ближайший лесок, из пожелтевших листьев соорудил себе ложе, прилег на него, попытался уснуть, но мысли о родных не давали ему покоя. В конце концов усталость и кромешная темнота сомкнули его веки.

Он проснулся от ружейного выстрела, подошел к дороге, раздвинул кусты и увидел очередную жертву, скорчившуюся от смертельного выстрела. Рассвет только начинался, и Вольф незаметно примкнул к проходящей мимо колонне евреев, не сомневаясь, что с нею догонит родных. Уж если принимать смерть, то чувствуя поддержку отца и братьев. Об одном только пожалел Вольф: они не успели сходить на кладбище, проститься с матерью, но, слава Богу, она не увидит их кончину. Сон, пусть и краткий, все-таки вернул Вольфу силы, и ему удалось с небольшой частью колонны добраться до Варшавы. Знакомые улицы, здания концертных залов, гостиницы, рестораны уныло встречали его, как узника гетто, а не как великого телепата.

И сама полуразрушенная Варшава выглядела не прежней оживленной и красивой столицей, а обезображенным, обреченным и убогим заштатным городишком. Большие железные ворота молча возвещали о том, что Вольф попал в Варшавское гетто.

В мемуарах Вольфа Мессинга этот период его жизни описан невнятно: «Вскоре мое местечко было оккупировано фашистской армией. Мгновенно организовалось гетто». Где? В крошечной Гора-Кавалерии? И затем: «Мне удалось бежать в Варшаву». В американской печати говорилось, что Вольф Мессинг попал именно в Варшавское гетто.

На улицах Варшавы, столицы Польши, уже давно появились объявления о создании гетто и приказ коменданта города, включающий следующие пункты:



1

Начиная со дня утверждения настоящего приказа, в городе Варшаве выделяется особый район, в котором должны проживать исключительно евреи.



2

Все евреи – жители Варшавы и прибывшие из других мест – обязаны после опубликования настоящего приказа в течение 5 дней переселиться в еврейский район. Евреи, которые по истечении этого срока будут обнаружены в нееврейском районе, будут арестованы и строжайше наказаны. Неевреи, проживающие в пределах еврейского района, обязаны немедленно покинуть еврейский район.



3

Разрешается брать с собой необходимое домашнее имущество из списка указанных вещей. Тот, кто будет уличен в присвоении чужого имущества или грабеже, подлежит расстрелу.



4

Еврейский район ограничивается следующими улицами (список приводится, но в дальнейшем сокращается. – В. С.).



5

Еврейский район сразу же после переселения должен быть отгорожен от города каменной стеной. Построить эту стену обязаны жители еврейского района, используя для этой цели в качестве строительного материала камни от нежилых или разрушенных зданий.



6

Евреям из рабочих колонн запрещается пребывание в нееврейском районе. Означенные колонны могут выходить за пределы своего района исключительно по специальным пропускам на определенные рабочие места. Нарушение этого приказа карается расстрелом.



7

Евреям разрешается входить в еврейский район и выходить из него только в указанных местах. Перелезать через ограду воспрещается. Немецкой страже и охране порядка приказано стрелять в нарушителей этого пункта.



8

В еврейский район могут входить только евреи и лица, принадлежащие к немецким воинским частям, а также к Городской управе, и то лишь по служебным делам.

На юденрат (еврейское правление гетто) возлагается заем на расходы, связанные с переселением из одного района в другой. Означенная сумма должна быть внесена в течение 12 часов после издания настоящего приказа в кассу Городской управы.



9

Юденрат должен немедленно представить жилищному отделу городской управы заявку на квартиры, которые евреи оставляют в нееврейском районе и которые еще не заняты арийскими (нееврейскими) жильцами.



10

Порядок в еврейском районе будет поддерживаться немецкой патрульной службой и особыми еврейскими отрядами порядка (специальный приказ об их функциях будет своевременно издан).



11

За переселение всех евреев в свой район несет полную ответственность юденрат Варшавского гетто. Виновный в уклонении от выполнения настоящего приказа будет строжайше наказан.



За только что приведенным последовал приказ о желтой «заплате». С немецкой пунктуальностью указывались ее размер, место, на которое она должна быть нашита. В конце звучала угроза: «За неисполнение – смертная казнь».

Ошарашенные и растерянные узники гетто теснее жались друг к другу, боялись лишний раз показываться на улице, откуда постоянно доносился топот и стук кованых сапог. Постепенно люди привыкали к страху. Целыми днями у юденрата стояла толпа. Здесь можно было встретить знакомых и вообще узнать о том, откуда прибыли люди.

Однако поиски родных оказались тщетными. Колонна из Гора-Кавалерии и соседних с ним мест здесь не появлялась. Эта весть угнетала и мучила Вольфа. Погибнуть вдалеке от своих родных, не увидеться с ними даже перед смертью было выше его сил. Лишь потом Мессинг узнает, что отец и братья сгорели в печах Майданека. Все до единого… У юденрата сколачивались группы, пытавшиеся бежать из гетто. Вокруг гетто уже возводилась ограда из колючей проволоки, по которой должны были пропустить электрический ток.

Для жителей гетто еще не была изготовлена специальная форма, и люди по одежде могли более-менее точно определить финансовое состояние друг друга. Вокруг Мессинга собралась группа из трех прилично одетых евреев. Они искали пути спасения и обратили внимание на то, что один из немецких офицеров охраны без особой злобы здоровается с ними, остановился рядом раз, второй, третий. Вольф заговорил с ним о погоде. Неожиданно офицер спросил:

– Валюта есть?

– Есть, – решил рискнуть Мессинг.

Офицер назвал место встречи и время. Все четверо явились в точно указанный час, минута в минуту. Офицер задерживался. Взгляды собравшихся сошлись на Мессинге:

– Не провокация ли это? Не обманывает ли нас немец?

– Я не прочитал в его мыслях обмана, – понуро опустил голову Мессинг, но оживился, услышав стук сапогов.

Офицер ухмыльнулся, получая пачку долларов. Он отдернул носком сапога крышку канализационного люка и показал рукой на открытый проем. Мессинг нащупал ступеньку лестницы и стал осторожно спускаться. За ним последовали другие. Уже смелее и быстрее. Вся операция заняла не больше минуты, после чего крышка люка над ними захлопнулась и они очутились в кромешной темноте. Наверху их, рано или поздно, ожидала гибель, здесь – неизвестность со слабой надеждой на свободу.

Темнота поначалу не испугала беглецов, но постепенно стала угнетать: не видно было, куда идти. С рассветом сквозь неведомые трещины пробились первые лучи солнца. Беглецы приободрились и снова посмотрели на Вольфа Мессинга; они верили, что ясновидящий укажет им дорогу. Он действительно мог увидеть будущее, но не выход из этой бесконечной трубы. Вот если бы был индуктор, который мысленно указывал бы ему путь, то он легко справился бы с этой задачей.

– Черт здесь сломает голову! – сказал Мессинг. Его пугали отводные линии от центрального канала. Он шел к тем местам, где брезжил свет, но выхода там не находил.

– Отдохнем, – предложил он и присел на трубу, протянутую вдоль канала. Запасливые попутчики достали из карманов еду.

– Вы не хотите перекусить? – спросили они у Мессинга.

– Нет, – сказал он, – во время работы у меня пропадает аппетит.

Он очень проголодался, но не смел взять даже малую толику еды у людей, которым она сможет продлить жизнь. В темноте они едва видели друг друга и различали лишь по голосам.

– А я был на вашем концерте в Вене, – пропищал кто-то. – Вы имели ошеломляющий успех. Вы показывали чудеса!

– Но при свете! – отозвался Мессинг.

– А в темноте вы бессильны? – испуганно заметил простуженный бас.

Мессинг промолчал, обдумывая положение.

– Ой! Ой! – завопил баритон. – Кто-то вырвал из моих рук кусок колбасы!

– Крысы! – ответил Мессинг. – Будьте осторожны!

Одна из крыс застыла у его ног. Он резким движением схватил ее за голову, быстро встал и пошел по скользкому дну канала. Мессинг знал о чувствительности этих животных, о том, что они могут передавать сигналы друг другу. Крыса наверняка постарается убежать от него. Но куда? Может, к выходу из канала? Желая вырваться, крыса бешено завиляла телом, пытаясь укусить, но Мессинг из последних сил держал ее, думая использовать как индуктора. Однако никаких сигналов от крысы не поступало, и он брезгливо отбросил ее в сторону. Сырость проникала сквозь одежду, усталость сковывала движения. Писклявый попытался попробовать воду, стекающую по заплесневелой стене канала.

– Потерпите! – попросил его Мессинг. – Вода здесь грязная. Можно отравиться!

– Мы здесь пропадем! – процедил простуженный голос, когда после двух суток хождений они очутились на месте, откуда начали путь.

– Пришли! – иронически заметил баритон. – Куда двинемся дальше?!

Мессинг решительно направился в противоположную сторону, делая вид, что знает, где выход. Он боялся, что среди попутчиков начнется паника и они перестанут верить ему, разойдутся кто куда и погибнут поодиночке.

– А может, вернемся в гетто? Сменим одежду? – дрожащим от холода голосом предложил писклявый.

– Нас тут же расстреляют, не дав переодеться! – воскликнул баритон. Похоже, он был на грани истерики.

Мессинг шел, обстукивая железным прутом стены, но тот каждый раз ударялся о металл. Наконец он уперся в землю, проступавшую между трубами. Мессинг нащупал ступеньки и немного поднялся по ним. Над его головой чернела крышка люка.

– Помогите, – попросил он и вместе с простуженным приподнял крышку люка.

– Мы опять в гетто? – чихая, вымолвил писклявый.

– Нет, где-то на окраине Варшавы. В нееврейском районе.

– Но нас могут схватить и снова отвести в гетто! – продолжал ныть писклявый. Ему никто не ответил.

– Будем выходить? – спросил Мессинг.

– Да, – сказал простуженный, – спасибо вам. – И сунул в карман Мессинга вчетверо сложенный листок бумаги. – Там слова песни защитников гетто. Я буду пробиваться к партизанам.

– Спасибо вам всем! – поблагодарил попутчиков Мессинг. – За то, что не выдали меня!

– Как можно?! – искренне возмутился писклявый. – Многие в гетто узнали вас, но никто даже не подумал сообщить об этом!

– Еще раз спасибо! – сказал Мессинг и первым вышел на поверхность.

Была ночь, холодная и беззвездная. Люди казались тенями, пошатывающимися от ветра. Но ветра не было. Просто их, нанюхавшихся всякой дряни, шатало от чистого воздуха, от усталости, от непривычно твердой земли под ногами, сменившей осклизлую мокроту канала.

– Прощайте! – сказал простуженный и исчез в темноте. Остальные, кроме Мессинга, потянулись к черневшему впереди лесу.

Вольф узнал район. Где-то здесь жил знакомый мясник, почитатель его таланта, у которого он однажды был в гостях. Мессинг дождался первых проблесков рассвета и замер на месте, увидев на стене ближайшего дома приклеенную листовку с его портретом и текстом, обещавшим награду в 200 тысяч марок тому, кто укажет местонахождение врага германской нации.

Мессинг на мгновение задумался, но все-таки постучал в дверь лавки мясника.

– Кто это? – услышал он за дверью знакомый голос.

– Свои, – тихо ответил Мессинг.

Мясник осторожно приоткрыл дверь и, не поверив глазам, протер их.

– Вольф Григорьевич! Пророк наш! – Лицо торговца на мгновение озарилось радостью, но потом помрачнело: – Здравствуйте, господин Мессинг! Я счастлив видеть вас в своем доме! Но… по всей Варшаве развешаны объявления. За вашу голову дают 200 тысяч марок!

– Возьмите их, – полушутливо заметил Мессинг.

– Что вы, господин! – засуетился торговец. – Какие слова вы говорите? Я всегда восхищался вами. Но так резко изменилась жизнь… Извините, но я не могу принять вас достойно, как вы этого заслуживаете! Достойно вашего божественного таланта! Извините… Вот если бы вы согласились… Извините… Согласились жить в подвале… Там вас никто не найдет… Туда никто не заходит. Даже я редко вспоминаю о нем. Я поставлю вам койку. Буду приносить еду. Извините, господин Мессинг! Но в другое время… Сами понимаете…

Мясник принес книги и еду, которая после долгих дней голода показалась Мессингу самой вкусной и изысканной на свете. А потом сон сморил его. Проснулся он от какой-то мучившей его во сне мысли. Лежа на старом и колком матрасе, Мессинг задумался о своем будущем. Возможно, Гитлер разыскивает его, чтобы заменить им Ганусена? Но через минуту отказался от этой версии. Он предрек фюреру смерть после похода, который уже начался. Об этом предсказании знает вся Европа. Гитлер наверняка хочет жестоко расправиться с ним. Как проверить?

Мессинг напрягся до предела, пытаясь разгадать планы Гитлера и внушая ему: «Подумай о Мессинге! Подумай о Мессинге! Что ты собираешься делать с ним, что именно? Задержишь его?! А потом убьешь публично?» Но подсознание молчало. Слишком далек был от него индуктор. Мессинг впал в транс и увидел трупы голых людей, перевозимых на тележках в крематорий. От ужаса похолодело сердце. Чтобы оторваться от страшных видений, пришедший в себя Мессинг взял в руки одну из книг, принесенных мясником. В ней рассказывалось о том, как следует разделывать туши…

Четыре дня провел Мессинг в подвале. Но мысли о страшной судьбе соплеменников не покидали его, и Вольф, презрев осторожность, тихо выбрался на улицу. В глаза бросилось объявление, висевшее на доме мясника. Осторожно, чтобы не оставить на стене клочков бумаги, Мессинг отклеил его, сложил и спрятал в задний карман брюк. Вдруг резкий свет фонарика осветил лицо.

– Майн готт! – раздался голос немецкого офицера, появившегося из-за угла дома во главе патруля. – Герр… Вольф Мессинг! О-го-го! Зеер гут! Зеер гут! – радостно завопил офицер и вытащил из планшета обрывок объявления с изображением Мессинга. Было темно. Мессинг сделал несколько шагов назад, удаляясь от света фонарика. Офицер подбежал к нему: – Мессинг! Мессинг!

«Я – писатель! Я – писатель!» – внушал телепат. Офицер на секунду заколебался и вперил взгляд в фотографию.

– Найн Мессинг! Комм цу мир!

«Я – писатель!» – из последних сил повторил Мессинг и вдруг ощутил мощный удар в челюсть, опрокинувший его на землю.

– Юде! – заключил ударивший его прикладом автомата детина.

Вольф вместе с кровью выплюнул несколько зубов. Голова кружилась. Мысли перемешались.

– Я – писатель, – прошептал он.

Офицер, все-таки попавший под его влияние, не решился сразу отвести Мессинга в комендатуру и потребовать награду, а отправил в участок, где быстро разберутся, что он за птица.

Запертый в карцере участка, Вольф понимал, что счет его жизни пошел на минуты. Раскалывалась голова, ныла разбитая челюсть, но расслабляться было нельзя. Жизнь или смерть… Их могли разделять мгновения. Еще никогда Вольф Мессинг так не напрягал свою волю, как сейчас. Мимоходом подумал, что именно сейчас выяснится, действительно ли он мастер волшебства, как писали о нем газеты. От дикого напряжения он съежился, побледнел и тут, едва не потеряв от слабости сознание, наконец услышал, как поворачивается ключ в замке.

В карцер вошли солдаты, в том числе вооруженные автоматами и пистолетами, и, тупо глядя на каменный пол, уселись на скамейку рядом с Мессингом. Они были загипнотизированы. За исполнение такого номера на сцене Вольф Мессинг был бы засыпан цветами, заслужил бы море оваций, но сейчас, даже не думая об этом, боясь лишним движением или шумом нарушить гипноз, он быстро выскочил из камеры и закрыл ее с внешней стороны на задвижку.

Выйдя на улицу, не побежал, чтобы не обратить на себя внимание, а стал петлять по переулкам направляясь к восточной окраине Варшавы. Едва не напоролся на колонну немецких танков, продвигавшихся в сторону гетто.

Несколько раз его выручал польский язык, который он знал в совершенстве. При виде немцев он здоровался с поляками, как с закадычными друзьями, и те, не зная его, на всякий случай приветственно кивали головами. Только войдя в лес и углубившись в чащу, Вольф присел на пень, чтобы перевести дыхание.

– Еврей? – неожиданно услышал он за спиной хриплый голос с местечковым акцентом.

– Еврей, – подтвердил Мессинг и, обернувшись, увидел седого как лунь старика с почерневшими от дорожной грязи пейсами. Старик показал взглядом на восток, в сторону советской границы.

– Там наше спасение!

Мессинг хотел сказать, что не уверен в этом, что советские пограничники могут принять их за немецких шпионов или вообще, как перебежчиков, вернуть обратно. Он давно следит за действиями Гитлера и Сталина и понимает: они оба тираны, мечтающие завладеть миром.

– Сталин! – воздел руки к небесам старик, и Мессинг кивнул ему, что согласен идти вместе.

Когда деревья уже закрыли заходящее тусклое солнце, к ним присоединился третий еврей в одежде, покрытой засохшей грязью. Он тоже бежал из гетто и тоже по системе канализации. Увидел полуоткрытый люк, нырнул в него, несколько суток метался по подземным туннелям, иногда по колено в воде, иногда по горло, и вода вынесла его прямо к Бугу, куда стекали городские отходы. Он нанес эти каналы на карту, и по ним можно попасть в гетто. Туда уже отправлена первая партия оружия, но его катастрофически не хватает. Люди в основном вооружены палками и камнями. Советские войска приближаются к Варшаве. Должны помочь узникам гетто. А если не удастся, они поднимут восстание. Лучше погибнуть в борьбе, чем в душегубке.

– Пойдут танки – задержим их своими телами, – гордо, с одержимостью в голосе произнес новый знакомый и тихо запел песню защитников Варшавского гетто.

Мессинг вдруг увидел месиво из людей, бросившихся под танки, и понял, что никто не поможет обреченным, и, чтобы не сойти с ума, запел их песню.

Осторожно, раздвигая кусты, беглецы подошли к деревне. Мессинг вызвался поговорить с крестьянином, искавшим грибы на опушке леса, но тот внезапно разогнулся и направился к деревне. Стали дожидаться темноты.

У меня есть деньги, – сказал Мессинг новым друзьям, – даже царские червонцы. – И глаза его наполнились слезами при воспоминании об отце, успевшем передать ему отложенные на черный день монеты.

«Чернее дней, чем те, что наступили, уже не будет», – мысленно сказал он отцу и постучался в дом на окраине села. За окном зажглась керосиновая лампа, отодвинулась занавеска и мелькнули алчные глаза хозяина:

– Чего надо? Деньги есть?

– Есть, – глухо отозвался Мессинг.

– Тогда сговоримся! – заключил хозяин и направился в сени.

Скрипнула дверь, и на пороге появился мужик в длиннополой рубахе.

– Много вас?

– Трое.

– Дорога длинная. Будем передвигаться только ночью, а днем прятаться в лесу. Ночью немцы обычно квелые, после шнапса их ко сну тянет. Перевезу через Западный Буг, а там граница. Туда собираетесь?

– Туда.

– Хорошо. Но без аванса не повезу. Не обижайтесь. Всякие встречаются люди. Довезешь – и поминай их лихом. Никому верить нельзя.

– А вам можно? – насторожился Мессинг, угадывая в мыслях мужика какой-то подвох.

– Нам можно, – усмехнулся старик, – нам деньжата нужны, а кто вы и кем будете, наплевать. Хоть жиды, хоть черти! Лишь бы платили!

Мессинг передал ему пачку купюр Речи Посполитой, оставшихся от последних гастролей.

– Трое, а платите за одного, – нахмурился мужик, – еще есть?

– Золотые червонцы, – сказал Мессинг.

– Тоже сгодятся! – обрадовался старик.

Он оказался сноровистым и неглупым. Постелил на дно телеги одеяла, сверху навалил сена. При встрече с немцами прикидывался нищим крестьянином, предварительно, еще дома, напялив на себя самую худую одежонку.

И лошадь выбрал старую, с пожелтевшими зубами, с побитыми от вожжей боками. И мелкое сено походило на скошенное не на лугу, а на поляне, к тому же прошлогоднее, свалявшееся. Дорогу знал хорошо, сходил за местного, точно называя немцам ближайшее село, куда якобы направлялся.

Соседи Мессинга по телеге мучились, отлежав спины, надышавшись сырого гнилого воздуха, а Мессинг давно научился впадать в летаргический сон, чтобы не чувствовать болевые ощущения.

Он выглядел наиболее свежим и бодрым, когда они добрались до Западного Буга, и помогал попутчикам перебираться в качающуюся на воде лодчонку.

– А где червонцы? – напомнил мужик перед тем, как самому пересесть в лодку.

– Бери, – сказал Мессинг, с горечью прощаясь единственной памятью об отце.

Старик одну монету попробовал на зуб.

– Настоящая. Тогда поплыли. Только тихо, не разговаривать. А то перебьют еще до границы.

Но стоило лодке выбраться на середину реки, как по ней стали стрелять с обеих сторон: и немцы, и советские.

– Ничего, проскочим, они нас не видят на слух палят, – успокоил беглецов мужик. Вскоре лодка уткнулась в песок противоположного берега.

– Вылезайте! – грозно прошептал проводник. – Дальше транспорт не везет.

Мессинг и его попутчики, сняв обувь, поплелись по мелководью к берегу, а мужик ловко развернул лодку и быстро поплыл обратно. Войдя в лес, они вздохнули с облечением, но вдруг их ошеломил громкий голос:

– Кто идет?! Руки вверх!

«На границе тучи ходят хмуро…»

Эти слова из известной песни, написанной в предвоенные годы, отражали существовавшие тогда представления о границе. О каком солнце могла идти речь там, где на священную родную землю собирался просочиться враг. Тревожная обстановка, хмурые тучи. И они, заметьте, не плывут, а ходят, как часовые в дозоре. Настоящие же часовые, но наверняка с хмурыми лицами и доставили пересекшую границу троицу к начальству. Имена часовых вымышлены, но описанная далее история вполне могла произойти.

Хозяин лодки обманывал несчастных беглецов и, заранее договорившись с пограничниками, подвозил клиентов прямо к заставе. Начальник заставы капитан Леденцов благодарил его за это от имени большевистской партии, а также всего прогрессивного человечества и дарил раз в месяц банку шпрот и пару пачек папирос «Беломорканал». Поскольку спасавшиеся от Гитлера люди (в основном евреи или семейные пары, один из членов которых непременно принадлежал к семитскому племени) говорили на немецком языке, идиш или польском, то Леденцов и начальство из Центра считали их немецкими шпионами. Оттуда – значит, шпионы. Утверждают, что бегут от фашизма, от Гитлера, от лагерей смерти? Но это еще надо доказать, это еще надо проверить. Для этого у нас есть свои лагеря…

На погранзаставе беглецов сначала обыскивали, пытаясь найти у них не столько шпионские принадлежности, которые почему-то не попадались, сколько бриллианты или другие ценности. Если обнаруживали, то тщательно их фиксировали и вместе с описью лично передавали генералу. Помимо бриллиантов, генерал любил картины, как старорежимные – портреты князей, графов и членов их семей, так и малопонятные, намалеванные в начале века. Обычно евреи для удобства перевозки освобождали картины от рамок, сворачивали холсты. За каждые два-три холста, украсившие стены генеральской квартиры, на заставу доставлялась канистра спирта. Его разбавляли родниковой водой до 40 градусов и выдавали по алюминиевой кружке свободным от смены пограничникам. Те осушали ее залпом и затягивали песню про ходящие на границе хмурые тучи, то есть не расслаблялись даже под высоким градусом, помнили, где они находятся и какому делу служат.

Однажды приехал сам генерал и говорил, что у беглецов надо изымать разные, даже с виду непригодные для обихода побрякушки. Приводил пример с большевиком Юровским, руководившим расстрелом императорской семьи. Кстати, в здании, где происходил расстрел, позже устроили склад детских игрушек, а напротив расположили Дом пионеров.

Царь скончался быстро, после первых же выстрелов. А дочери его, княжны, попадали на каменный пол, корчась от боли. Оказалось, они сшили лифчики и набили их бриллиантами, некоторые и отразили пули, направленные в область сердца. Но, учтя хитрость царских дочерей, следующими выстрелами их добили окончательно.

Юровский, как большевик и руководитель расстрела, собрал нажитые на поте трудового народа ценности в чемодан и закопал его в огороде, поскольку к Екатеринбургу приближались белогвардейские части. А после победы красных войск передал чемодан военному начальнику. Без описи, поскольку не знал названий собранных вещей. Среди них обнаружил он металлическую конфетницу. Считая ее ненужной красному воину безделушкой, сунул в карман и через год подарил на день рождения дочери брата. А безделушка оказалась произведением известного мастера Фаберже и стоила кучу денег. Племянница Юровского продала ее за гроши коллекционеру, понимавшему толк в искусстве, и отнять у него конфетницу было очень трудно – вещь-то не краденая. Судьям пришлось немало поломать голову, чтобы реквизировать ценную конфетницу и передать ее народу, которому принадлежит по закону вся земля и все то, что в ней и на ней находится.

– Ну и что сделали с Юровским? Его как наказали? – поинтересовался Леденцов.

– За что? – удивился генерал. – Откуда честный большевик, революционер, слыхом не слыхавший о каком-то Фаберже, мог знать о действительной стоимости его произведений, находившихся в руках буржуазии? Юровский до конца жизни ездил по Уралу от общества «Знание» и читал лекцию «Как я убил царя». Вдруг у него появился соперник, который утверждал что не Юровский, а он прикончил царя. Каждому хотелось славы. Дело чуть не дошло до суда. Я к вам почему приехал? Задерживайте не только тех, кто пытается проникнуть на нашу землю, но и тех, кто пытается ускользнуть от нас. Евреи не побегут. Им там прямая дорога в концлагеря и душегубки. И коммунисты тоже, их там почти приравнивают к евреям. Могут махнуть самые что ни на есть русские люди. Не душою, а по паспорту. Богачи с золотом или художественными ценностями – бриллиантами, жемчугом, картинами, хрусталем, марками, посудой… Всего не перечислишь. Задерживайте и обыскивайте всех.

– А если наш, извините, товарищ генерал, если наш?..

– Понимаю, – сказал генерал, – о наших мы, как обычно, будем предупреждать вас заранее и определять коридор перехода. Кстати, у одного из коллекционеров хранится портрет Николая Второго кисти Ильи Репина. Никак не разыщем.

– Если попадется, проткнем Николашку штыками! Всей погранзаставой. А картину, как вредную социалистическому строю, сожжем дотла!

– Ни в коем разе! – грозно прошипел генерал. – Картина Ильи Репина! За нее на Западе большущие деньги дадут. Тем более она с Николашкой. Сплавим ее через наших резидентов, продадим за валюту, а на вырученные деньги купим сельхозтехнику или завербуем новых агентов. Так что бдите! В обе стороны! – поднимаясь со стула, напутствовал Леденцова генерал.

– Служу Советскому Союзу! – с гордостью отрапортовал Леденцов, проводил генерала до машины и опасливо посмотрел на идущие по небу хмурые тучи.

Получив новую установку от начальства, он вызвал недавно задержанных. Три еврея, представшие перед ним, богатыми не выглядели, а один, в одежде, покрытой грязью, даже внушал отвращение.

«Грязный еврей», – подумал о нем Леденцов.

– Волею обстоятельств он, хирург, пробирался к вам через канализационную систему, – неожиданно для Леденцова, путая русские и польские слова, проговорил Мессинг. – Он бежал из Варшавского гетто! Он – герой!

Леденцов поразился, что длинноволосый человек прочитал его мысли, растерялся и пролепетал казенные слова:

– Мы пленных не признаем. Надо биться с врагом до последней капли крови, а не сдаваться ему.

– Я не сдавался, – сквозь зубы вымолвил еврей из гетто, – я хочу просить ваше военное начальство прийти к нам на помощь. Меня послали товарищи. Они собираются поднять восстание, на подготовку остаются не месяцы, дни, мы безоружные и без вашей поддержки…

– Мы начеку, но не воюем с Германией, – сухо заметил Леденцов, – в городе с вами разберутся. А теперь признайтесь, у кого-нибудь из вас ценности есть? Чего молчите? Лучше сдайте добровольно. Мои бойцы вытряхнут из вас все, куда бы и что бы вы ни спрятали. Ферштеен?

Седой как лунь еврей расстегнул ворот рубашки и снял через голову цепочку с магендоведом.

– Это религиозный знак. Серебряный. Наша семейная реликвия. Прадед передал деду, дед – отцу, отец – мне…

– А серебро какой пробы? – поинтересовался Леденцов и вдруг почувствовал неодолимое желание вернуть реликвию деду. – Мы атеисты! – Этим утверждением Леденцов задумал обосновать реквизицию, но вслух неожиданно сказал: – Мы уважаем старость. Возьмите свою штуку обратно, дедуля.

– Спасибо, большое спасибо, – стал благодарить Леденцова седой еврей, а начальник погранзаставы не верил своим собственным, только что произнесенным словам. Он намеревался сказать другие, отобрать у старика серебро, но, повинуясь неведомой силе, нарушил приказ генерала и социалистические принципы, отчего, придя в себя через минуту, готов был поверить и в Бога, и в черта.

«Чудеса какие-то, едрена вошь! – подумал Леденцов. – Не какие-то, а определенные, гуманные, – сверкнула у него в голове неожиданная мысль, – вы поступили по-человечески!»

Леденцову показалось, что он заболел, и настолько, что решил сдать дежурство заместителю, но тут его сознание снова поразила чужая мысль: «Что вы будете делать с нами? Отвечайте! Громче!»

Леденцов от страха выпучил глаза, но ответил уверенно, без запинки, словно докладывал генералу:

– Отвезем вас в город, передадим в ГПУ. Старика, как немецкого шпиона, наверняка поставят к стенке или сошлют в лагерь для доходяг, на полный срок. Сдавшегося в плен отправят на Север, в Коми АССР, на угольные шахты. А третьего – с ним я пока не разобрался, с ним еще поработаем, пощупаем, что он за птица и почему перешел границу.

Вольф Мессинг сделал шаг вперед и вынул из заднего кармана брюк объявление о его розыске и премии за поимку.