Аpтуp ХЕЙЛИ

НА ВЫСОТАХ ТВОИХ

23 ДЕКАБРЯ



Во второй половине дня 23 декабря произошли три события, между собой, казалось бы, никак не связанные и разделенные в пространстве расстоянием в три тысячи миль <Миля – 1,6 километра.>. Одним из них был телефонный звонок по тщательно охраняемой линии связи от президента Соединенных Штатов премьер-министру Канады; беседа длилась около часа и была безрадостной. Вторым событием стал официальный прием в резиденции генерал-губернатора ее величества в Оттаве; третьим – прибытие торгового судна в Ванкувер на западном побережье Канады.

Первой по времени состоялась телефонная беседа. Звонил президент из своего кабинета в Белом доме; на другом конце провода в Восточном крыле офиса на Парламентском холме трубку поднял премьер-министр.

Затем последовало прибытие судна. Это был теплоход “Вастервик” водоизмещением 10 тысяч тонн под либерийским флагом, командовал им норвежец капитан Сигурд Яабек. Судно пришвартовалось в южной части гавани Бэррерд у пирса Пуант в три часа дня.

Всего через час в Оттаве, где из-за разницы во времени уже наступил вечер, в государственную резиденцию начали прибывать первые гости. Прием предназначался для узкого круга – ежегодное мероприятие, которое их превосходительства устраивали в канун Рождества для членов кабинета и их супруг.

Лишь двое из приглашенных – премьер-министр и министр иностранных дел – знали о звонке президента США. Никто из гостей никогда в жизни не слышал о теплоходе “Вастервик”, и, судя по всему, было непохоже, чтобы кто-нибудь из них когда-либо узнал о существовании этого судна.

И все же этим трем событиям невероятно сложным образом, но неотвратимо суждено было переплестись между собой – подобно тому, как планеты и их туманности, странно и загадочно пересекаясь орбитами, сливают на миг воедино свое таинственное мерцание.

ПРЕМЬЕР-МИНИСТР

Глава 1



Вечер в Оттаве выдался холодным, сгущавшиеся облака грозили разразиться снегопадом еще до утра. Столицу страны – как утверждали знатоки – ждало белое Рождество.

На заднем сиденье черного “олдсмобиля” Маргарет Хауден, супруга премьер-министра Канады, коснулась руки своего мужа.

– Джейми, – окликнула она его, – у тебя усталый вид.

Достопочтенный Джеймс Макколлам Хауден, член Тайного совета и депутат парламента, прикрыв глаза, наслаждался теплом в просторном салоне лимузина.

– Ничего, – ответил он, посмотрев на жену. Он никогда и ни за что не признавался, что утомлен. – Просто слегка расслабился. Последние сорок восемь часов…

Он оборвал себя, бросив взгляд на широкую спину шофера. Отделяющее от него стекло было поднято, но осторожность еще никому не повредила.

Свет уличного фонаря упал на стекло, и он увидел свое отражение: грубоватое ястребиное лицо, крючковатый нос и твердый выступающий подбородок.

– Хватит любоваться собой, а то еще подхватишь… Как психиатры называют эту болезнь? – шутливо поддразнила его жена.

– Нарциссизм. – Он улыбнулся, морщинки разбежались по углам тяжелых век. – Так он у меня давным-давно. Среди политиков это профессиональное заболевание.

Наступила короткая пауза.

– Что-то случилось? – спросила Маргарет тихо и уже совершенно серьезно. – Что-то важное?

Она обернулась к нему, не пряча встревоженного выражения лица, и, даже погруженный в свои мысли, он вновь восхитился классическими чертами ее лица. Маргарет все еще оставалась очаровательной женщиной, и где бы они ни появлялись, она привлекала всеобщее внимание.

– Да, случилось, – подтвердил он. На мгновение Хауден ощутил соблазн открыться Маргарет, рассказать обо всем, что происходило так стремительно, начиная с секретного телефонного звонка из Белого дома два дня назад, и о второй беседе по телефону сегодня. Но тут же решил: “Нет, еще не время”.

– Так много было всего в последнее время, – задумчиво продолжала Маргарет, – и так мало мы оставались наедине.

– Я знаю, – согласился он и взял ее за руку. Жест этот словно бы высвободил сдерживаемый поток слов:

– Да разве оно того стоит? Неужели ты мало сделал? – Маргарет Хауден спешила, зная, что дорога будет короткой: от их дома до резиденции генерал-губернатора всего несколько минут езды. Еще минута-другая, и этот миг теплой близости между ними пройдет. – Мы женаты сорок два года, Джейми, и большую часть этого времени ты никогда не принадлежал мне целиком. А жить нам осталось не так уж долго.

– Да, нелегко тебе приходилось, не так ли? – произнес он тихо и искренне: слова Маргарет действительно тронули его.

– Нет, не всегда, – ответила она не очень уверенно. Тема эта была весьма сложной, и они редко касались ее в разговорах.

– У нас еще будет время, обещаю. Если ничто другое… – он умолк, вспомнив, какую неопределенность привнесли в будущее последние два дня.

– Что другое?

– Есть еще одно дело. Возможно, крупнейшее, каким я когда-либо занимался.

– Но почему именно ты? – Она отняла руку. Ответа на этот вопрос не было. Даже Маргарет, посвященной в столь многие его мысли, он не в силах был высказать свое внутреннее убеждение: “Потому, что других таких нет, нет никого другого моего масштаба, с моим интеллектом и даром предвидения, чтобы принять решения, которые ожидают нас в ближайшем будущем”.

– Так почему ты? – настаивала Маргарет.

Автомобиль въехал на территорию государственной резиденции. Под шинами захрустел гравий. В темноте по обеим сторонам дороги разбегались деревья парка.

На мгновение он ощутил резкий укол чувства вины перед Маргарет. Она неизменно покорно принимала реалии жизни политика, хотя никогда не получала от них такого же удовлетворения, как он сам. Однако он уже давно чувствовал, как она надеется, что однажды он покончит с политикой и они снова сблизятся, как в молодые годы.

С другой стороны, он был ей хорошим мужем. В его жизни не было другой женщины.., за исключением одного случая много лет назад: любовное приключение, длившееся почти год, пока он решительно не оборвал его, не дав нанести ущерб их браку. Но порой его все же настигали угрызения совести.., и опасения, что Маргарет когда-нибудь узнает правду.

– Мы еще поговорим позже, – умиротворяюще произнес он. – Когда вернемся домой.

Автомобиль остановился. Полисмен в ярко-красной парадной форме распахнул дверцу и отточенным движением отдал честь, приветствуя премьер-министра и его супругу. Джеймс Хауден поблагодарил его улыбкой, обменялся рукопожатием и представил Маргарет полисмену. Вещи такого рода всегда удавались Хаудену весьма изящно и без малейшего намека на высокомерную снисходительность. Он прекрасно понимал, что полисмен станет без устали рассказывать об этом эпизоде; можно лишь удивляться, какой восторг вызывает такой простой жест.

Едва они вошли в здание резиденции, как навстречу им чеканным шагом выступил адъютант, молодой лейтенант Королевского канадского военно-морского флота. Раззолоченная парадная форма была ему явно тесна; вероятно, мелькнула у Хаудена мысль, слишком много времени просиживает за конторским столом в Оттаве и слишком редко бывает в море. Теперь, когда военный флот превратился в чисто символическую силу, в своего рода шутку, хотя и весьма дорогостоящую для налогоплательщиков, офицерам приходилось подолгу ждать своей очереди на выход в море.

Адъютант повел их из украшенного колоннадой холла по мраморным ступеням, выстланным роскошным красным ковром, затем широким, увешанным гобеленами коридором в Продолговатую гостиную, где обычно проводились такие небольшие приемы, как сегодняшний. Просторная, вытянутая в длину комната с высоким потолком, пересеченным оштукатуренными балками, напоминала гостиничный вестибюль, хотя и была куда более комфортабельной. На данный момент, однако, соблазнительно расставленные кресла и канапе, обитые тканью в мягких бирюзовых и бледно-желтых тонах, пустовали; человек шестьдесят гостей оставались стоять, разбились на группки и вели непринужденные разговоры. Над их головами с выполненного в полный рост портрета неулыбчивая королева вглядывалась через всю комнату в опущенные оконные шторы золототканой парчи. В дальнем конце мигали гирлянды на разукрашенной рождественской елке. Негромкий гомон переговаривающихся гостей моментально смолк, как только в гостиную вошли премьер-министр и его супруга, одетая в декольтированное бальное платье из розовато-лилового кружева.

Лейтенант провел их прямо к пятачку, освещенному переливающимися сполохами от пылающих дров камина. Там встречал прибывающих гостей генерал-губернатор. Остановившись, адъютант объявил:

– Премьер-министр и миссис Хауден!

Его превосходительство достопочтенный маршал авиации Шелдон Гриффитс, кавалер орденов “Крест Виктории\" и “Крест за летные заслуги”, офицер Королевских канадских военно-воздушных сил (в отставке), генерал-губернатор ее величества в доминионе Канада, протянул руку:

– Добрый вечер, премьер-министр. Затем, склонив голову в почтительном поклоне, приветствовал его супругу:

– Маргарет!

Маргарет Хауден отвечала заученным реверансом, улыбаясь одновременно генерал-губернатору и Натали Гриффитс, стоявшей рядом с супругом.

– Добрый вечер, ваше превосходительство, – произнес Джеймс Хауден. – Выглядите вы сегодня просто отлично.

Седовласый генерал-губернатор, щеголявший, несмотря на свои годы, отменным румянцем и военной выправкой, был одет в безупречный вечерний костюм, украшенный впечатляющим рядом медалей. Он доверительно наклонился к Хауденам:

– У меня такое чувство, словно мой чертов стабилизатор так и полыхает, – и, указав на камин, попросил:

– Теперь, когда вы здесь, давайте-ка отойдем подальше от этого пекла.

Вся четверка медленно пошла через гостиную, возглавляемая генерал-губернатором, обходительным и дружелюбным хозяином.

– Видел ваш новый портрет работы Карша, – обратился он к Мелиссе Тэйн, невозмутимой и грациозной жене министра национального здравоохранения и социального обеспечения доктора Бордена Тэйна. – Очень хорош и почти вас стоит.

Стоявший неподалеку муж миссис Тэйн расцвел от удовольствия.

Беззаботная толстуха Дэйзи Коустон проворчала:

– Я все пытаюсь уговорить мужа сфотографироваться у Карша, ваше превосходительство, пока у него осталась хоть какая-то прическа…

Стюарт Коустон, министр финансов, известный среди друзей и врагов как Весельчак Сто, добродушно улыбнулся.

Генерал-губернатор с совершенно серьезным видом внимательно осмотрел лысеющую голову Коустона.

– Следуйте совету жены, старина. Пока время совсем не упустили.

Тон, которым были произнесены эти слова, лишил их даже намека на обиду; раздался дружный смех, к которому присоединился и сам министр финансов.

Джеймс Хауден постегал от величественной группы, продолжавшей обход гостей. Он перехватил взгляд Артура Лексингтона, министра иностранных дел, который об руку со своей женой Сузан стоял в некотором отдалении в группе общих знакомых, и почти неуловимо кивнул ему головой.

Вадим Эрлихман

Не подавая виду, Лексингтон непринужденно извинился и не спеша направился к премьер-министру – приближавшемуся к шестидесяти годам мужчине, чьи раскованные манеры скрывали одного из самых острых и проницательных людей в международной политике.

– Добрый вечер, премьер-министр, – громко произнес Артур Лексингтон и, не меняя светского выражения лица, резко понизил голос:

Робин Гуд

– Все в ажуре.

– Говорили с Энфи? – нетерпеливо спросил Хауден. Его превосходительство Филипп Б. Энгроув, или Энгри для друзей, был послом США в Канаде. Лексингтон кивнул.

Предисловие

– Ваша встреча с президентом назначена на второе января, – сообщил он, приглушив голос. – В Вашингтоне, конечно. У нас есть десять дней.

«Благородный разбойник» — что за странное сочетание слов? Какой резон простым людям, добывающим свой хлеб в поте лица, восхищаться тем, кто силой отбирает чужое добро, нарушая и Божий закон, и человеческий? Почему во всех концах света от Мексики до Австралии о разбойниках (и не только благородных) сочиняют легенды, поют песни, снимают фильмы?

– Нам будет нужен каждый из этих дней.

– Да, конечно.

Объяснений этому немало. Во-первых, обычный человек, погруженный в рутинную, опутанную массой правил и условностей жизнь, всегда хотя бы немного завидует тем, кто живет иначе, свободно и весело, пусть даже рискуя каждый день головой. Слово «разбойник» сразу вызывает ассоциации с грудами золота, лихими погонями, роковыми красавицами — всегдашними приметами уголовной романтики от Вийона до шансона. Тем, о чем другие только мечтают, разбойник пользуется по праву сильного — как же им не восхищаться? Во-вторых, упомянутый обычный человек, как правило, небогат и богачей не любит; то, что разбойники их грабят, кажется ему вполне справедливым. В-третьих, он недолюбливает и власть с ее налогами, тюрьмами и полицейскими. И если в столкновении стражей порядка с обычным воришкой или насильником обыватель всегда встает на сторону закона, то в конфликте с героическим разбойником его симпатии часто оказываются на другой стороне.

– Процедурные вопросы обсудили?

Максим Горький когда-то писал в предисловии к сборнику баллад о Робин Гуде: «Кроме лести слабого и зависти раба в отношение к разбойнику народ, бесправный и угнетенный, влагает свою страстную жажду справедливости. Он всегда ожидает, что справедливость снизойдет к нему или с небес, от Бога, или явится на земле, рожденная доброй волей сильных и властных людей… Людям забитым казалось, что смельчак, который вышел из их же среды, из их деревни, а теперь живет в лесу легкой и свободной жизнью, грабя прохожих и проезжих бедняков и богатых, бражничая с товарищами, деля поровну с ними всякую добычу… казалось, что этот человек воистину справедлив, ибо он ко всем одинаково безжалостен»[1]. К этим словам пролетарского классика можно добавить лишь то, что предания о разбойниках утоляли не только народную тягу к справедливости, но и жажду чуда — ведь их непременной частью являются поиски сокровищ, волшебное спасение от беды, встречи с таинственными существами, живущими в лесной чаще… или в бездне моря, если речь идет о пиратах, «сводных братьях» разбойников.

– Но не в деталях. В первый день пребывания намечен государственный банкет в вашу честь – это обычная чепуховина, затем, на следующий день, приватная встреча, только мы четверо. Вот тогда-то, полагаю, мы и перейдем к делу.

– Как насчет объявления?

Всякого «благородного» бандита фольклор наделяет стандартным набором положительных черт. Он храбр, дерзок, силен, красив. Он никогда не обижает женщин, детей и стариков. Он великодушен и не бросает товарищей в беде. И самое главное — он помогает бедным, защищает обиженных и карает зло, каким бы сильным оно ни казалось. Каждый ребенок знает имя человека, полнее всех воплощающего в себе эти качества, — Робин Гуд. Одни видели его на экране, другие читали о нем в романах, третьи даже добрались до первоисточника — английских баллад, повествующих о его подвигах. И почти все убеждены, что самый знаменитый разбойник в истории действительно жил в доброй старой Англии в одном из «средних веков».

Лексингтон предостерегающе качнул головой, и премьер-министр проследил за его взглядом. К ним приближался лакей с подносом, уставленным разнообразными напитками. Среди них выделялся единственный стакан с виноградным соком – излюбленный, как утверждали, напиток Джеймса Хаудена, убежденного трезвенника. Премьер-министр бесстрастно принял предложенный сок.

Но в каком именно? Тут уже начинаются сложности. Время жизни Робин Гуда[2] предания и исторические труды размещают в широком диапазоне от XII века, когда он будто бы клялся в верности королю Ричарду Львиное Сердце, до века XIV, когда с его именем шли в бой участники крестьянских восстаний. Не все ясно и с местом действия. Все знают, что разбойник жил в Шервудском лесу в английском графстве Ноттингемшир. Но на право называться его родиной претендует и соседнее графство Сауз-Йоркшир — именно там расположено местечко Локсли, где Робин будто бы появился на свет, а неподалеку, на развалинах аббатства Кирклис, находится его могила. Другие области Великобритании тоже предъявляют свои права на героя, демонстрируя названные в его честь скалы, ручьи и пещеры, а также пожелтевшие хартии с именами местных Робин Гудов — оказывается, за столетия это имя или прозвище носило множество людей. Кстати, что оно означает? Робин — обычная не только в старину, но и сегодня форма имени Роберт, а вот Гуд происходит вовсе не от слова «добрый» (good), а от английского названия капюшона — hood. Этот головной убор в средние века носили многие, от монахов до палачей, но почему в его честь назвали именно прославленного разбойника?

Когда лакей удалился, к нему и Лексингтону, прихлебывающему разбавленное виски, подошел Аарон Голд, министр почт и единственный еврей среди членов кабинета.

– Ноги у меня так и гудят, – объявил он им. – Замолвите словечко его превосходительству, премьер-министр, попросите его, Бога ради, присесть, чтобы и мы все смогли дать отдых ногам.

Гипотезы, связанные с именем Робин Гуда, мы подробно обсудим ниже, а пока перейдем к главному. Образ хозяина Шервудского леса ярок и обаятелен, память о нем пережила века, но говорит ли это о его историчности? В веках остались и другие герои старинных легенд — король Артур и его рыцари, Илья Муромец, Зигфрид, Роланд. Если у них и были исторические прототипы, то фантазия сказителей изменила их до неузнаваемости. Наверняка то же самое случилось с Робин Гудом, хотя он ближе к другим легендарным персонажам — смельчаку Уленшпигелю, заступнику бедняков Ходже Насреддину или даже хитрому лису Ренару (недаром в диснеевском мультфильме Робина изобразили именно в виде лиса). В британском фольклоре Робин Гуд не только «параллелен» Артуру, но и «перпендикулярен» ему. С одной стороны, он тоже совершает богатырские подвиги, тоже защищает слабых, тоже окружен верной свитой «вольных удальцов». С другой — действует не на эпических просторах Великой Британии, а в сельском хоббитском мирке, общаясь не с великанами и драконами, а с мясниками и кожевниками. Его оружие — не рыцарский меч, а плебейский лук. Да и сам колорит робингудовских баллад не трагичен, а пасторален — их «веселые» и «славные» герои постоянно поют и танцуют на зеленом лугу, чего даже под страхом смерти не сделал бы ни один рыцарь Круглого Стола.

– Вот уж никогда не замечал, чтобы вы торопились в кресло, Аарон, – улыбнулся ему Артур Лексингтон. – Особенно если судить по вашим выступлениям с речами.

Таким образом, Робин Гуд — классический герой «третьего сословия», чье имя может затесаться в официальные хроники и документы разве что случайно. И все же это имя присутствует там на протяжении столетий — причем в таком контексте, будто Робин жив-здоров и прячется где-нибудь за ближайшим кустом. Этот «эффект присутствия» — самая большая тайна нашего героя, хотя есть и загадки поменьше. Кто похоронен в его могиле в Кирклисе и откуда взялись три разные даты его смерти? Почему одни источники называют Робина крестьянином, другие — графом, а третьи — даже приближенным короля? Был ли он женат и почему его возлюбленную Мэриан легенды настойчиво именуют «девой»? Все эти вопросы — не досужее упражнение для ума. Они помогают разобраться в том, какое место занимал реальный или воображаемый Робин Гуд в жизни средневековой Англии и какое место он занимает в нашей сегодняшней жизни, в которой все еще хватает зла, бедности и несправедливости — а значит, хватает дел для благородных разбойников.

Шутку подхватил оказавшийся неподалеку Стюарт Коустон:

– С чего бы это у вас так ноги устали, Аарон? – окликнул он. – Разносили рождественскую почту?

– Вот так всегда, – печально констатировал министр почт. – Одни юмористы мне попадаются, когда я нуждаюсь только в сострадании.

– Чего-чего, а этого вам хватает, насколько мне известно, – поддразнил его Хауден.

Глава первая

\"Что за идиотский контрапункт, – подумалось ему, – комический диалог в макбетовском контексте. А может быть, так и нужно?” Проблемы, которые столь внезапно встали перед ними, затрагивая само существование Канады, и без того были достаточно грозными.

Рождение легенды

Кто из присутствовавших в этой гостиной, кроме Лексингтона и его самого, мог хотя бы подозревать… Они вновь остались вдвоем.

Легендарная биография Робин Гуда известна многим. Российские читатели знают ее по стихотворению, включенному в учебники истории как «старинная английская баллада»:

Артур Лексингтон продолжал полушепотом:



Еще он бороду не брил,
А был уже стрелок,
И самый дюжий бородач
Тягаться с ним не мог.


Но дом его сожгли враги,
И Робин Гуд исчез:
С ватагой доблестных стрелков
Ушел в Шервудский лес.



– Я говорил с Энгри об объявлении, и он еще раз запросил государственный департамент. Там ему сказали, что президент предложил пока воздержаться от обнародования этой новости. Они, похоже, считают, что из факта такой встречи сразу после русской ноты могут сделать вполне очевидные выводы.

На самом деле эти строки принадлежат перу известного переводчика Игнатия Ивановского и представляют собой пересказ начальных строф самой длинной и самой поздней баллады о благородном разбойнике — «Подлинной истории Робин Гуда» (A True Tale of Robin Hood), написанной в 1632 году лондонским стихотворцем Мартином Паркером. Читателей, желающих больше узнать о жизни героя, они оставляют в недоумении — какие враги, почему сожгли? Заглянув в оригинал баллады, можно узнать гораздо больше — там говорится, что Робин «некогда был благородным графом Хантингдонским по имени Роберт Гуд». На весь север Англии он славился не только меткостью в стрельбе, но и щедростью, с какой угощал и одаривал в своем замке и приближенных, и случайных гостей. В итоге молодой граф растратил все свое состояние и влез в долги, одолжив крупную сумму у аббата обители Святой Марии в городе Йорк.

– Не вижу в том большого вреда, – ответил Хауден, и его ястребиное лицо обрело выражение задумчивости. – В любом случае придется сообщить, и скоро. Но если ему так хочется…

Богатый и влиятельный аббат, державший в долговом рабстве всю округу, пожаловался на злостного неплательщика королю, и Роберт был объявлен outlaw. Это слово (буквально «вне закона») означало тогда не только разбойника, как в более поздние времена, но и просто человека, исключенного из сферы действия закона, — его можно было безнаказанно убить, ограбить, бросить в тюрьму. Спасаясь от подобной судьбы, Роберт с тремя сотнями своих «стрелков» (bowmen) бежал в ближайший лес и занялся разбоем. Помня о своем обидчике, он питал особую нелюбовь к монахам:

Вокруг них раздавались обрывки оживленной беседы и позвякивание бокалов.

– ..Я сбросила четырнадцать фунтов <Фунт – около 453 граммов.>, а потом открыла эту божественную пекарню, и вот они все опять на мне…



Попам не верил Робин Гуд
И не щадил попов:
Кто рясой брюхо прикрывал,
К тому он был суров.


Но если кто обижен был
Шерифом, королем,
Тот находил в глухом лесу
Совсем другой прием.



– ..Пыталась объяснить, что не заметила красного сигнала светофора, потому что спешила к мужу, он у меня, видите ли, член кабинета министров…

Совсем иным выглядит начало истории Робина в более ранней (XVI век) балладе «Путь Робин Гуда в Ноттингем», известной также под названием «Робин Гуд и лесники». Там герой — никакой не граф, а йомен, как в средневековой Англии называли особое сословие свободных землевладельцев, включавшее как крестьян побогаче, так и дворян победнее. В 15 лет, научившись мастерски стрелять из лука, Робин решил отправиться на состязание стрелков в Ноттингем. По дороге он встретил королевских лесников, расположившихся в лесу на пикник, и поспорил с ними, что уложит стрелой оленя на расстоянии ста саженей[3]. Робин выиграл, но лесники, не желая отдавать ему обещанные 20 марок серебра, пригрозили предать его суду, как браконьера. Рассердившись, юноша схватил лук и, не дав обманщикам опомниться, перестрелял их всех — 15 человек. Так же он поступил с отрядом из Ноттингема, явившимся на подмогу лесникам:

– ..Отдаю должное “Тайме”, даже вранье у них получается интересно…

– ..Нет, правда, эти торонтцы просто несносны, у них своего рода культурное несварение, что ли…



Один остался без руки,
И без ноги другой,
А Робин, взяв свой лук, ушел
В зеленый лес густой[4].



– ..Так вот, я ему и говорю: если нам нужны дурацкие законы по поводу алкоголя, это наше личное дело, а вот вы сами попробуйте воспользоваться телефоном в вашем Лондоне…

Естественно, после этого смертоубийства юноше оставалось только укрыться в лесу, где к нему присоединились другие изгнанники — те, у кого были нелады с законом. Законы тогда были суровыми — особенно так называемый «лесной закон», принятый после завоевания Англии в 1066 году нормандским герцогом Вильгельмом. По нему самые богатые дичью леса были объявлены королевской собственностью и охотиться в них строжайше запрещалось. Тот, кого лесники ловили с добытой мелкой дичью, мог лишиться глаза или правой руки, а убившего оленя или кабана ждала виселица.

– ..По-моему, тибетцы просто прелесть, есть в них что-то от пещерного человека…

В то время густые лиственные леса покрывали почти половину страны, и для многих ее жителей охота была главным источником пропитания. Немудрено, что суровые меры захватчиков-нормандцев вызывали массовое недовольство местного англосаксонского населения, особенно на севере Англии, где, согласно преданиям, и орудовал легендарный разбойник.

– ..Обратили внимание, насколько быстрее универмаги теперь присылают счета? В свое время можно было свободно рассчитывать на две недели…

– ..Нам надо было остановить Гитлера на Рейне, а Хрущева – в Будапеште…

Большинство авторов, пишущих об этой эпохе, сочувствуют угнетенным англосаксам, забывая, что до этого, в V–VII веках, они сами жестоко расправились с аборигенами-бриттами, частью истребив их, частью загнав в труднодоступные горы и болотистые пустоши. Создатели романов и фильмов о Робин Гуде почти единогласно считают своего героя борцом за права коренных англичан, мстящим нормандцам за обиды, нанесенные ему и его народу. В английском телесериале «Робин из Шервуда» завоеватели сжигают дом Робина (любопытная перекличка с пересказом Ивановского) и убивают его родителей, саксонских танов, чтобы захватить их земли.

– ..И не сомневайтесь, если бы мужчины были способны забеременеть, у нас возникло бы куда меньше.., о, спасибо, джин с тоником, пожалуйста…

А что говорят о происхождении Робина предания? Практически ничего — только баллада XVI века «Рождение Робин Гуда» сообщает, что он был сыном графского слуги Вилли и соблазненной им дочери графа Ричарда (по всей видимости, нормандца). Страшась мести отца, девушка бежала в лес и там родила красавца-сына, после чего граф отыскал их:

– Когда мы передадим сообщение, – все еще вполголоса сказал Лексингтон, – то объявим, что целью встречи будут торговые переговоры.



Спящего мальчика поднял старик
И ласково стал целовать. —
Я рад бы повесить отца твоего,
Но жаль твою бедную мать.


Из чащи домой я тебя принесу,
И пусть тебя люди зовут
По имени птицы, живущей в лесу,
Пусть так и зовут: Робин Гуд![5]



– Да, – согласился Хауден. – По-моему, это наилучший вариант.

– Когда вы информируете кабинет?

Robin — малиновка, красногрудая птичка, игравшая важную роль в суевериях жителей Британии. О связи ее с образом Робин Гуда мы поговорим позже, а пока запомним — герой рожден в лесу и с той поры неразрывно соединен с ним. Судя по балладе, граф забрал его на воспитание в свой замок, но годы, проведенные там, ни строчкой не отразились в легендарной биографии Робина. Впрочем, в классическом собрании английских баллад Фрэнсиса Чайлда «Рождение Робин Гуда» носит другое название — «Вилли и дочь графа Ричарда», и о Робине там не сказано ни слова. Похоже, здесь, как часто бывает в фольклоре, знаменитому герою приписаны приключения, случившиеся с героями менее известными или вовсе безымянными. Если это так, то о происхождении Робина мы не знаем ровно ничего.

– Еще не решил. Думал сначала попробовать в комитете обороны. Хотелось бы посмотреть на реакцию. – Хауден угрюмо усмехнулся. – Не все так тонко разбираются в международных отношениях, как вы, Артур.

В поисках истины стоит обратиться к самым ранним сочинениям, сохранившим имя разбойника. Вторая половина XIV века — важный рубеж, на котором завершается перемещение Робин Гуда из «реальной» истории в народную словесность, а потом и в литературу. Первое свидетельство этого — поэма Уильяма Ленгленда «Видение о Петре Пахаре», написанная около 1377 года. Автор, нищий лондонский причетник из крестьян, наполнил свое сочинение обвинениями в адрес жадных богачей, нерадивых церковников и продавцов индульгенций. Один из антигероев поэмы, тупой и праздный монах Слот («Лень»), признается: «Я не знаю «Отче наш», как его поет священник, зато знаю стихи о Робин Гуде и Рэндольфе, эрле Честерском». Ленгленд здесь выступает не против самого Робина, а против «суетной» светской поэзии, которой духовные лица, по его мнению, интересоваться не должны. Примерно тогда же поэт-моралист Джон Гауэр в «Зерцале человеческом» с осуждением писал о монахах, которые «более правила блаженного Августина блюдут правило Робина, что, подобно вороне, заботится лишь о насыщении своего брюха». Возможно, тут речь идет не о разбойнике, а о плебее-крестьянине, которого английские писатели той эпохи порой иносказательно называли Робином, как французские — Жаком.

– Да, у меня, видимо, есть кое-какие преимущества. – Лексингтон помолчал, его добродушное лицо стало задумчивым, в глазах светился вопрос. – Но даже при этом к самой идее придется привыкать долго и трудно.

Друг Гауэра, «отец английской поэзии» Джеффри Чосер, не разделял отрицательного отношения к Робин Гуду — в аллегорической поэме «Троил и Хрисеида» (1380) он вполне одобрительно отзывается о «веселом Робине». Похоже, читатели поэмы прекрасно знали, о ком идет речь, и это значит, что к тому времени Робин Гуд уже имел не местную, а общеанглийскую известность. Об этом говорит и записанная около 1410 года народная песня «Женщина» (Woman), где говорилось о герое, что «был известен на севере и юге, почти как Роберт Гуд» (somewhat to Robert Hoad). Неизвестный автор сочиненной тогда же религиозной поэмы «Богачи и бедняк» сетует, что люди слушают песни о Робин Гуде куда охотнее, чем проповеди в церкви.

– Верно, – подтвердил Джеймс Хауден. – Этого и следовало ожидать.

Чуть позже, в 1429 году, был зафиксирован на бумаге первый дошедший до нас отрывок баллады о Робине — четыре строчки на североанглийском наречии, начинающиеся словами: Robyn hod in scherewod stod («Стоял Робин Гуд среди Шервуда»). В последующие годы появились как минимум четыре десятка баллад о Робин Гуде, хотя записаны они были гораздо позже, в XVII, а то и в XVIII столетиях. Впрочем, об истинном времени возникновения этих народных шедевров остается только гадать — как водится в фольклоре, их рассказчики из века в век модернизировали сюжет и язык баллад, заменяя непонятные слушателям слова новыми. Но суть баллад не менялась: большинство их посвящены вольной и веселой жизни Робина и его «удальцов» в Шервудском лесу. Дни их неотличимы один от другого: охота, пиры, тренировки в стрельбе и бое на палках. Эти молодецкие забавы перемежаются разбойничьим промыслом, притом обставленным довольно изящно — пойманных на лесной дороге разбойники уводили в свой лагерь, угощали до отвала, а в уплату забирали все, что находили у них в кошельках. Правда, не у всех: беднякам деньги оставляли, а иногда даже приплачивали. В том же стихотворении Игн. Ивановского, на сей раз точно передающем английский оригинал, говорится:

Они расстались, и премьер-министр вновь присоединился к группе высокопоставленных лиц. Его превосходительство как раз обращался со словами соболезнования к члену кабинета, чей отец скончался неделю назад. Через несколько шагов он уже поздравлял другого, чья дочь была удостоена отличия за академические успехи. “Хорошо это у старика получается, – подумалось Хаудену, – любезность и достоинство в точно выверенных пропорциях; ему удается не переусердствовать ни в том, ни в другом”.



Голодным Робин помогал
В неурожайный год,
Он заступался за вдову,
И защищал сирот.


И тех, кто сеял и пахал,
Не трогал Робин Гуд —
Кто знает долю бедняка —
Не грабит бедный люд.



Тут же Джеймс Хауден поймал себя на том, что пытается прикинуть, сколько еще продержится в Канаде культ королей, королев и королевского наместника. В конце концов страна, конечно, вырвется из объятий британской монархии – подобно тому, как она сбросила с себя бремя правления британского парламента. Сама атмосфера королевского двора – вычурный протокол, раззолоченные кареты, придворные лакеи, золотые обеденные сервизы – давно отстала от времени, особенно в Северной Америке. Уже сейчас добрая часть связанных с троном церемоний казалась довольно смешной и забавной, словно остроумная головоломка. Но настанет день, а он непременно придет, когда люди станут потешаться открыто, и вот тогда начнется подлинный распад. А возможно, разразится какой-нибудь внутридворцовый королевский скандал, и крушение произойдет стремительно как в Британии, так и в Канаде.

Эти мысли о королях, королевах и монархии напомнили ему о вопросе, который он должен сегодня обязательно поднять. Их группка приостановилась, и, уводя генерал-губернатора от остальных, Хауден спросил:

Общеизвестно рыцарское отношение Робина ко всем женщинам, богатым и бедным. Он строго запрещал своим людям не только обижать дам, но даже грубо выражаться при них — просто ангел, а не разбойник! Враждуя с церковниками, Робин Гуд в то же время проявлял искреннюю набожность: ни разу, даже под угрозой пленения и смерти, он не пропустил храмового праздника Девы Марии в Ноттингеме. Поймав однажды своего обидчика, аббата обители Святой Марии, он не убивает его, а лишь заставляет совершить в лесу мессу, благословляя самого Робина и его молодцов, кротко опустившихся на колени. Правда, благочестивые элементы в ранних балладах порой выглядят чужеродными; колорит их (как и русских богатырских былин) чисто языческий, а сам Робин напоминает древнего лесного бога, этакого Мороза Ивановича, который щедро награждает тех, кто ему угодил, но сурово карает ослушников.

– Насколько известно, сэр, вы ведь в следующем месяце отбываете в Англию?

Официальное “сэр” было лишь данью приличиям. Между собой они уже давно были на ты.

Знаток английской литературы Михаил Морозов писал: «Можно сказать, что балладный Шервудский лес не только географическое понятие. «Веселый» Шервуд — это прежде всего царство свободы, братства и отваги, в чем-то напоминающее Телемское аббатство Франсуа Рабле. Короче говоря, это народная мечта о вольной жизни, о таком положении вещей, при котором простого человека нельзя безнаказанно обижать»[6]. Правда, всерьез стрелков никто не обижает: их враги во главе с достопамятным шерифом Ноттингемским так глупы и трусливы, что их вечное противостояние больше напоминает игру в поддавки. Игру, в которой шериф, впрочем, постоянно пытается извести Робина и его соратников, а те не менее трех раз убивают его разными способами. Имя шерифа — а ведь это весьма важный королевский чиновник — ни разу не названо, да и вообще исторических имен в балладах немного. Там упоминаются только король Эдуард (один из трех, носивших это имя в XIII–XIV веках, но какой именно — неясно), королева Кэтрин — Екатерина Арагонская, жена Генриха VIII, жившая уже в XVI веке, и орудовавший веком раньше на юге Англии разбойник Джек Кэд. Поискам «исторического» Робин Гуда всё это мало помогает.

– Восьмого числа, – уточнил генерал-губернатор. – Натали уговорила меня отправиться морем из Нью-Йорка. Каково, бывший начальник штаба ВВС – и путешествует морем?!

«Встроить» Робина в историю пытались не авторы баллад, а хронисты, не делавшие при этом особой разницы между историей и легендой. При этом имя шервудского изгнанника чаще появлялось не в английских, а в шотландских хрониках — к тому времени жители «низинной» Шотландии переняли язык, а во многом и фольклор своих соседей-англичан. Около 1420 года о разбойнике упоминает рифмованная хроника монаха Андру из Уинтона:

– Вы, конечно, будете встречаться в Лондоне с ее величеством, – продолжал премьер-министр. – Мне подумалось, что во время встречи вы могли бы поднять вопрос о ее государственном визите к нам, который мы планировали на март. Считаю, что, если вы замолвите словечко, это содействовало бы положительному решению.



Там Маленький Джон и сам Робин Гуд
Лихое устроили братство,
В чащобе Барнсдейл, в лесу Инглвуд
Свое умножали богатство[7].



Приглашение королеве было направлено несколько недель назад через верховного комиссара <Так принято называть представителей британских доминионов в Англии; фактически посол.> в Лондоне. Шаг этот был предпринят – во всяком случае, так рассчитывали Джеймс Хауден и его ближайшие соратники по партии – в качестве эффектного маневра перед выборами, намеченными на конец весны или начало лета, поскольку королевский визит обычно без осечки добавлял голосов находящейся у власти партии. Сейчас, учитывая события последних нескольких дней и новые жизненно важные проблемы, о которых стране предстоит вскоре узнать, такой визит становился вдвойне важным.

По мнению шотландского хрониста, Робин жил во времена Эдуарда I, около 1283 года. Примерно к тому же времени (1297 год) его относит неизвестный английский монах, дополнивший упоминанием о знаменитом разбойнике переписанную в середине XV века копию «Полихроникона» Ранульфа Хигдена — эту рукопись обнаружил историк Джулиан Лаксфорд в 2009 году.

– Да, я слышал, что приглашение уже ушло, – в тоне генерал-губернатора проскользнуло определенное сомнение. – Поздновато, я бы сказал. Похоже, они там, во дворце, предпочитают знать об этом как минимум за год.

Еще один шотландец, Уолтер Боуэр, около 1440 года сделал Робина участником восстания Симона де Монфора, графа Лестерского, выступившего в 1264 году в защиту феодальных вольностей. В своей «Шотландской хронике» (Scotichronicon), представляющей собой продолжение и дополнение написанной около 1380 года хроники Джона Фордуна.

– Мне это известно, – на миг Хауден почувствовал себя задетым тем, что Гриффитс счел необходимым поучать его в делах, о которых он сам прекрасно осведомлен. – Однако такие вещи можно уладить. Уверен, что визит сослужил бы стране добрую службу, сэр.

Боуэр пишет: «Тогда восстал знаменитый разбойник Робин Гуд, вместе с Маленьким Джоном и другими его сообщниками из числа людей, лишенных собственности. Глупая чернь до сих пор прославляет его в своих трагедиях и комедиях и любит песни о нем, исполняемые странствующими певцами и менестрелями, более всех других баллад»[8]. Хронист относится к Робину не слишком одобрительно, называя его латинским словом sicarius (убийца), но не может скрыть восхищения его храбростью — например, в эпизоде, где разбойник, застигнутый людьми шерифа во время молитвы Пресвятой Деве, не убежал, а смело вступил в бой и одержал победу в награду за свое благочестие.

Несмотря на еще одно почтительное “сэр”, Хауден непререкаемым тоном дал понять, что он отдает приказ. “Примерно так же, – мелькнула у него мысль, – это будет воспринято и в Лондоне. Королевский двор прекрасно знал, какую позицию занимает в шатком Британском Содружестве Канада, его самый богатый и наиболее влиятельный член, и, если только будет возможно перетасовать прочие обязательства, королева и ее супруг прибудут непременно”. На самом деле, подозревал он, нынешняя задержка с принятием приглашения была лишь показной и формальной, но даже и в этом случае не помешает оказать все давление, какое он только может.

Если Боуэр еще помнил об английском происхождении Робина, то позже многие считали его чисто шотландским героем. К ним примкнула и Марина Цветаева, которая в своих переводах баллад упорно называла героя шотландцем:

– Я передам ваше мнение, премьер-министр.



Хоть ни фута у нас — всей шотландской земли,
Ни кирпичика — кроме тюрьмы,
Мы как сквайры едим и как лорды глядим.
Кто владельцы Шотландии? — Мы!



– Благодарю.

Короткий диалог напомнил Хаудену, что ему пора начинать думать о преемнике Шелдона Гриффитса, срок пребывания которого в должности, уже дважды продлевавшийся, истекал в будущем году.

Самым известным шотландским историком, упоминавшим Робина в своих трудах, был Джон Мейджор (Мейр), автор завершенной в 1521 году латинской «Истории Великой Британии». В этом объемистом сочинении сказано: «В то время, как я полагаю, жили знаменитые разбойники, англичанин Роберт Гуд (Robertus Hudus) и Маленький Джон, которые подстерегали в лесной чаще путников, но отбирали добро только у тех, кто был богат. Они не лишали жизни никого, кроме тех, кто нападал на них или чересчур упорствовал в защите своей собственности. За Роберта стояла сотня его стрелков, все могучие бойцы, с коими в бою не могли справиться четыре сотни опытных воинов. Деяния этого Роберта прославлены во всей Британии. Он не позволял творить несправедливости в отношении женщин или грабить бедняков, а, напротив, оделял их тем, что отбирал у аббатов. Разбойные дела этого человека достойны осуждения, но из всех разбойников он был самым гуманным и благородным»[9]. Историк первым упомянул о всем известной привычке Робин Гуда раздавать бедным добро богачей. Он же впервые отнес деятельность Робина к временам короля Ричарда Львиное Сердце, вдохновив своего земляка Вальтера Скотта сделать то же в романе «Айвенго». Но и во времена Мейджора, и позже большинство англичан считали благородного разбойника современником трех Эдуардов, жившим в XIII или XIV веке.

В смежной с Продолговатой гостиной столовой образовалась очередь к буфетной стойке. Что было совсем неудивительно: шеф-повар государственной резиденции Альфонс Губо славился своим кулинарным искусством. Одно время ходили упорные слухи, что супруга президента США пыталась переманить Губо из Оттавы в Вашингтон. И до тех пор пока это сообщение не было решительно опровергнуто, ситуация носила все признаки назревающего международного конфликта.

В Англии между тем баллады о Робин Гуде становились все популярнее, тесня романы о рыцарях Круглого Стола. В позднем средневековье их пели на ярмарках, в тавернах и дворянских усадьбах странствующие артисты — менестрели (minstrels), шуты (histriones) и жонглеры (jesters). Пели под аккомпанемент лиры или крута, примитивного подобия скрипки; при этом музыка, а иногда и слова могли сильно меняться. Чтобы угодить слушателям, певцы могли добавлять в балладу забористые народные выражения или не вполне приличные остроты; уже знакомый нам Джон Ленгленд осуждал «Робина-сквернослова с его грубой речью». Правда, этим чаще грешили не профессиональные артисты, а сельские самоучки, которые запоминали несколько баллад и исполняли их на свадьбах и других праздниках.

Маргарет дотронулась до руки мужа, и они вместе с остальными направились в столовую.

Итак, исполнители песен о Робин Гуде известны, но кто их сочинял? Ученые спорят об этом до сих пор, причем каждый из немногочисленных робиноведов имеет свою точку зрения. Джеймс Холт считал, что сочинителями — а соответственно и первыми слушателями — баллад были дворяне, а Томас Олгрен приписывал эту роль представителям среднего класса, особенно купцам. Морис Кин в своей книге «Разбойники средневековых легенд» (1977) предположил, что баллады сочиняли профессиональные менестрели, знакомые с рыцарскими романами и даже античными мифами. Самый известный из современных экспертов по Робин Гуду, профессор Кардиффского университета Стивен Найт, напротив, утверждал, что баллады сочинялись и слушались йоменами — теми самыми состоятельными крестьянами, что считали Робина за своего. И эта версия на сегодняшний день выглядит самой убедительной. Ведь Робин в балладах не только зовется «славным йоменом», но и выражает вкусы, идеи, представления именно этого сословия.

– Натали вовсю хвастает заливным из омаров. Утверждает, что его надо обязательно попробовать.

Чтобы понять, когда и в какой среде возникли баллады о Робин Гуде, нужно знать, какой в то время была Англия, и прежде всего Англия Северная, во многом отличавшаяся от Южной. В XIII веке четыре графства древней Нортумбрии — Йоркшир, Ланкашир, Камберленд и Нортумберленд — занимали треть Английского королевства, но там жила лишь десятая часть населения страны, и все вместе они платили меньше налогов, чем маленький, но богатый Норфолк. Север, к которому часто причислялись и лежавшие южнее Ноттингемшир и Дербишир, был сплошь покрыт дикими лесами, горами и пустошами. Местные жители, привыкшие к нелегкой борьбе с природой, отличались упрямым вольнолюбием. Если на юге большинство крестьян уже в англосаксонскую эпоху оказались закрепощенными, то на севере они сохраняли свободу — во многом благодаря скандинавским викингам, владевшим этой областью в X–XI веках и одарившим местное население изрядной примесью рослых блондинов. Именно северяне дольше всех сопротивлялись нормандскому завоеванию, что заставило короля Вильгельма в 1068 году дотла разорить Йоркшир. Нормандцы поделили северные земли между собой, построили здесь свои замки, но так и не смогли привить аборигенам дух покорности.

– Предупреди, когда оно мне попадется, дорогая, – попросил ее Хауден и не смог сдержать улыбки.

В романах и фильмах о Робин Гуде жизнь английских крестьян того времени часто видится совершенно беспросветной. Михаил Гершензон в повести «Робин Гуд» приводит документ, перечисляющий обязанности Робинова товарища Маленького Джона в бытность его вилланом, то есть крепостным: «Джон Литтль держит одну виргату земли от Рамзейского монастыря. Он платит за это в три срока. И еще на подмогу шерифу — четыре с половиной пенни; при объезде шерифа — два пенни сельдяных денег. И еще вилланскую подать, плату за выпас свиней, сбор на починку мостов, погайдовый сбор, меркет, гериет и герзум… Каждую неделю, от праздника святого Михаила до первого августа, Джон Литтль должен работать в течение трех дней ту работу, какая будет ему приказана»[10]. Автор лишь слегка изменил подлинный документ XIII века, но он написан на юге Англии, где большая часть крестьян была вилланами и отрабатывала барщину. На севере же большинство крестьян составляли фригольдеры, свободные держатели земли. Они платили владельцу манора, феодального поместья, относительно небольшой оброк, а государству — налоги, включая упомянутую «подмогу» шерифу. Фригольдеры не подчинялись суду феодала, и им, в отличие от вилланов, разрешалось ношение оружия.

Это была их обычная шутка. Джеймс Хауден никогда не проявлял ни малейшего интереса к пище и порой, если ему не напоминали, вообще забывал поесть. Обычно он садился за стол, целиком погруженный в свои мысли, и бывали случаи, когда Маргарет готовила для него особые деликатесы, а муж, рассеянно управившись с ними, не мог сказать, что именно ел. В первые годы их супружеской жизни безразличие мужа к ее стряпне, заниматься которой она очень любила, доводило Маргарет до слез, но теперь эти вспышки обиды давно уступили место несколько даже забавлявшему ее смирению.

Сыновья фригольдеров часто служили в поместье сеньора или в его дружине. Их называли «слугами» (servant) или «юношами» (youngman), откуда и произошло слово yeoman. В XII веке йомены, получавшие за свою службу надел земли, выросли в целое сословие, привыкшее как к сельскому труду, так и к военному делу. Обычно их участки находились не в деревнях, где земля была давно поделена, а на отшибе, на осушенных болотах или раскорчеванных участках леса. Поэтому йомены, особенно на севере, были не крестьянами, а скорее фермерами. Но не только — некоторые владели кузницами, мельницами, мастерскими. В XIV веке, когда Англия стала главной овцеводческой державой Европы, многие йомены, разбогатев на торговле шерстью, выкупили у сеньоров возложенные на них повинности и стали полными хозяевами своей земли. Именно они составили ядро английского народа, осознавшего свою национальную идентичность гораздо раньше, чем его континентальные соседи. Эта идентичность окрепла на полях сражений при Креси и Пуатье, где йомены, вооруженные луками, одолели непобедимую прежде рыцарскую конницу.

Обозревая богато уставленную яствами буфетную стойку, за которой заботливый официант держал наготове две тарелки, Хауден заметил:

«Третье сословие» вторглось и в литературу, где прежде безраздельно царили куртуазные романы и церковные проповеди. Одним из проявлений этого стали «песни» о Робин Гуде, появившиеся почти одновременно с произведениями Чосера и Ленгленда. Не исключено, что их сочинили те же йомены — в ту эпоху некоторые из них уже были грамотными, к тому же баллады долго бытовали в устной форме, прежде чем запечатлеться на бумаге. Об их происхождении говорит как сходство с другими памятниками народной поэзии, так и традиционное обращение к публике:

– Выглядит впечатляюще. Как тут во всем разобраться?



Почтеннейшие господа,
Я расскажу сейчас,
Как был Джон Маленький слугой,
И весел мой рассказ[11].



Обрадованный почетной возможностью обслуживать самого премьер-министра, официант скороговоркой выпалил названия блюд: малосольная белужья икра, мальпекские устрицы, паштет по-домашнему, заливное из омаров, миньон из гусиной печени, холодная грудинка, галантир из каплуна, копченая индейка, виргинская ветчина…

Эти песни явно пелись в какой-нибудь деревенской таверне, под гомон посетителей, которых время от времени приходилось усмирять: «А если вы сейчас не замолчите, то не узнаете…» Привлечению внимания способствовали и повторы отдельных фраз, и ритмичный припев deny, deny, down после каждого куплета. Но если баллады и сочинялись в сельской местности, то их обработкой занимались уже профессиональные литераторы, жившие в городах или монастырях. Плодом их творчества стала одна из первых печатных книг на английском языке, «Малая жеста о Робин Гуде», изданная около 1510 года в Лондоне фламандцем Винкеном де Вардом. Жеста (geste) или «деяния» — особый вид средневековой литературы, повествующий о боевых и куртуазных подвигах идеальных героев. Первое применение этого слова не к благородным рыцарям, а к каким-то там разбойникам, выходцам из простонародья, стало не только велением времени, но и свидетельством громадной популярности Робина и его товарищей.

– Спасибо, – прервал его Хауден. – Будьте добры, ломтик говядины, хорошо прожаренной, пожалуйста, и чуточку салата.

Увидев, как разочарованно вытянулось лицо официанта, Маргарет умоляюще шепнула:

«Малая жеста», состоящая из восьми «песней» (jytte), стала этапной в развитии робингудовской легенды. Здесь впервые соединились все канонические черты благородного разбойника. Его помощь угнетенным и обиженным проиллюстрирована историей сэра Ричарда Ли, бедного рыцаря, которому Робин помог спасти его имение, уплатив за него долг монастырю (песни 1–2). Его борьба с жадным и несправедливым шерифом — повестью о том, как главный помощник Робина Маленький Джон нанялся к шерифу на службу и не только ограбил его, но и привел обманом в логово вольных стрелков (песнь 3). Его неприязнь к церковникам — ловким изъятием у монахов денег, отданных им сэром Ричардом (песнь 4). Его верность дружбе — волнующим рассказом о том, как он спас того же сэра Ричарда, приговоренного шерифом к смерти за помощь разбойникам (песни 5–6).

– Джейми!

Апофеоз жесты — встреча Робина с проезжающим через лес королем Эдуардом, который прощает его и берет к себе на службу (песни 7–8). Проведя в королевском дворце год и три месяца, разбойник заскучал и попросился обратно в родные края, где прожил 22 года до самой смерти. Кстати, эти края в тексте, что интересно — не Шервуд, а Барнсдейл, обширный лес в графстве Сауз-Йоркшир. Ныне он почти полностью вырублен и застроен пригородами промышленного Донкастера, да и Шервуд фактически поглощен разросшимся Ноттингемом. Однако два леса и два графства продолжают отчаянно спорить за звание родины Робин Гуда — и за доходы от туризма, обеспеченные этим званием. В пользу йоркширцев говорит то, что в «Малой жесте» и других ранних балладах местом действия однозначно называется Барнсдейл. В пользу ноттингемцев — то, что в самом раннем отрывке 1429 года все-таки упоминается Шервуд, а герою везде противостоит шериф не Йорка, а именно Ноттингема.

И Хауден, спохватившись, торопливо добавил:

– И еще, пожалуйста, что-нибудь по рекомендации моей жены.

Когда они отходили от стойки, вновь появился адъютант.

О времени возникновения «Малой жесты», как и других ранних баллад о Робин Гуде, до сих пор идут споры. Некоторые ученые считают, что она была сложена на севере Англии около 1370 года. Историк Джон Беллами в своей книге[12] доказывал, что ее автором был стюард, то есть управляющий одного из королевских замков Джон Ли — потомок того самого сэра Ричарда, который в 1320-е годы помогал Робин Гуду. Есть и сторонники еще более раннего происхождения поэмы, указывающие на то, что в ней упоминаются юридические и военные термины XIII века. С другой стороны, некоторые названные в ней места и понятия возникли только в XV столетии. Большинство специалистов считают, что памятник появился около 1490 года, когда некий неизвестный автор скомпилировал его из нескольких баллад и отдал в печать; с этого не дошедшего до нас издания и было скопировано произведение де Варда. Возможно, скопировано не целиком — если книга названа «Малой жестой», то ей могла предшествовать «Большая». Не исключено, что это название носила дошедшая до нас только частично книга, отпечатанная, как предполагают ученые, за несколько лет до 1510 года в Антверпене неким Яном ван Десборхом. Иногда самым ранним считается лондонское издание Ричарда Пинсона, появившееся между 1495 и 1500 годами. На протяжении XVI века в Англии вышло еще шесть изданий поэмы, которая стала первым крупным произведением о Робин Гуде и впервые ввела разбойничью тему в круг чтения образованных англичан.

– Извините меня, сэр. Вам звонит мисс Фридмэн. Хауден отставил нетронутую тарелку.

Вся «Малая жеста», кроме последней песни, повествующей о гибели Робина, была переведена на русский язык Всеволодом Рождественским для сборника «Баллады о Робин Гуде», изданного в 1919 году в Петрограде. Те, кто сможет прочесть это чрезвычайно редкое издание, узнают интересные подробности о происхождении разбойника:

– Хорошо, спасибо.

– Ты действительно должен идти, Джейми? – в голосе Маргарет зазвучала досада. Он кивнул:



Отец его охотой жил
И был стрелок такой,
Что за две мили мог на дюйм
Он попадать стрелой.
<…>
Был матери его сродни
Сэр Гай, который сам
Повесил шкуру кабана
К Варвикским воротам.


А брат ее звался Гамвелл
Из рода Гамвелл-Холл.
Он первым в графстве Ноттингам
Свое поместье вел[13].



– Милли не стала бы звонить без неотложной надобности.

Однако в оригинале ничего подобного не говорится — все эти детали переводчик взял не из «Малой жесты», а из весьма поздней баллады «О рождении, воспитании, доблести и женитьбе Робин Гуда», написанной около 1600 года. В этом сочинении, которое М. Морозов назвал «фальшивой стилизацией под народное творчество», Робин — никакой не разбойник, а законный владелец Шервудского леса, пажом которого становится «милый юноша» Маленький Джон, а женой — «королева пастушек» прекрасная Клоринда. По каким-то соображениям Вс. Рождественский заменил этой балладой первую песнь «Малой жесты», где говорится о встрече Робина в лесу с сэром Ричардом Ли и его решении выплатить за рыцаря долг монастырю Святой Марии. В этом раннем источнике Робин Гуд уже соединяет искреннюю набожность (он любит Святую Деву «больше всех на свете») с ненавистью к церковникам. Отвечая на вопрос Маленького Джона, кого могут грабить разбойники, Робин говорит то, что можно считать его «социальной программой»:

– Вы можете поговорить из библиотеки, сэр. – Поклонившись Маргарет, адъютант пошел впереди премьер-министра, указывая путь.



«Нам многие, — сказал Робин, —
Заплатят в свой черед,
Но только пахаря не тронь,
За плугом кто идет.


Не тронь и йомена, коль он
Придет в зеленый дол,
И рыцаря, и сквайра,
С кем дружбу ты завел.


Епископов с аббатами
Ты должен бить и гнуть
И про шерифа гордого
Смотри не позабудь».



Несколько минут спустя Хауден взял телефонную трубку:

Весь дальнейший сюжет «Малой жесты» служит иллюстрацией этого правила. Сначала Робин Гуд одолжил Ричарду Ли 400 фунтов, чтобы тот уплатил долг аббату монастыря Святой Марии, уже готовящемуся отобрать его земли. Указанная сумма в XV веке была весьма солидной, составляя годовой доход большого поместья или монастыря; это показывает, что Робин зарабатывал очень неплохо.

– Милли, я пообещал, что это важно.

Впрочем, благодарный рыцарь уже через год вернул разбойнику деньги — точнее, купил на них оружие и амуницию для стрелков. С помощью этого арсенала и своей хитрости Робин заманил в плен шерифа и заставил его дать клятву не причинять вреда разбойникам, а во всем помогать им. В скором времени он подстерег в лесу монастырского эконома и отнял у него восемь сотен золотых, по-братски разделив их с тем же сэром Ричардом. После этого Робин принял участие в состязании в стрельбе из лука, затеянном шерифом в Ноттингеме, и выиграл главный приз — серебряную стрелу. Когда стражники шерифа попытались схватить его, разбойник укрылся в замке того же сэра Ричарда. За это шериф бросил рыцаря в тюрьму, но Робин освободил его, взяв штурмом Ноттингемский замок и убив (в очередной раз) самого шерифа:

– Так оно и есть, по-моему, – ответила на другом конце провода нежным контральто его личная секретарша.



И прежде, чем подняться мог
Шериф на бой с врагом,
Его ударил в темя Гуд
Сверкающим мечом.


И Гуд воскликнул: «Поделом!
Лежи, гордец-шериф,
Ты слова не умел держать,
Пока еще был жив»[14].



Порой ему нравилось говорить с Милли лишь ради того, чтобы вслушиваться в тембр и интонации ее голоса.

Седьмая песнь описывает встречу Робин Гуда с королем Эдуардом, который шесть месяцев провел в Ноттингеме, пытаясь поймать разбойника, но так и не смог этого сделать — никто из местных жителей не выдал Робина то ли из любви, то ли из страха. Королю пришлось по совету местного лесничего переодеться в монашеское платье и явиться к Робину в лес. Баллада нелицеприятно описывает испуг короля при виде дюжих стрелков, вооруженных луками, но в итоге воздает ему должное — когда Эдуард в шутку отвесил Робину тумака, тот по силе удара сразу узнал монарха, пал на колени и попросил прощения. Король согласился простить разбойников при условии, что все они во главе с атаманом — 143 человека — поступят к нему на службу. Ответив согласием, Робин в то же время не изменяет своему вольнолюбию:

– Где вы находитесь? – спросил он.

– В конторе. Пришлось вернуться. Со мной здесь Брайан. Поэтому и звоню.



Но даже если по душе
Придется мне твой двор,
Вернусь охотиться в леса,
Как делал до сих пор[15].



Он ощутил прилив безотчетной ревности при мысли, что Милли Фридмэн осталась наедине с кем-то другим… Милли когда-то была героиней его романа, о котором он с привкусом вины вспоминал сегодня вечером. В те времена их связь была страстной и всепоглощающей, но, когда все прекратилось, как он и предвидел с самого начала, они вновь стали жить каждый своей жизнью – словно заперли на замок дверь между двумя смежными комнатами. Никто из них никогда не заговаривал о том неповторимом, особом времени. Но порой – как вот сейчас, в эту минуту – один только звук ее голоса или брошенный на нее взгляд мог снова взволновать его так, будто он опять молод и полон желаний, будто и нет стольких прожитых лет… Но потом, потом всегда побеждала робость человека, который не мог допустить – в глазах общественности – ни малейшей трещинки в своем непроницаемом панцире.

Восьмая песнь начинается с того, как король и Робин вместе вернулись в Ноттингем, встретивший их общим ликованием. После этого разбойник отправился в Лондон, где прослужил при дворе «двенадцать месяцев и три». Увидев как-то молодых людей, стреляющих из лука в цель, он вдруг понял, что уже стар и утратил былую силу, и решил вернуться в Барнсдейл, к построенной им там часовне Марии Магдалины. Король отпустил его, но из стрелков с ним отправились только двое самых верных — Маленький Джон и Уилл Скарлет. Похоже, поклонение святыне было лишь предлогом: оказавшись в родных лесах, Робин оперативно собрал семь дюжин приверженцев и снова занялся разбоем. За любимым занятием он провел еще 22 года, после чего был погублен своей родственницей, приорессой Кирклиса. Повествование завершается прочувствованной эпитафией: