Несмотря на толстый слой пыли, она присела на край стола, за которым когда-то восседал Чилтон. Надо подумать. Действительно ли она не верит в то, что в подвале хранятся истории болезни, или ей просто не хочется возвращаться туда, где она впервые встретила Ганнибала Лектера?

Если Клэрис Старлинг и приобрела какие-нибудь навыки за время своей карьеры в органах охраны правопорядка, то это прежде всего был навык не искать приключений на свою голову. Ощущение ужаса не возбуждало, и сейчас ей вовсе не хотелось снова пережить страх, который она испытала когда-то. Но с другой стороны, в подвале все же могли находиться нужные ей досье. Это можно выяснить уже через пять минут.

Старлинг хорошо помнила, как лязгали за ее спиной металлические двери, когда она шагала по коридору подвала много лет назад. На тот случай, если сейчас кто-то вдруг решит захлопнуть за ней дверь, она связалась с балтиморским отделением ФБР, сказала, где находится, и обещала через час сообщить, что вышла на поверхность.

На той лестнице, по которой много лет назад ее вел в подвалы Чилтон, электричество еще работало. Здесь, на этих ступенях, он рассказывал ей о мерах предосторожности, к которым приходится прибегать при общении с доктором Лектером. Под этой лампой они остановились, и директор лечебницы показал ей, вынув из бумажника, фотографию медсестры, язык которой откусил и проглотил Ганнибал Лектер, когда его собирались подвергнуть медицинскому обследованию. Если доктору Лектеру при усмирении сломали плечо, то рентгенограмму ему должны были сделать обязательно.

Старлинг вдруг ощутила на шее дуновение ветерка, словно где-то открылось окно.

На лестничной площадке она увидела коробку из-под гамбургера из «Макдоналдса» и несколько бумажных салфеток. Там же валялась грязная, когда-то содержавшая бобы банка. Еда отбросов общества. В углу у стены воняла куча человеческих экскрементов и лежали еще несколько салфеток. На нижней площадке лестницы освещение уже не работало. Тяжелая металлическая дверь, ведущая в палату буйных больных, была распахнута и удерживалась крючком у стены. Ручной фонарь Старлинг с пятью батарейками давал мощный широкий поток света.

Она направила луч в длинный коридор бывшего отделения максимально строгого режима. В дальнем конце коридора виднелось нечто массивное. Как странно видеть двери камер открытыми, подумала Старлинг. Пол коридора был усыпан пакетами от хлеба и бумажными стаканчиками. На столе санитара стояла закопченная банка из-под колы. Она определенно служила заменителем трубки для курения крэка.

Старлинг дважды обвела лучом место, где когда-то сидел санитар. Ничего. Затем она достала мобильный телефон. Красный глазок в темноте светился особенно ярко. Под землей телефон был совершенно бесполезен, но Старлинг громко произнесла в аппарат:

— Барри, подгони грузовик к боковой двери. Захвати прожектор. Чтобы поднять некоторые вещи, нам потребуются лебедки… Да, да. Спускайся ко мне.

Убрав телефон, Старлинг обратилась в темноту:

— Слушайте меня внимательно. Я — сотрудник федеральной службы. Если вы живете здесь нелегально, то можете сейчас уйти. Я не стану вас арестовывать. Вы мне не нужны. Меня не волнует, вернетесь или не вернетесь вы сюда после того, как я завершу свои дела. В данный момент вы должны выйти из своих укрытий. Если вы попытаетесь помешать моим действиям, то рискуете получить серьезные телесные повреждения, так как я всажу пулю вам в зад. Благодарю за внимание.

Ее голос гремел в том самом коридоре, где множество человеческих существ, срывая голоса в бессмысленных воплях, когда-то грызли беззубыми деснами железные решетки своих камер.

Старлинг вспомнила уверенность, которую придавало ей присутствие здоровенного санитара по имени Барни, когда она приходила для бесед с доктором Лектером. Припомнила она и ту забавную вежливость, с какой общались между собой Ганнибал Лектер и санитар Барни. Сейчас Барни рядом не было. В мозгу стучали какие-то обрывки оставшихся в памяти еще со школьных времен слов. Приученная к дисциплине мысли, Старлинг заставила себя вспомнить их целиком:



Всплывает в памяти звучание
Шагов, что мы не совершали,
К вратам, что мы не открывали,
Вратам, ведущим в райский сад.



Райский сад, не иначе. На что, на что, но уж на райский сад это место точно не похоже.

Старлинг, которую в последнее время все средства массовой информации активно толкали на то, чтобы возненавидеть оружие и саму себя, прикоснулась к рукоятке пистолета. Это прикосновение доставило ей удовольствие. Держа «кольт» сорок пятого калибра у ноги стволом вниз и направив луч света вперед, она внимательно вгляделась в коридор. Контролировать оба фланга одновременно было чрезвычайно трудно, в то же время она не имела права оставить кого-нибудь у себя в тылу. Издалека до нее доносился звук капели.

В некоторых камерах были штабелями сложены разобранные на части кровати, в других — матрасы. В центре коридора стояла вода, и Старлинг, заботясь, как всегда, о сохранности туфель, постоянно переходила с одной стороны неширокой, но длинной лужи на другую. Она вспомнила совет, который дал ей Барни в то время, когда все камеры были заняты. Старайтесь идти точно по середине коридора, мисс.

Это действительно были шкафы для хранения папок. Они стояли вдоль коридора, до самого его конца. В луче фонаря шкафы имели унылый оливковый цвет.

Здесь же находилась и клетка, в которой сидел Вездессущий Миггз. Старлинг больше всего ненавидела это место. Когда она проходила мимо Миггза, тот шептал ей всякие гнусности и брызгал жидкостью, которая в этот момент оказывалась у него под рукой. Вездессущего Миггза убил доктор Лектер, приказав проглотить собственный язык. После смерти Миггза камеру занял Сэмми. Доктор Лектер побуждал Сэмми писать стихи. Даже сейчас Старлинг слышала, как Сэмми ревет свои вирши:



Я ХАЧУ УЙТИ К ИССУССУ,
Я ХАЧУ С ХРЕСТОМ ПАЙТИ.
Я СМАГУ УЙТИ С ИССУССАМ,
ЕСЛИ БУДУ ХАРАШО СИБЯ ВЕСТИ.



Она еще где-то хранила нацарапанный карандашом текст.

Клетушка теперь была забита матрасами и связанным в узлы постельным бельем.

И вот наконец камера-клетка доктора Лектера.

Прочный стол, за которым он читал, как и прежде, был привинчен к полу в центре камеры. Доски с книжных полок исчезли, но металлические кронштейны продолжали торчать из стены.

Ей следовало начать искать историю болезни, но она не могла оторваться от созерцания клетки. Ведь именно здесь и состоялась самая замечательная встреча в ее жизни. Именно здесь она была потрясена, шокирована, изумлена.

В этой клетке она услышала слова о себе. Слова настолько правдивые, что они и по прошествии стольких лет иногда колоколами звенели в ее сердце.

Девушке захотелось войти в камеру. Она испытывала непреодолимое желание перешагнуть через порог. Так нас иногда тянет к себе вода под высоким мостом или тусклый блеск рельс при звуках приближающегося поезда.

Старлинг осветила пространство вокруг себя, заглянула за шкафы и бросила луч света в ближайшие камеры.

Любопытство все же заставило ее перешагнуть через порог. Она остановилась в центре клетки, в которой доктор Лектер провел целых восемь лет своей жизни. Она стояла на том месте, где когда-то стоял он. Старлинг казалось, что она вот-вот испытает прежний трепет, однако ничего подобного не произошло. Положив пистолет и фонарь на стол, она оперлась на столешницу, но не почувствовала под ладонями ничего, кроме неровностей и россыпи каких-то крошек.

Девушка была разочарована. Без своего обитателя камера оказалась столь же пустой и никчемной, как сброшенная змеей старая кожа. Однако перед ней вдруг открылась простая истина — смерть и опасность не обязательно являются в своих нарядах. Они могут прийти к вам с нежным дыханием любимого. Или солнечным днем на рыбном рынке с мелодией «Макарены», гремящей в мощных динамиках.

Однако к делу. Ряд шкафов вытянулся на три метра. Всего четыре шкафа высотой до подбородка. В каждом шкафу пять ящиков с одним общим замком справа вверху. Впрочем, все замки открыты.

Ящики были забиты историями болезней. Все документы хранились в папках или конвертах. Старые папки из картона под мрамор были потерты и помяты. Конверты из манильской бумаги, напротив, выглядели совсем новыми. Сведения о состоянии здоровья давно умерших людей уходили в прошлое до 1932 года — года открытия лечебницы. Истории болезней были расставлены в алфавитном порядке, хотя некоторые материалы лежали навалом позади стоящих папок. Старлинг быстро просматривала ящики, держа тяжелый фонарь над плечом и перебирая пальцами свободной руки папки. Она очень жалела, что не захватила с собой маленький фонарик, который можно было бы держать в зубах. Разобравшись немного в системе хранения, Старлинг пропустила все ящики от «Д» до «К» (в последнем дел был очень мало) и сразу обратилась к «Л». А вот и он! Лектер, Ганнибал.

Она вытащила на свет конверт из плотной желтой бумаги и на ощупь попыталась определить, есть ли в нем рентгеновская пленка. Ничего не нащупав, Старлинг положила конверт поверх других досье, открыла и обнаружила, что он содержит историю болезни покойного И. Дж. Миггза. Будь он проклят! Миггз, похоже, намерен преследовать ее и из могилы. Бросив историю болезни на шкаф, она принялась лихорадочно разыскивать досье самого Миггза. Конверт стоял на своем месте в строго алфавитном порядке. Но он был пуст. Ошибка в расстановке? Может быть, кто-то случайно поместил документы Миггза в конверт Лектора? Клэрис просмотрела всю букву «М», надеясь отыскать личное дело без папки. Ничего. Старлинг вернулась к букве «Д». Она вдруг начала испытывать какую-то смутную тревогу. Ее все сильнее начинал беспокоить запах. Сторож был прав. В этом месте невозможно дышать. Едва успев просмотреть половину папок на букву «Д», Старлинг почувствовала, что вонь резко усилилась… и продолжает усиливаться.

Позади нее послышался тихий всплеск, и она повернулась с занесенным для удара фонарем. Свободная рука упала на рукоятку пистолета. В луче света перед ней предстал высокий мужчина в неимоверно грязных лохмотьях. Одной безобразно распухшей ногой он стоял в луже. Левую руку мужчина вытянул в сторону, а в правой держал тарелку с отбитым краем. Ноги бедняги от бедра до ступней были завернуты в грязные тряпки.

— Привет, — произнес он, едва ворочая не помещающимся во рту языком.

Даже с расстояния пяти футов Старлинг почувствовала исходящее из его пасти зловоние. Отпустив пистолет, она сунула руку за пазуху в поисках газового баллончика.

— Привет, — сказала она. — Вас не затруднит отойти немного и стать вон там, за решеткой?

Человек и не подумал двинуться с места.

— Ты Иссусс? — спросил он.

— Нет, я не Иисус, — ответила Старлинг. Этот голос… Она его когда-то слышала.

— Ты — Иссусс! — радостно возопил человек.

Этот голос… Вспоминай, Клэрис, вспоминай.

— Привет, Сэмми, — сказала она. — Как поживаешь? Я только что думала о тебе.

Что она знает о Сэмми? Старлинг никак не могла извлечь из недр памяти столь неожиданно потребовавшуюся информацию.

Положил на блюдо для сбора подаяний голову своей матери, когда вся конгрегация распевала: «Отдай своему Господу самое для тебя дорогое». Заявил, что это самая большая его драгоценность. Произошло в какой-то придорожной баптистской церкви. Услышав это, доктор Лектер сказал: «Все из-за того, что Христос запаздывает».

— Ты Иссусс? — на сей раз жалостно спросил Сэмми. Он опустил руку в карман и извлек оттуда окурок. Это был прекрасный чинарик — почти полсигареты. Сэмми положил окурок на разбитую тарелку и протянул тарелку Старлинг.

— Прости, Сэмми, но я не… я…

Сэмми, осознав, что она не Иисус, побагровел от ярости и заорал так громко, что влажный воздух начал вибрировать, отражаясь многоголосым эхом от стен.



Я ХАЧУ УЙТИ К ИССУССУ,
Я ХАЧУ С ХРЕСТОМ ПАЙТИ.



Он занес над головой разбитую тарелку, как мотыгу, острым краем вниз и сделал шаг в направлении Старлинг. Теперь обе его ноги оказались в воде. Лицо Сэмми исказилось, а свободная, вытянутая вперед рука стала царапать разделяющую их пустоту.

За спиной Старлинг были шкафы.

— СЭММИ СМОЖЕТ С НИМ УЙТИ… ЕСЛИ БУДЕТ ХОРОШО СЕБЯ ВЕСТИ, — произнесла Старлинг громко и четко, так, словно звала Сэмми издалека.

— Угу… — спокойно сказал Сэмми и остановился. Старлинг не глядя порылась в сумке и нащупала шоколадку.

— Сэмми, у меня есть «Сникерс». Ты любишь «Сникерс»?

Сэмми ничего не ответил.

Старлинг положила сладость на конверт и протянула его Сэмми так, как он протягивал ей разбитую тарелку.

Он откусил лакомство, не снимая обертки. Затем, выплюнув бумагу, он снова впился зубами в «Сникерс», отхватив на сей раз добрую половину.

— Сэмми, сюда кто-нибудь приходил?

Не обращая внимания на вопрос, он положил остатки шоколадки на тарелку и скрылся за горой матрасов в своей бывшей камере.

— Что это такое? — спросил женский голос. И тут же: — Спасибо, Сэмми.

— Кто вы? — поинтересовалась Старлинг.

— Не твое собачье дело, — ответил тот же голос.

— Вы живете здесь вместе с Сэмми?

— Конечно, нет. Я пришла к нему на свидание. Не могла бы ты оставить нас в покое?

— Скоро оставлю. Но ответьте вначале на мой вопрос. Давно ли вы сюда приходите?

— Две недели.

— Здесь еще кто-нибудь бывает?

— Приходили какие-то бездельники, но Сэмми их прогнал.

— Сэмми вас охраняет?

— Жрет со мной и узнает от меня, что происходит. Я ведь могу хорошо ходить. Могу доставать харч. А он стережет место, где можно безопасно пожрать. Много народа так устраивается.

— Вы получаете помощь по какой-нибудь программе? Хотите получать? Если хотите, то я могу вам помочь. Вам и Сэмми.

— Он через это прошел. Вышел в мир, а попал в дерьмище. Вот и пришлось ему возвращаться к тому, что хорошо знает. Что ты ищешь? Чего тебе надо?

— Кое-какие папки.

— Если их здесь нет, то, значит, их кто-то спер. Ума, что ли, не хватает самой сообразить?

— Сэмми? — позвала Старлинг. — Сэмми… Сэмми не откликнулся.

— Он дрыхнет, — сказала его подруга.

— Если я оставлю деньги, вы купите себе еды? — спросила Старлинг.

— Нет. Я куплю выпивку. Еду и так можно добыть. А выпивку на халяву не получишь. Когда будешь уходить, смотри, чтобы дверная ручка не врезала тебе по жопе.

— Я положу деньги наверху на стол.

Она припомнила, как чуть ли не бежала, выйдя первый раз из камеры доктора Лектера. Каким усилием воли она тогда себя сдерживала! И каким оазисом покоя показалось ей тогда рабочее место санитара Барни!

В тусклом свете лестничной клетки она извлекла из бумажника купюру в двадцать долларов, положила ее на поцарапанный и такой одинокий стол Барни, придавив бумажку пустой винной бутылкой. Затем, развернув пластиковую сумку, Старлинг сложила в нее конверт с именем Лектера, хранившим историю болезни Миггза, и пустой конверт с именем Миггза.

— Прощай, Сэмми, — сказала она человеку, который, повращавшись в мире, вернулся в столь хорошо знакомый ему ад. Старлинг очень хотелось сказать Сэмми, что Иисус скоро придет. Однако, решив, что это будет выглядеть по меньшей мере глупо, она поднялась по лестнице, чтобы продолжить свое вращение в мире.

Глава 12

Если на пути в преисподнюю имеются остановки, то они наверняка похожи на вход в приемный покой неотложной помощи многопрофильной больницы штата Мэриленд. Сквозь замирающий вой сирен машин «скорой помощи» до слуха доносились вой умирающих людей, звон стекла на аппаратах внутривенного вливания, скрип колес, крики и вопли. Пар, вырывающийся из водопроводных колодцев и озаряемый неоновым светом вывески «СКОРАЯ ПОМОЩЬ», в темноте был похож на огненный столп самого Моисея, превращаясь днем снова в обыкновенные белые клубы.

Барни выступил из такого облака. Поводя могучими плечами под несколько узким для него пиджаком и наклонив вперед голову с коротко стриженными волосами, он широко шагал по разбитому тротуару на восток навстречу утру.

С работы он ушел на двадцать пять минут позже, чем обычно. Полиция доставила сутенера с огнестрельным ранением и под крутым кайфом. У парня была профессиональная склонность бить женщин, и сестры попросили Барни задержаться. Они всегда просили его остаться, когда в больницу доставляли буйного пациента.

Клэрис Старлинг следила за Барни из-под низко опущенного капюшона куртки. Девушка позволила санитару пройти половину квартала, а сама осталась на противоположной от него стороне улицы. Затем, повесив на плечо сумку, она двинулась следом за ним. Когда Барни миновал парковку и прошел мимо автобусной остановки, Старлинг почувствовала себя лучше. Слежку за Барни легче было вести на ногах. Она не знала, где санитар живет, и это следовало выяснить, прежде чем он ее заметит.

Кварталы вокруг больницы считались тихими, и их заселяли в основном «синие воротнички» самых разных оттенков кожи. Это был район, где на руль автомобиля следовало ставить замок, но снимать и уносить аккумулятор на ночь необходимости не было. Дети в этой округе все еще могли играть на улице.

Барни прошагал три квартала и, пропустив съезжающий на перекрестке с тротуара микроавтобус, свернул на север, на улицу, застроенную небольшими домами. К дверям некоторых домов вели потертые мраморные ступени, а перед иными зданиями даже зеленели небольшие лужайки. Витрины немногих стоявших на улице магазинов были в полном порядке, и с них еще не успели смыть мыльную пену. Впрочем, лавки уже начали открываться, и из них выходили первые покупатели. Из-за поставленных на ночь по обеим сторонам улицы грузовиков Старлинг целых полминуты не могла видеть Барни, а когда увидела, то поняла, что тот остановился и теперь находится точно против нее. Она не могла сказать, заметил ее Барни или нет.

Санитар стоял, засунув руки в карманы пиджака, и внимательно наблюдал за каким-то движением посередине проезжей части. На мостовой лежал мертвый голубь, одно его крылышко трепетало под порывами ветра от проезжающих машин. Дружок или подружка мертвой птицы описывал бесконечные круги вокруг трупика, скосив на него круглый глаз. Головка голубя подергивалась в такт шагам розовых ножек. Птица вышагивала круг за кругом, тихо воркуя какие-то голубиные нежности, По улице проехали пара грузовиков и несколько легковых автомобилей, а переживший трагедию голубь практически не обращал на них внимания, отлетая в сторону в самый последний миг.

Старлинг не знала, видел ее Барни или нет. Но если она не хочет, чтобы он ее наверняка увидел, следует идти дальше. Бросив взгляд назад через плечо, она успела заметить, что Барни сидит на корточках посередине улицы, останавливая высоко поднятой рукой движение.

Старлинг свернула за угол, сняла с себя куртку с капюшоном и извлекла из емкой мягкой сумки фирмы «Тот» свитер, спортивную сумку и бейсбольную кепку. Затолкав ненужные вещи в спортивную сумку и запрятав волосы под бейсболку, она снова вышла на улицу, влившись в стайку возвращающихся с работы уборщиц.

Барни стоял на тротуаре, держа мертвую птицу в сложенных ковшиком ладонях. Друг или подруга голубя, сидя на проводах над головой человека, негромко попискивал. Барни положил трупик на траву лужайки и разгладил на нем перышки. Затем он поднял лицо к сидящей на проводах птице и что-то сказал. Когда человек продолжил путь, оставшийся в живых голубь слетел на лужайку и начал, шагая по траве, выписывать свои бесконечные круги вокруг тела. Барни не оглядывался. Когда он, прошагав еще метров сто, поднялся по ступеням, ведущим к двери дома, и стал рыться в кармане, отыскивая ключи, Старлинг сделала рывок на полквартала, чтобы успеть перехватить его прежде, чем он скроется за дверью.

— Эй, Барни! Привет!

Барни, не очень чтобы спеша, повернулся и посмотрел на нее сверху вниз. Старлинг совсем забыла о том, что глаза у Барни расставлены неестественно широко. Сейчас она увидела в них ум и вдруг ощутила, как между ней и этим человеком возникло взаимопонимание.

Она сдернула бейсболку, позволив волосам рассыпаться по плечам.

— Я — Клэрис Старлинг. Помните меня? Я…

— А, правительство… — произнес Барни, не проявляя никаких эмоций.

Старлинг сложила перед собой ладони и, кивнув, ответила:

— Точно. Я — правительственный агент, Барни, и мне необходимо с вами поговорить. Беседа будет неформальной. Надо кое-что выяснить.

Барни неторопливо спустился по ступеням. Теперь он стоял на ведущей к дому асфальтированной дорожке перед Старлинг, а та, задрав голову, смотрела ему в лицо. Ее не смущал рост Барни — рост, способный испугать любого мужчину.

— Не могли бы вы, офицер Старлинг, признать вслух, для протокола, что я не поставлен вами в известность о своих правах? — Его голос оказался высоким и чуть грубоватым, как у Тарзана в исполнении Джонни Вайсмюллера.

— Никаких проблем. Я не провозгласила формулу Миранды[15]. Признаю это официально.

— А теперь скажите то же самое в свою сумку.

Старлинг открыла сумку и произнесла в нее четко и громко, словно обращалась к спрятавшемуся там троллю:

— Я не прочитала Барни формулу Миранды, и Барни не знает своих прав.

— Там дальше есть местечко, где подают отличный кофе, — сказал Барни. — Сколько шапок в вашей сумке? — поинтересовался великан, когда они двинулись в направлении кафе.

— Три, — ответила Старлинг.

Мимо них проехал автобус, номерные знаки которого говорили о том, что машина предназначена для перевозки инвалидов. Старлинг чувствовала, что пассажиры автобуса пялятся на нее. Она знала, что инвалиды частенько бывают сексуально озабоченными, и считала, что несчастные молодые люди имеют полное право проявлять эту озабоченность. Юные пассажиры проехавшего вслед за автобусом автомобиля тоже косились на нее, но молчали, видимо, опасаясь Барни. Все происходящее за стеклами машин привлекало внимание Старлинг (она опасалась мести Крипсов), однако молчаливое раздевание взглядом опасности не представляло.

Когда Барни и Старлинг входили в кафе, инвалидный автобус выкатился задом из подъездной аллеи и отправился в обратный путь.

Им пришлось ждать, пока не освободится место в отдельной кабинке. Заведение, где посетители заказывали в основном яичницу с беконом, было забито до отказа. Темноволосый официант что-то кричал повару на хинди. А повар с виноватым видом тыкал большими вилками в кусок мяса на гриле.

— Давайте подкрепимся, — сказала Старлинг. — Дядя Сэм платит. Как дела, Барни?

— На работе все в порядке.

— Чем занимаетесь?

— Старший санитар.

— Я думала, что вы уже фельдшер, что кончили медицинский колледж.

Барни пожал плечами, потянулся к молочнику и, глядя Старлинг в глаза, спросил:

— Они хотят наехать на вас за Эвельду?

— Посмотрим. Вы ее встречали?

— Видел однажды, когда к нам доставили ее мужа. Дижона… Он умер. Потерял много крови еще до того, как его сунули в карету. Уже ничего нельзя было сделать. Она не хотела, чтобы его увозили, и попыталась завязать драку с медсестрами. Мне пришлось… Ну вы знаете… Красивая женщина. И очень сильная. К нам ее не доставляли, после того как…

— Не было необходимости, ее объявили мертвой на месте события.

— Я так и думал.

— Барни, после того, как вы передали доктора Лектера людям из Теннесси…

— Они с ним обращались очень грубо.

— После того, как вы…

— Они все уже мертвы.

— Знаю. Его тюремщики сумели прожить лишь три дня. Вы, охраняя доктора Лектера, смогли продержаться восемь лет.

— Шесть. Два года он был там до меня.

— Как вам это удалось, Барни? Скажите, если вас не раздражает мой вопрос, как вы ухитрились пробыть рядом с ним столько времени? Ведь для этого одного вежливого обращения мало.

Барни внимательно изучил свое отражение в ложке — сначала в вогнутой стороне, а затем в выпуклой. Подумав еще немного, он ответил:

— Доктор Лектер обладал прекрасными манерами. Он никогда не бывал груб — всегда держался легко и элегантно. Я в то время учился заочно, и доктор Лектер делился со мной своими знаниями. Это совершенно не означало, что он не убил бы меня, если бы ему представилась такая возможность — одна сторона личности совершенно не исключает и других ее сторон. Они могут сосуществовать бок о бок. Добро и зло. Сократ сформулировал эту мысль гораздо удачнее. В заведении строгого режима об этом нельзя забывать ни на миг. Если это постоянно держать в памяти, с вами ничего не случится. Доктор Лектер, возможно, пожалел о том, что познакомил меня с Сократом.

Для Барни, не пострадавшего от избытка формального образования, Сократ явился откровением, со всеми привлекательными чертами нового знакомого.

— Строгий режим и беседы — совершенно отдельные вещи, — продолжал он. — А в строгости режима нет ничего личного, даже в тех случаях, когда я был вынужден лишать доктора Лектера почты или надевать на него смирительную рубаху.

— Вам часто приходилось беседовать с доктором Лектером?

— Иногда он месяцами не произносил ни слова, а иногда мы говорили всю ночь, после того как стихали крики. По правде говоря, я учился по переписке и в целом тратил время попусту — мир открыл для меня он, доктор Лектер. Он познакомил меня не только с Сократом, но и со Светонием, Гиббоном[16], другими…

Барни взял в руку чашку, на тыльной стороне его ладони Старлинг увидела широкую оранжевую полосу от бетадина.

— Вам не приходило в голову, что после побега он может попытаться вас убить?

— Он как-то сказал мне, — покачивая головой, ответил Барни, — что предпочитает, насколько это возможно, поедать грубиянов. Он называл их «отмороженными хамами».

Барни рассмеялся, что являло собой весьма редкое зрелище. У него были мелкие детские зубы, а смех для взрослого мужчины звучал несколько нездорово. Так смеются младенцы, пуская струю жидкой каши в физиономию противного дядьки.

У Старлинг даже появилась мысль, что Барни провел в обществе психов времени больше, чем надо.

— А как насчет вас? Вы не чувствовали… ммм… страха, когда он убежал? Вы не боялись, что он явится за вами? — спросил Барни.

— Нет.

— Почему?

— Он сказал, что этого не сделает.

Как ни странно, но ответ казался исчерпывающим для обоих.

Им принесли заказ. Барни и Старлинг проголодались и некоторое время ели молча. Затем…

— Барни, когда доктора Лектера переводили в Мемфис, я попросила вас отдать мне рисунки, сделанные им в палате, и вы их мне принесли. Что случилось с его другими вещами? Книгами… Записями… В больнице даже не сохранилась его история болезни.

— Там был большой шум. — Он сделал паузу для того, чтобы постучать донышком солонки о ладонь. — В больнице был большой шум, я хочу сказать. Меня уволили. И еще кучу народу. А пожитки больных куда-то подевались. Трудно сказать…

— Простите, — прервала его Старлинг. — Я не совсем расслышала, что вы тут толковали о беспорядке в больнице. Но не в этом дело. Только вчера вечером я узнала, что «Кулинарный словарь» Александра Дюма, с пометками и записями доктора Лектера, был выставлен на частном аукционе в Нью-Йорке два года назад. Он ушел в частную же коллекцию за шестнадцать тысяч долларов. В официальном подтверждении о собственности стояло имя «Кэри Флокс». Вы знакомы с этим «Кэри Флоксом», Барни? Надеюсь, что да, потому что ваше заявление с просьбой о зачислении на работу в больницу было написано рукой этого типа, но подписано «Барни». Да и налог с продажи почему-то платили вы. Простите, но я совсем забыла, что вы сказали раньше. Не начать ли нам снова? Итак, сколько вы заработали на книге, Барни?

— Около десяти.

— Верно, — согласилась Старлинг. — На квитанции указано десять пятьсот. Сколько вы получили от «Тэтлер» за интервью, которое вы дали после бегства доктора Лектера?

— Пятнадцать штук.

— Круто. Прекрасно для вас. Вы сами сочинили ту ахинею, которую вешали на уши журналистам?

— Я знал, что доктор Лектер не стал бы протестовать. Более того, он был бы разочарован, если бы я их не облапошил.

— Он напал на медсестру до того, как вы поступили в балтиморскую лечебницу?

— Да.

— У него был перелом плеча?

— Да, насколько мне известно.

— Была ли сделана рентгенограмма?

— Скорее всего да.

— Мне нужна эта пленка.

— Хм-м…

— Я выяснила, что все автографы доктора Лектера были рассортированы на две группы: те, которые написаны чернилами до заключения, и те, которые написаны карандашом или мягким фломастером в лечебнице. Вторая группа стоит дороже, но думаю, Барни, вы знаете это и без меня. Уверена, что все бумаги у вас, Барни, и полагаю, что вы намерены в течение нескольких лет распродавать их по частям на аукционах автографов.

Барни в ответ лишь молча пожал плечами.

— Полагаю, что вы ждете, когда доктор Лектер снова окажется горячим блюдом для средств массовой информации. Какова ваша цель, Барни? Чего вы хотите?

— Прежде чем я умру, я хочу увидеть все картины Вермера[17].

— Есть ли необходимость спрашивать, от кого вы узнали о Вермере?

— В ночных беседах мы обсуждали множество предметов.

— Вы не говорили о том, что он намерен делать после того, как станет свободным?

— Нет, доктор Лектер не строил гипотез. Он не верит ни в силлогистику, ни в синтез, ни в абсолют.

— Во что же он верит?

— В хаос. Но в хаос даже не надо верить. Он самоочевиден.

Старлинг решила немного подыграть Барни.

— Вы сказали это так, словно сами верите в это, — сказала она. — Но ведь ваша работа в лечебнице состояла в том, чтобы поддерживать порядок. Вы были старшим санитаром. Мы оба в некотором роде санитары и заняты охраной порядка. Доктор Лектер не имел никаких шансов от вас скрыться.

— Я уже объяснил вам почему.

— Потому что вы постоянно были начеку. Несмотря на то что между вами существовали чуть ли не братские отношения.

— В братских отношениях я с ним не состоял, — возразил Барни. — Он просто не мог быть чьим-либо братом.

— Не потешался ли доктор Лектер над вами, обнаруживая ваше невежество?

— Нет. А над вами?

— Нет, — ответила она, стараясь щадить самолюбие Барни. Старлинг впервые поняла, что издевательства чудовища могли быть комплиментом. — Доктор, конечно, вволю мог поиздеваться надо мной, если бы того хотел. Вы знаете, где находятся его вещи, Барни?

— Предусматривается ли вознаграждение тому, кто их найдет?

Старлинг медленно свернула бумажную салфетку, положила ее под тарелку и сказала:

— Вознаграждение будет состоять в том, что я не стану выдвигать против вас обвинение в попытке помешать деятельности правоохранительных органов. Я отпустила вас, когда вы пытались установить подслушивающее устройство на мой стол в больнице.

— Жучок принадлежал покойному доктору Чилтону.

— Покойному? Откуда вам известно, что он покойный доктор Чилтон?

— Он задержался где-то на добрых семь лет, — ответил Барни. — И я не жду, что он вот-вот появится. Скажите, специальный агент Старлинг, чем вы удовлетворитесь?

— Я желаю посмотреть на рентгенограмму. Рентгенограмму я заберу. Кроме того, я хотела бы взглянуть на некоторые его книги.

— Допустим, что мы найдем его вещи, что с ними будет потом?

— По правде говоря, точно не знаю. Федеральный прокурор может взять их в качестве вещественных доказательств в деле о побеге. В этом случае они сгниют в его огромном хранилище вещдоков. С другой стороны, если я изучу книги, не найду в них ничего полезного и скажу об этом публично, то вы сможете заявить, что доктор Лектер передал их вам. Поскольку он отсутствует семь лет, вы можете через гражданский иск в суд претендовать на полную собственность. Насколько известно, родственников у него нет. Я рекомендую передать вам все малозначительные материалы. Хотя моя рекомендация, как вам известно, будет находиться в самом низу тотемного столба. Рентгеновскую пленку и историю болезни вам скорее всего не вернут, так как доктор Лектер дать их вам не мог.

— А если я скажу вам, что не располагаю вещами доктора?

— Материалы Лектера будет практически невозможно продать, потому что мы издадим бюллетень, извещающий продавцов о том, что документы и книги подлежат конфискации, а против участников торгов будут возбуждены уголовные дела. Кроме того, я получу ордер на обыск вашего дома.

— Теперь вам известно, где находится мой дом. А что, если это не дом, а дома?

— Там будет видно. Пока я точно могу обещать лишь то, что вам не будет предъявлено обвинение в том, что вы взяли материалы — учитывая то, что могло бы с ними произойти, если бы вы оставили их на месте. Обещать же, что они будут вам возвращены, я с уверенностью не могу. Знаете, Барни, у меня создается такое впечатление, что вы не имеете ученой степени в медицине потому, что не смогли получить кредит на обучение. Возможно, где-то имеется судебный запрет на это? Может быть, что-то скрывается в вашем прошлом? Понимаете? Вы можете оценить — я не поднимала ваше полицейское досье. Не проверяла, нет ли за вами криминала.

— Ценю. Вы ограничились лишь моими налоговыми декларациями и заявлением о работе. Весьма тронут.

— Если где-нибудь есть судебный запрет, то, вероятно, прокурор, в юрисдикции которого находится этот округ, может замолвить за вас слово, и суд отменит решение.

Барни задумчиво постучал остатками гренки по тарелке и сказал:

— Если вы закончили, то нам, пожалуй, лучше прогуляться немного.

— Я видела Сэмми. Помните? Того, кто занял камеру Миггза. Он все еще в ней живет, — сказала Старлинг, когда они оказались на улице.

— Я думал, что здание предназначено на слом.

— Так и есть.

— Какой-нибудь фонд о нем заботится?

— Нет. Он просто обитает там в темноте.

— В таком случае вам, по-моему, следует на него настучать. Он диабетик и может умереть. Вы знаете, почему доктор Лектер заставил Миггза проглотить собственный язык?

— Думаю, что знаю.

— Доктор убил Миггза за то, что он вас оскорбил. Это была единственная причина. Пусть вас не мучает совесть — доктор мог прикончить его в любом случае.

Они прошли мимо дома Барни к лужайке, по которой вокруг мертвой птицы все еще расхаживал голубь. Барни спугнул его взмахом рук.

— Улетай, — сказал он. — Ты печалился достаточно. Если ты будешь здесь топтаться, то попадешь в лапы кошки. Эта птица мне кое-что напомнила. Хотите услышать, что сказал доктор?

— Конечно, — ответила Старлинг, чувствуя, как завтрак шевельнулся в ее желудке. Однако специальный агент ФБР была исполнена решимости выдержать все.

— Мы разговаривали о наследственном поведении видов. В качестве примера генетически обусловленного поведения он привел действия одной из разновидностей голубей турманов. Они поднимаются высоко в воздух и затем, кувыркаясь, падают вниз к земле. Своего рода ныряльщики. Некоторые из них ныряют очень глубоко, а другие нет. Так вот, глубоких ныряльщиков нельзя скрещивать друг с другом, потому что их отпрыски когда-нибудь обязательно разобьются о землю. Доктор Лектер сказал мне: «Офицер Старлинг ныряет очень глубоко, Барни. Будем надеяться, что один из ее родителей не был глубоким ныряльщиком».

Это надо обдумать, решила Старлинг. Вслух же спросила:

— Что вы собираетесь сделать с птицей?

— Ощипать и съесть, — ответил Барни.

Шагая с тяжелым пакетом в руках к больнице, где осталась ее машина, Старлинг слышала, как плачет в ветвях дерева оставшийся в живых голубь.

Глава 13

Благодаря заботам одного безумца и одержимости второго Старлинг наконец получила то, о чем давно мечтала. Это был кабинет в подземном коридоре Отдела изучения моделей поведения. В том, что кабинет достался ей подобным образом, присутствовал привкус горечи.

Окончив Академию ФБР, Старлинг не ждала, что ее путь в элитный отдел будет усыпан розами. Но она верила, что может заслужить себе там место, проработав несколько лет в региональных отделениях Бюро.

Старлинг была отличным работником, но никуда не годным кабинетным политиком, и прошло много лет, прежде чем она поняла, что в отделе ей не бывать, несмотря на то что ее хотел там видеть сам шеф Джек Крофорд.

Глубинные причины этого были ей непонятны до тех пор, пока она, подобно открывшему черную дыру астроному, не обнаружила, что заместитель помощника Генерального инспектора Пол Крендлер оказывает влияние на все находящиеся в зоне его действия небесные тела. Он не простил Старлинг того, что она вышла на серийного убийцу Джейма Гама раньше, чем он, и не смог вынести того внимания, которое проявили к ней газеты и телевидение.

Однажды зимним дождливым вечером Крендлер позвонил ей домой. Она была в халате, в теплых шлепанцах и с волосами, завернутыми в полотенце. Она навсегда запомнила дату, так как это был первый день операции «Буря в пустыне». В то время Старлинг была техническим агентом и только что вернулась из Нью-Йорка, где поменяла приемник в лимузине, принадлежавшем Представительству Ирака при ООН. Новое радио отличалось от старого только тем, что умело передавать на спутник Министерства обороны все происходившие в лимузине разговоры. Это была рискованная работа в частном охраняемом гараже, и Старлинг все еще оставалась в напряжении.

На какое-то мгновение она подумала, что Крендлер звонит для того, чтобы поздравить с хорошо проделанной работой.

Она запомнила стук капель по стеклам окон и слегка заплетающийся голос Крендлера на фоне присущего вечернему бару гомона. Вначале он пригласил ее провести вместе вечер, сказал, что может заехать за ней через полчаса. Крендлер был женат.

— Думаю, что не стоит, мистер Крендлер, — сказала Старлинг и нажала на кнопку автоответчика. Автоответчик издал требуемый законом писк, после чего Крендлер бросил трубку.

Теперь, по прошествии стольких лет, сидя в кабинете, который когда-то мечтала заслужить, Старлинг карандашом начертала свое имя на листке бумаги и прикрепила листок скотчем к дверям. Радости ей это не доставило и, сорвав бумажку, она отправила ее в мусорную корзину.

В ящике для входящих бумаг находился всего лишь один листок. Это был опросный лист из редакции Книги рекордов Гиннесса. Оказалось, что Старлинг убила преступников больше, чем любая другая женщина, служившая в органах правопорядка, за всю историю Соединенных Штатов. Термин «преступники», как объяснял редактор, использовался намеренно, так как каждый из убиенных был неоднократно осужден, а на троих еще висели отсроченные приговоры. Анкета отправилась в корзину для бумаг вслед за листком с ее именем.

Она уже два часа тыкала пальцем в клавиатуру компьютера, сдувая со щеки постоянно падающие пряди, как вдруг раздался стук в дверь и в кабинет сунул голову Крофорд.

— Старлинг, из лаборатории позвонил Брайен и сказал, что снимок Мейсона и тот, что вы взяли у Барни, совпадают. Это рука Лектера. Сейчас они для сравнения переводят изображения в цифровую систему, но сомнений практически нет. Все полученные данные мы отправим в хорошо защищенное досье Лектера.

— Как быть с Мейсоном Вергером?

— Скажем ему все как есть, — ответил Крофорд. — Нам известно, Старлинг, что он своими сведениями не делится, если не возникает проблем, которые он сам решить не способен. Но если мы сейчас попытаемся пойти по следу, обнаруженному им в Бразилии, след тотчас исчезнет.

— Вы сказали мне, чтобы я этим не занималась, и я выполнила ваше указание.

— Но ведь что-то вы сделали?

— Мейсон получил снимок по «Ди-эйч-эль»[18]. Компания по коду и информации с ярлыка на конверте установила место отправления — отель «Ибарра» в Рио. — Она подняла руку, чтобы упредить возможный упрек. — Все сведения получены в Нью-Йорке. Никаких запросов в Бразилию не было. Мейсон ведет дела через коммутаторы букмекеров в Лас-Вегасе. Вы можете представить, сколько разговоров проходит через них за день.

— Могу я спросить, каким образом вам это удалось узнать?

— Абсолютно законно, — ответила Старлинг. — Ну, скажем так, в основном законно. В его доме я никаких жучков не оставляла. Я всего лишь нашла способ взглянуть на его телефонные счета. Не более того. Все технические агенты способны это сделать. Мы же понимаем, что он препятствует отправлению правосудия. Сколько времени и сил нам пришлось бы затратить, учитывая его влияние и связи, чтобы вымолить формальное разрешение на просмотр счетов и прослушивание? И что можно сделать с Мейсоном Вергером, даже если он и будет осужден? Но прошу обратить внимание на то, что Мейсон использует в своих целях спортивных букмекеров.

— Понимаю, — протянул Крофорд. — Наблюдательный комитет по играм штата Невада может или прослушать их переговоры, или просто выдавить из букмекеров все, что мы хотим знать. Кто, куда и откуда звонит.

— Вот видите, как вы и сказали, я оставила Мейсона в покое.

— Вижу, — ухмыльнулся Крофорд. — Скажите ему, что мы намерены действовать через Интерпол и посольство. Скажите также, что нам через некоторое время придется направить туда и своих людей, чтобы начать подготовку к экстрадиции. Не исключено, что Лектер совершил преступления и в Латинской Америке. Поэтому нам следует заполучить его, прежде чем полиция Рио начнет рыться в своих файлах, озаглавленных «Cannibalismo». Если он вообще в Латинской Америке. Старлинг, вас не мутит, когда вы разговариваете с Мейсоном?

— Я должна следовать лучшим образцам. Разве не вы, сэр, учили меня держать себя в руках, когда мы занимались той утопленницей в Западной Виргинии? Но почему я говорю «утопленница»? Ведь у нее было имя. Фредерика Биммель. А если честно, то да. При разговоре с Мейсоном меня мутит. В последнее время меня от многого мутит, Джек.

Старлинг замолчала, нимало удивившись своим словам. Никогда раньше она не обращалась к начальнику «Джек». Более того, она и не думала называть его так. Специальный агент Старлинг была шокирована своим поведением. Она внимательно посмотрела на шефа, который был знаменит тем, что по выражению его лица никто никогда не мог что-либо прочитать.

— У меня тоже, — с усталой и печальной улыбкой сказал Крофорд. — А ты не хочешь перед разговором с ним прожевать пару таблеток пепто-бисмола? Говорят, они отлично снимают позывы к рвоте.



Мейсон Вергер не стал затруднять себя беседой со Старлинг. Секретарь поблагодарила Старлинг за информацию и сказала, что мистер Вергер ей позвонит. Но Мейсон так и не ответил на ее звонок. Мейсон располагал людьми, занимающими место в списке информаторов выше, чем Старлинг. Идентичность рентгенограмм для него новостью уже не являлась.

Глава 14

О том, что на рентгенограмме действительно изображена рука доктора Лектера, Мейсон узнал значительно раньше, чем Старлинг. Его источники в Министерстве юстиции были значительно лучше, чем ее. Информацию он получил по электронной почте. Под сообщением стояла подпись: «Символ 287». Это был второй псевдоним помощника Партона Веллмора — члена палаты представителей конгресса и члена Юридического комитета палаты. Кабинет Веллмора получил это сообщение чуть раньше. Оно было подписано «Кассий 199», что являлось вторым псевдонимом сотрудника Министерства юстиции Пола Крендлера.

Мейсон разволновался. Он не думал, что доктор Лектер находится в Бразилии, но рентгенограмма доказывала, что на левой руке доктора теперь не шесть, а пять пальцев. Как у всех нормальных людей. Эта информация подкрепляла полученные из Европы сведения о местопребывании Лектера. Мейсон догадывался, что источник новой версии находится где-то в недрах правоохранительных органов Италии. На сей раз запах следов, оставленных доктором Лектером, был силен, как никогда раньше.

Мейсон не собирался делиться полученными сведениями с ФБР. Семь лет неустанных трудов, доступ к секретным федеральным досье, отсутствие международных ограничений, распространение печатных объявлений по всему миру и огромные финансовые ресурсы привели к тому, что в охоте на доктора Лектера Мейсон значительно опередил ФБР. Информацией с Бюро он делился лишь тогда, когда ему надо было почерпнуть оттуда еще более важные сведения, Между тем в целях конспирации он поручил секретарю постоянно докучать Старлинг расспросами о ходе расследования. В памятной книжке секретаря было отмечено, что делать это надо не реже трех раз в день.

Чтобы побудить к дальнейшей деятельности своего осведомителя в Бразилии, Мейсон немедленно перевел ему телеграфом пять тысяч долларов. Но сумма, отправленная им в Швейцарию, была значительно больше. Он был готов послать еще, как только получит подтверждение информации.

Мейсон был почти уверен в том, что его агент в Европе напал на след Лектера, но множество обманов и разочарований, с которыми он сталкивался раньше, научили его осторожности. Доказательства вот-вот должны поступить. А для того чтобы смягчить муки ожидания, Мейсон принялся размышлять, что сделает с доктором Лектером, когда тот окажется в его руках. Ведь это тоже требовало тщательного приготовления, а Мейсон был большим специалистом по части мучительных пыток…

Страдания, причиняемые Богом, не могут доставить нам удовлетворения. Более того, их причину вообще нельзя понять, если, конечно, не согласиться с тем, что Его сильнее всего оскорбляют наши попытки остаться невиновными. Ту слепую ярость, с которой Он бичует своих детей, бесспорно, следует слегка регулировать.

Мейсон пришел к осознанию своей роли в деле помощи Богу лишь через двенадцать лет после того, как был разбит параличом. К этому времени от его скрытого одеялом тела мало что осталось и он понял, что ему уже никогда не подняться. Строительство его жилья на ферме «Мускусная крыса» завершилось, и он располагал значительными средствами. Однако финансовые ресурсы Мейсона были небезграничны, поскольку делами все еще заправлял патриарх семейства Молсон.

Это случилось на Рождество, в тот год, когда из-под стражи бежал доктор Лектер. Как и у всех людей в этот светлый праздник, у Мейсона тоже было заветное желание. Он очень сожалел о том, что не организовал убийство доктора, пока тот находился в больнице. Теперь Мейсон знал, что доктор Лектер разгуливает по земле и скорее всего наслаждается жизнью.

Мейсон лежал под легким одеялом и дышал через респиратор. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, стояла медсестра. Ей очень хотелось присесть. На ферму на автобусе привезли детей бедняков, чтобы те пели хоралы. С разрешения доктора в палате Мейсона открыли окна, и в нее влилась декабрьская свежесть. Под окнами, держа горящие свечи в сложенных ковшиками ладошках, пели дети.

Свет в помещении был потушен, и в черном небе над фермой звезды казались совсем близкими.

«О славный город Вифлеем, лежишь ты тихо, неподвижно!»



Лежишь ты тихо, неподвижно.
Лежишь ты тихо, неподвижно.



До него вдруг дошел издевательский смысл строки: О Мейсон, лежишь ты тихо, неподвижно!

Рождественские звезды в темном небе за окном продолжали хранить гнетущее молчание. Звезды не сказали ему ничего, хотя он умоляюще смотрел на них своим единственным, прикрытым линзой глазом и посылал сигнал пальцами, которыми мог двигать. Мейсону казалось, что он не может дышать. Если бы он задыхался в космосе, думал Мейсон, то последнее, что он смог бы увидеть, были изумительно красивые, молчаливые звезды. Ему чудилось, что он задыхается, что аппарат искусственного дыхания не справляется с работой, ведь ему для очередного вдоха приходилось ждать появления зеленого рождественского сигнала на пиках и склонах небесных гор. Ждать сверкания вечнозеленых огоньков в черном лесу космического пространства. Пики и склоны, склоны и пики — так похожие на биение сердца. Систола, диастола. Диастола, систола.

Испуганная медсестра была готова нажать кнопку тревоги, готова потянуться за адреналином.

Как издевательски звучит эта строка: О Мейсон, лежишь ты тихо, неподвижно!