— Так я и думал! — усмехнулся он, потирая руки. — Поделишься с нами первыми впечатлениями от отцовства. По-моему, лучшего шанса сплотиться для группы не придумаешь!

Гордон, которому надо было забрать сына из скаутского лагеря, уехал рано, захватив с собой Воана.

Чарльз выпил кофе, а затем, оседлав велосипед, купленный в попытке заняться хоть каким-то спортом, укатил восвояси, сжимая в зубах сигарету. В ожидании автобуса Малькольм задержался минут на пятнадцать, выпил еще чашку кофе и чуть не расплакался с горя — я временно вытеснил его с позиции первого горемыки клуба. От обычной истерики коротышка удержался только потому, что знал: будут другие встречи, а значит, и другие шансы порыдать. Моя беда скоро забудется, а Малькольму от себя никуда не уйти, его трагедия будет длиться всю жизнь. Наш друг особым тщеславием не отличался, зато будущих бед и несчастий ждал с большим нетерпением.

Когда он наконец убрался, я раскрыл все окна, чтобы выветрить его специфический аромат: смесь запаха отварной брюссельской капусты и нестираных носков. Затем проверил автоответчик: поступило два звонка. Перемотав пленку, я услышал писклявый женский голос: “Гай, это я. В смысле Джозефина. Что-то ты совсем пропал… Надеюсь, не потерял мой телефон? Давай, до скорого”.

По спине пробежали мурашки, а потом я вспомнил: для лондонцев “До скорого” может обозначать что угодно: от “До завтра” до “Ну, лет через пятьдесят увидимся”. После паузы тот же детский голосок пропищал: “Ой, чуть не забыла! Я же не давала тебе телефон. Он… он… какой же? О черт! Извини, перезвоню, когда вспомню…”

С улицы послышался смех.

Выглянув в окно, я увидел Натали, выбирающуюся из зеленовато-голубого “порше”. Никогда бы не подумал, что свояченице нравятся такие вульгарные машины! С водительского сиденья поднялся какой-то бородач в очках и протянул футляр со скрипкой. Этот тип немного похож на Роба Митчелла, который ведет новости на местном канале.

Они обменялись парой любезностей, бородач сел в свою вульгарную тачку и укатил восвояси.

Прежде чем Натали вошла в дом, я вырвал кассету из автоответчика и сунул в карман. Вполне возможно, Джозефина перезвонит и продиктует свой номер, который, как ни странно, уже записан в моем блокноте как “Ремонт компьютеров”.

— Что-то ты рано, — сказал я Натали и, поцеловав в щеку, взял футляр со скрипкой.

— Все так легко получилось! Со второй попытки записали…

Скинув сандалии, она упала на диван и подняла ноги на стену. Они у нее длинные, красивые, с ярко-алыми ногтями. Цветастое платье для беременных задралось до талии, выставив напоказ белые трусики и стройные ляжки. Неожиданный приступ сексуально окрашенной ревности тут же накрыл меня с головой.

— Кто тебя привез? — спросил я, присев на подлокотник дивана. Хотелось, чтобы вопрос прозвучал как можно естественнее, но в нем ясно слышались упрек и претензия.

Девушка усмехнулась, обнажив белоснежные, безукоризненно ровные зубы.

— Ты не узнал?

— Похож на хлыща, что читает новости…..

— Это и есть тот хлыщ! Роб Митчелл, он во время сессии присутствовал.

— Зачем?

— “Смотрители”, то есть группа, с которой я играла, только что подписала контракт с его студией звукозаписи.

Роб Митчелл вел информационную программу “Око севера” на местном телевидении и мечтал, чтобы его считали творческой личностью, артистом, а не просто телегеничным типом, рассказывающим, что “на северо-западе снова подняли плату за проезд на общественном транспорте”. Вот он и открыл в Манчестере клуб “Веранда” и собственную студию под названием “Конвейерная лента”. Митчелл возомнил себя новым Энди Уорхолом, только гораздо сексапильнее — человеком, настолько опередившим свою эпоху, что без машины времени его гений и оценить нельзя. Хотя менее просвещенным и искушенным одетый в неизменные льняные брюки и гавайскую рубаху Митчелл больше напоминал модного, развлекающегося на испанском курорте парикмахера.

— Он действительно такой хлыщ, каким кажется? Будто шагая, Натали задвигала ступнями вверх-вниз по стене.

— Нет, на самом деле нет. Вообще-то Роб милый. Ему очень понравилось, как я играю. Говорит, что хочет стать моим покровителем.

— Другими словами, мечтает затащить тебя в койку.

— Нет, вряд ли, — покачала головой девушка. — Роб женат, к тому же ты приглядывался ко мне в последние несколько месяцев?

Похоже, Натали считает, что беременность сделала ее менее сексапильной. Боже, да я бы душу заложил за возможность пообщаться с ней поближе!

— И чем занимается покровитель?

— Ну… — задумчиво протянула свояченица, — обычно предоставляет талантливым людям одежду, кров и средства к существованию.

— Удивительно, разве не то же самое обеспеченные мужчины предоставляют своим любовницам?

Натали улыбнулась, расслабленно, неспешно, так только она может.

— Не волнуйся, Гай, я в состоянии о себе позаботиться.

За две недели до того, как Натали должна была родить, я съездил в гости к папе с мамой. Кто-то из их друзей решил отдать моей свояченице кроватку и оставил ее в отцовском гараже. Родители решили, что вручить подарок Натали — моя забота, но, едва переступив порог их дома, я понял: они не повезли кроватку на Шепли-драйв только потому, что хотели поговорить со мной без свидетелей.

— Гай, так что с этим ребенком? — взволнованно спросила мама, когда мы втроем мирно пили чай на кухне.

— А что с ним должно быть? — с тяжелым сердцем отозвался я, опасаясь, что мой старший братец не смог удержать язык за зубами.

— Просто мы о нем ничего не знаем, — пояснил папа. — Кто его отец? У Натали есть молодой человек? За ней кто-нибудь ухаживает?

Для мамы с папой бойфренды и их подружки навсегда остались “девушками” и “молодыми людьми”, а все, чем занимались представители этих категорий до свадьбы: объятия, поцелуи, бешеный секс, — “ухаживанием”.

— Нет, у нее нет бойфренда. Родители мрачно переглянулись.

— Как же она одна управится с ребеночком?

— Она вовсе не одна. Я буду помогать. С недавних пор все, что я зарабатываю, мы делим на двоих.

Услышав такое, мама вздрогнула. Хотя, может, виной всему сквозняк?

— Сынок, а что люди подумают? Вы с Натали живете в одном доме…

— Люди? Какие люди? — криво усмехнулся я. — Имеешь в виду вас с папой?

— Нет! — рявкнул отец. — Ничего подобного мама в виду не имеет. Просто представь: вы живете вместе, а у Натали скоро родится ребенок… Выглядит очень подозрительно!

— Значит, ты так считаешь?

— Да, считаю! — запальчиво кивнул папа.

— А будь жива Джипа, это тоже бы выглядело подозрительно?

Папа скривился, словно проглотив что-то кислое: он до сих пор страшно переживал из-за смерти невестки.

— Нет, конечно, нет! Тогда все было бы совершенно иначе.

— А что иначе-то? Я жил бы с женой и ее беременной сестрой, но мои отношения с Натали были бы точно такими же, как сейчас.

Повисла тяжелая пауза, и первой нарушила ее мама:

— Мы не хотим спорить, мы просто спрашиваем.

— А я просто объясняю,!

Протянув мне печенье, мама стала смотреть, как я его ем.

— Кто будет присутствовать при родах?

— Я, конечно.

Родители подскочили как ошпаренные.

— А вот это глупость несусветная! — заявил папа. — Присутствовать при родах вправе только отец!

— Но ведь ты не присутствовал! — ударил ниже пояса я.

— В то время это не разрешалось, — обиженно ответил папа. — Я видел только, как рождались хомячки Бена.

— Может, Натали захочет, чтобы с ней была я? предложила мама.

Я чуть было не рассмеялся.

Для большего эффекта мама развела руки и положила их на стол ладонями вверх. Этот жест она скопировала из старых фильмов с Элом Джонсоном.

— А почему бы и нет? Я ведь в свое время через все это проходила… Ужасно, если Натали окажется одна, без матери и мужа, в огромной страшной больничнице!

(Не спрашивайте, почему у моей мамы больные лежат в “больничнице”, а яйца несет “куричница”!)

— Ну, мам, с чего вдруг она окажется одна? — возразил я. — Рядом обязательно будет доктор и несколько медсестер.

— Ты знаешь, мама имела в виду совсем не это! — поджал губы папа.

— Мама, огромное спасибо за предложение, — как можно вкрадчивее поблагодарил я, — но Натали желает, чтобы присутствовал я. Конечно, она предпочла бы Джину, однако ее с нами нет. У бедняжки больше никого не осталось, и я обязательно о ней позабочусь.

На роды у Натали имелся следующий план: малыш должен появиться на свет с минимальной суетой и минимальным количеством лекарств. Мне надлежало проследить, чтобы эти скромные цели воплотились в жизнь. Я должен был смотреть, чтобы медицинский персонал не делал уколы ни ей, ни ребенку и не мешал принять положение, которое она выберет для родов. Если бы медсестра или акушерка без веских причин попытались помешать плану, я должен был дать нарушительнице в глаз.

Ребенок родился в больнице Степпинг-хилл, той самой, где умерла Роуз. Акушерка, бодрая, оптимистически настроенная индианка по имени Мелвис, против плана Натали не возражала — и слава богу, потому что давать ей в глаз было не самой безопасной из затей. Рост Мелвис — метр девяносто пять, грудь — две ядерные боеголовки, руки — окорока.

Роды начались пятнадцатого мая, в четыре утра, и продолжались двенадцать часов пятнадцать минут. Пока Натали кричала, кряхтела и обливалась потом, допотопная стереоустановка проигрывала ее любимые концерты Баха. Иоганн Себастьян тоже входил в план роженицы. Мелвис считала меня бойфрендом Натали, и ни я, ни сама девушка возражать не стали.

Все двенадцать часов Мелвис шутила, стараясь поднять настроение роженице. Мужчин она считала никчемными клоунами, и, будто подтверждая ее правоту, я чуть не пропустил появление ребенка. Когда показалась головка, я гулял по больничной стоянке, дышал вечерним воздухом и жевал шоколадное печенье: так скучал по Джине, что незаметно съел целую пачку.

— Вот они, мужчины: в самый важный момент бегут набивать себе живот! — сказала Мелвис, когда с измазанным шоколадом ртом я вернулся в родильную палату.

Рассмеявшись, акушерка потащила меня взглянуть на чудо, происходившее между ногами Натали. Я раскрыл рот от изумления: передо мной открывался лучший из всех возможных видов на влагалище свояченицы. Увы, в тот момент из него торчала головка ребенка.

Тайна последняя

Мальчик!

Он родился с хохолком темных волос и пенисом, из которого брызгала вода. Я думал, что кроха особых чувств у меня не вызовет, ну, в лучшем случае симпатию, а он прочно занял все мои мысли. Похож и па Натали, и на меня, хотя больше все-таки на маму. Яички для младенца довольно большие. Совсем как у папочки!

Когда малыш рос в чреве Натали, я относился к нему с самодовольным удовлетворением, считая чем-то вроде контракта, который мы с его матерью подписали кровью, обязавшись до конца жизни принимать участие в судьбах друг друга.

Однако, увидев его крошечные пальчики с аккуратными розовыми ноготками, сморщенное, красное, истошно орущее лицо, я испытал невиданное доселе чувство.

Чистую, лишенную похоти любовь.

Натали повсюду носила сына с собой, усталая и одновременно пьяная какой-то неутолимой любовью. Она собиралась назвать его Джоном, пока я не напомнил, что так называют своих сутенеров проститутки. Я предложил имя Джин в честь тети Джины, но новоиспеченная мать заявила, это похоже на джин с тоником. В конце концов договорились на Эрике в честь дяди Эрика, который подарил Натали новую скрипку. Когда малыш подрастет, такое имя любой девчонке понравится!

Я купил видеокамеру и, как возомнивший себя кинорежиссером работяга, стал снимать своего отпрыска. Обалдев от любви, я снимал, как Натали кормит Эрика, Эрика крупным планом, сморщенного, как черносливина. А потом Натали сняла нас обоих спящими.

У Эрика был талант: лежа на спине, он писал фонтанчиком метровой высоты. За первую неделю жизни он дважды описал мне лицо, когда я пытался сменить ему пеленку. Натали он никогда не пачкал, только меня. Интересно, кроха это понимал?

Глядя, как Натали кормит его в гостиной дома номер тринадцать на Шепли-драйв, я растворялся во всепоглощающей любви к счастливой матери и жадному обжоре у нее на груди. Целая череда поздравляющих прошла через наш дом полюбоваться на очередного потребителя природных ресурсов планеты. Когда, глядя в несфокусированные глаза Эрика, мои родители начали приписывать ему несуществующие достоинства, я радовался, что он больше похож на мать, чем на отца.

Единственными, кто не пожелал войти, были розовые подруги Натали. Сладкая троица приехала в белом фургоне с надписью “Дай-Кири”. За рулем сидела сама Дай а на Кири — высокая тощая ирландка с надменным, по-лошадиному вытянутым лицом. К моему ужасу, на ней были футбольные шорты, пузырящиеся над бледными жилистыми ногами. С ней явились две подруги с мужскими стрижками и толстыми задницами.

Увидев их, Натали радостно замахала и вынесла ребенка. Целый час женщины стояли на подъездной аллее, передавая Эрика из рук в руки и слащаво сюсюкая. Забежав в дом, свояченица сварила кофе и вынесла подругам на подносе. Начался дождь, и следующие тридцать минут гостьи прощались, затем сели в фургон и укатили прочь.

— Что же ты их войти не пригласила? — спросил я, когда Натали вернулась в дом. — Дождь все-таки.

Лунц Лев

\'Родина\' и другие произведения

РАССКАЗЫ

В ПУСТЫНЕ

I

Ночью, разведя вокруг лагеря костры, они спали в шатрах. А утром голодные и злые — шли дальше. Их было много: кто исчислит песок Иакова и сочтет множество Израиля? И каждый вел с собой скот свой, и жен своих, и детей своих. Было жарко и страшно. И днем было страшнее, чем ночью, потому что днем было светло тем золотым и гладким светом, который в неизменности своей темней ночного мрака.

Было страшно и скучно. Нечего было делать — только идти и идти. От палящей скуки, от голода, от пустынной тоски, лишь бы чем-нибудь занять свои волосатые руки с тупыми пальцами, — крали друг у друга утварь, шкуры, скот, женщин и укравших убивали. А потом мстили за убийства и убивали убивших. Не было воды, и было много крови. А впереди была земля, текущая молоком и медом.

Убежать было некуда. Отставшие умирали. И Израиль полз дальше, сзади ползли звери пустыни, а впереди ползло время.

Души не было: ее сожгло солнце. Было одно тело, черное, сухое и сильное бородатое лицо, которое ело и пило, ноги, которые шли, и руки, которые убивали, рвали мясо и обнимали женщин на ложе. Над Израилем же многомилостивый и долготерпеливый, справедливый, благосклонный и истинный Бог — черный и бородатый, как Израиль, мститель и убийца. А между Богом и Израилем — синее, гладкое, безбородое и страшное небо и Моисей, вождь Израиля, бесноватый.

II

Каждый шестой день вечером трубили рога, и Израиль шел к Скинии Собрания и толпился перед большой палаткой из крученого виссона и разноцветной шерсти. А у жертвенника стоял Аарон, первосвященник, — черный и бородатый, в драгоценном ефоде, — кричал и плакал. Вкруг него сыны его, и внуки его, и родичи его из колена Леви, — черные и бородатые, в пурпуре и червле, — кричали и плакали. Израиль же, — черный и бородатый, в козьих шкурах, голодный и трусливый, — кричал и плакал.

А потом творили суд. На высокий помост всходил Моисей, бесноватый, говорящий с Богом и не умеющий говорить на языке Израиля. И на высоком помосте билось его тело, изо рта била пена, и с пеной были звуки, непонятные, но страшные. Израиль дрожал и выл, и, падая на колени, молил о прощении. Виновные каялись и каялись безвинные, потому что было страшно. И кающихся побивали каменьями. А потом шли дальше, в землю молока и меда.

III

Когда трубили рога,

— золото, и серебро, и медь, и шерсть голубую, и пурпуровую, и червленую, и виссон, и козью шерсть, и кожи бараньи, окрашенные в красный цвет, и кожи тахашевые, и дерево ситим, ароматы для елея и помазания и благовонных курений, и драгоценные камни,

— нес Израиль к Скинии Собрания, когда трубили рога. А Аарон же, и дети его, и внуки его, и родичи его из колена Леви брали себе принесенное.

А у кого не было золота, пурпура и драгоценных камней, — тот нес блюда, и тарелки, и чаши, и кружки для Возлияния, и все лучшее из елея, все лучшее из винограда и хлеба, и хлеба пресные, и хлеба квашеные, и лепешки, помазанные елеем, и баранов, и тельцов, и овнов.

А у кого не было ни елея, ни винограда, ни скота, ни утвари, — того убивали.

IV

Когда же не было больше сил итти, когда песок сжигал ступни и солнце кожу, а воды не было, когда ели ослятину и пили ослиную мочу, — тогда Израиль шел к Моисею и плакал и грозил: \"Кто накормит нас мясом и напоит нас водой? Мы помним рыбу, которую ели в Египте, и огурцы, и дыни, и лук, и репчатый лук, и чеснок. Куда ты ведешь нас? Где эта страна, текущая молоком и медом? Где твой Бог, который ведет нас? Мы не хотим бояться Его. Мы хотим итти назад, в Египет.\" И в ответ Моисей, вождь Израиля, бесноватый, бился на помосте, изо рта его била пена, и были бранные слова, непонятные, но страшные. Аарон же, брат его, в пурпуре и червле, стоял рядом и грозил и кричал: \"Убейте ропщущих!\" И ропщущих убивали.

Если же продолжал Израиль роптать и восклицал: \"Разве мало того, что ты вывел нас из земли Египетской, чтобы погубить нас в пустыне? А в землю, текущую молоком и медом, ты не привел нас, и виноградников и полей не дал нам. Мы не пойдем, нет, не пойдем!\" — тогда говорил Аарон родичам своим из колена Леви: \"обнажите мечи и пройдите среди народа.\" И обнажали сыны колена Леви мечи и проходили среди народа и каждого стоящего на пути убивали. Израиль же кричал и плакал от страха, потому что Моисей говорил с Богом, а у левитов были мечи.

А потом подымались и шли дальше в землю молока и меда. И годы ползли, как полз Израиль, и Израиль полз, как ползли годы.

V

Если встречали по дороге племя или народ, то его убивали. Рвали жадно, по звериному, и, разорвав, ползли дальше. А сзади ползли пустыни, и рвали и жрали остатки народа жадно, как Израиль.

Едоамитян, и моавитян, и васанитян, и аморейцев втерли в песок. Жертвенники их разорили, и высоты их разрушили, и священные дерева их срубили. И никого не оставляли в живых. А добро, и скот, и женщин брали себе и, насладившись женщиной ночью, на утро убивали ее. У беременной распарывали чрево и убивали плод, а женщину брали себе до утра, — утром же убивали. И все лучшее из утвари, из скота и из женщин брало себе колено Леви.

VI

Годы ползли, как полз Израиль. И вместе с годами и с Израилем ползли голод, и жажда, и страх, и ярость. Нечего было нести к Скинии Собрания, когда трубили рога. И Израиль убивал скот свой и нес его к Аарону и родичам его из колена Леви. Тех же, кто приходил с пустыми руками, — убивали. И все чаще шел Израиль к Моисею и кричал и роптал, и все чаще обнажали сыны колена Леви мечи и проходили среди народа. И росли дети, и годы, и страх, и голод.

VII

И было раз. И вот встретил Израиль медианитян. И был великий бой. Финеес же, сын Елеазара, сына Аарона, первосвященника, вел Израиль, и священные сосуды и трубы для тревоги были в руках его. И победил Израиль и, победив, неистовствовал. А потом делил скот и женщин. И лучшее стадо, и лучшую женщину взял себе Финеес, внук первосвященника.

И было утром. И вот насладился Финеес женщиной и взял меч свой, чтобы убить ее. А женщина лежала нагая. И не мог убить ее Финеес. И вышел он из шатра и позвал раба и, дав ему меч, сказал: \"войди в шатер и убей женщину.\" И сказал раб: \"хорошо, я убью женщину.\" И вошел в шатер. И вот прошло время, и сказал Финеес другому рабу: \"войди в шатер и убей женщину и того, кто лежит с ней.\" И потом сказал это третьему, и четвертому, и пятому рабу. И они говорили: \"хорошо\" и входили в шатер. И вот прошло время, и никто не вышел из шатра. Тогда вошел Финеес в шатер, и вот рабы на полу убитые, вошедший же последним лежит с женщиной. И взял Финеес меч и убил раба и хотел убить женщину. А женщина лежала нагая. И не мог убить ее Финеес и пошел и лег у входа в Скинию Собрания.

VIII

И началось великое безумие и блуд в Израиле. Потому что женщина лежала на ложе, а сыны Израилевы убивали друг друга у входа в шатер, и победивший ложился с женщиной. И когда выходил он из шатра, — его убивали.

Так проходил день, и за днем тьма, и за тьмой снова день, и за днем снова тьма. Не было хлеба, но никто не роптал, не было воды, но никто не жаждал.

А на шестой день вечером не затрубили рога, и Израиль не пошел к Скинии Собрания, но толпился вокруг шатра Финееса, сына Елеазара. Финеес же лежал у входа в Скинию Собрания.

И отошел седьмой день, день субботний, и не собрался Израиль у Скинии Собрания, и не принес приношений. И приходили сыны колена Леви, чтобы убить женщину, но убивали друг друга, и победивший ложился с женщиной.

А Моисей, бесноватый, бился на помосте и кричал, и изрыгал пену и бранные слова, но никто не слушал его.

А Финеес, сын Елеазара, лежал у входа в Скинию Собрания, но никто не смотрел на него.

И стан Израиля не полз дальше в страну, текущую молоком и медом, но стал. И стали звери пустыни, ползущие за ним, и стало время.

IX

И было на десятый день, и вот вышла женщина из шатра и пошла по стану нагая. Израиль же полз за ней по песку и целовал следы ее ног. И сказала женщина: \"разрушьте жертвенники Бога вашего и постройте высоты Ваалу Фегоре, потому что он истинный Бог.\" И разрушил Израиль жертвенники Бога своего и построил высоты Ваалу Фегоре. И пошла женщина к Скинии Собра-ния, но у входа в Скинию лежал Финеес, сын Елеазара. И не решилась женщина войти в Скинию, но сказала: \"что лежишь здесь, точно пес пустыни? Приходи ко мне в шатер свой и ложись со мной.\" И сказала еще: \"ударьте этого человека!\" И вышел Зимри, сын Салу, начальник поколения Симеонова, и ударил Финееса ногой. И пошла женщина в шатер. И Зимри, сын Салу, пошел за ней. И было вечером. И вот встал Финеес, сын Елеазара, и пошел в шатер свой, чтобы лечь с женщиной. И увидел Израиль, что идет Финеес и расступился перед ним. И вошел Финеес в шатер, в руке же его — копье. И вот женщина лежит на ложе нагая, и на ней Зимри, сын Салу, нагой. И ударил его Финеес, сын Елеазара, копьем выше крестца и пронзил чрево его и чрево женщины, и вонзилось копье в ложе. Тогда опрокинул Финеес шатер, и увидел Израиль женщину и Зимри сына Салу голых и пригвожденных к ложу и завыл и заплакал. А Финеес, сын Елеазара сына Аарона, первосвященника, пошел и лег у входа в Скинию Собрания.

Х

И было утром. И вот нет хлеба, и нет мяса, и нет воды. И проснулся голод, и жажда, и страх, и ярость. И пошел Израиль к Моисею, бесноватому, и сказал ему: \"кто накормит нас мясом и напоит нас водой? Мы помним рыбу, и репчатый лук, которые ели в Египте, и огурцы, и дыни, и лук, и чеснок. Зачем ты привел нас в эту пустыню, чтобы умереть здесь нам и скоту нашему? А в землю, текущую молоком и медом, ты не привел нас. Мы не пойдем, нет, не пойдем.\" И в ответ Моисей, говорящий с Богом, бился на помосте, изо рта его била пена, и были бранные непонятные слова. И встал Аарон, первосвященник и сказал сынам колена Леви: \"обнажите мечи и пройдите по стану.\" И обнажили сыны колена Леви мечи и прошли по стану и каждого, кто стоял на пути, убивали.

И было вечером. И вот встал Израиль и пополз в землю, текущую молоком и медом, впереди ползло время, и сзади ползли звери пустыни и ползла тьма.

Финеес же, сын Елеазара, шел последним и, идя, оборачивался. И вот сзади женщина и Зимри, сын Салу, начальник колена Симеона, голые и пригвожденные к ложу.

А над Израилем и над временем, и над страной текущей молоком и медом, черный и бородатый, как Израиль, мститель и убийца, — Бог, — многомилостивый и долготерпеливый, справедливый, благосклонный и истинный.



Март, 1921 года.

РОДИНА

В. Каверину.
I

— Ты сам не знаешь себя, Веня, — сказал я: — да взгляни на себя.

Зеркало. И в зеркале высокий человек с могучим лицом. Черные волосы гневно падают на упрямый лоб, а под спокойными, ясными бровями страстно светят дикие, глубокие, пустынные глаза.

— Веня, ты не видишь себя. Вот таким пришел ты из Египта в Ханаан, помнишь? Это ты лакал воду из Херона, вот так, животом на земле, жадно и быстро. А помнишь, как ты нагнал того, ненавистного, когда он запутался волосами в листве и повис над землей? Ты убил его, и кричал, и он кричал, и кедр кричал…

— Глупый ты, — ответил Веня. — Что ты пристал. Я не люблю евреев. Они грязные…

— Веня, да. Но ведь в каждом еврее, вот в тебе, древний… ну как сказать? — пророк. Ты читал Библию? Вот я знаю, что и во мне, у меня лоб высокий… но, смотри, я маленький и щуплый, у меня нос вниз смотрит к губе. Львом зовут меня, Иегудой, а где во мне львиное? Я хочу и не могу выжать из себя, вызвать то суровое и прекрасное… Пафос, Веня. А ты можешь, у тебя лицо пророка.

— Отстань, Лева, сделай милость. Я не хочу быть евреем.

Молодая мать прошла на кухню и стала вытирать полотенцем влажнее личико Эрика.

В Петербурге летним вечером я с приятелем за самогоном. В соседней комнате отец мой, старый польский еврей, лысый, с седой бородой, с пейсами, молится лицом к востоку, а душа его плачет о том, что единственный сын его, последний отпрыск старинного рода, в святой канун субботы пьет самогон. И видит старый еврей синее небо Палестины, где он никогда не был, но которую он видел, и видит, и будет видеть. А я, не верящий в бога, я тоже плачу, потому что я хочу и не могу увидеть далекий Иордан и синее небо, потому что я люблю город, в котором я родился, и язык, на котором я говорю, чужой язык.

— Из-за тебя, — просто ответила она.

— Веня, — говорю я: — слышишь отца моего? Шесть дней в неделю он торгует, обманывает и ворчит. Но на седьмой день он видит Саула, который бросился на меч свой. Ты тоже можешь увидеть, ты должен, в тебе восторг и исступленье, и жестокость, Веня.

— Я бы не возражал.

— Знаю, возражали бы девочки. Они сепаратистки, Гай, и с мужчинами не общаются.

— Я сух и черств, — отвечает он: — я не люблю евреев. Зачем я родился евреем? Но ты прав. Я чужой себе. Я не могу найти себя.

— До сих пор не понимаю, почему им нельзя было войти. Дом-то половой принадлежности не имеет.

Будто желая успокоить меня, Натали протянула мне Эрика.

II

— Но здесь живешь ты, и ты мужчина.

В душе кипело негодование: новорожденного держали под дождем, потому что у девиц, видите ли, принципы!

— Так я тебе помогу, — сказал я: — идем, Веня.

— Ну и что? Я ведь не поливаю стены спермой, правда? И не ношу футболки с надписью “Отсоси!”. Кстати, а почему они против Эрика не возражали? Он ведь тоже мужчина? Или эти “Дай-Кири” обнимали его, потому что он никого не изнасиловал?

Холодно на меня посмотрев, Натали схватила ребенка и бросилась вон из кухни. Головка Эрика лежала у нее на плече.

За стеной отец перестал молиться. Сели за стол: отец, мать, сестра. Меня не звали, меня уже три года не звали; я жил, как филистимлянин, в их доме. Их дом стоял под вечно-синим небом, окруженный виноградниками, на горе Вифлеемовой. А мой дом выходил на Забалканский проспект, — прямой, чужой, но прекрасный. И мое небо было грязное, пыльное и холодное.

— Гай, — обернувшись ко мне, прошипела она, — потрудись, чтобы я больше никогда не слышала подобной ерунды.

Я сделал Эрика своим наперсником и в отсутствие Натали вел с ним долгие беседы. Малыш умел слушать и, когда не плакал, казался внимательным, невозмутимым и мудрым. Хотя признаюсь, в том, что он написал мне в глаз, особой мудрости нет. Но, клянусь Богом, сын меня понимал. Иногда в его взгляде я видел Джину, которая любила меня даже из погребальной урны. Любила и не осуждала. Хотя, возможно, мы видим только то, что хотим.

Революция: пустые улицы. Белый вечер. Как полотно железной дороги, плывет улица, суживаясь вдалеке. Как стая птиц, летят трамвайные столбы.

— Дела не ахти, приятель, — признался я Эрику. Два дня прошло с тех пор, как ужасные лесбиянки попытались утопить его под дождем. Натали, как обычно, вечером играла на скрипке, на этот раз выбрав особенно скрипучий концерт Вивальди. А я купал сына в голубой ванночке.

— Похоть прошла, я нервничаю, как в тринадцать лет перед первым свиданием. Эрик, ты с таким чувством еще не знаком… Ничего, пройдет время, познакомишься.

— Веня, когда я смотрю на этот город, мне кажется, будто я уже видел его когда-то, вот таким: жарким, прямым и чудовищным. И будто мы с тобой уже встречались в нем, и ты был такой же, только в другой, странной одежде. Ты смеешься надо мной…

Мальчик загулил. Я пытался вымыть ему голову: надо же, она похожа на маленький теплый кокос!

Но он не смеется. На Обуховском мосту, он черный и дикий, он вырастает из себя, простирая руки над рекой. Серый плащ взлетает за его плечами и пустынные, страстные глаза видят.

— Когда я рядом с ней, ноги дрожат. С тобой такое когда-нибудь бывает?

Эрик потупился.

— Да! — кричит он. Голос его звучит, как струна, протяжно и мощно. — Я помню. Мы плыли с тобой на лодке. Круглой как шар. И мы толкали ее баграми. было жарко…

— Когда кого-то любишь, сначала трудно заставить себя признаться, однако со временем наступает состояние, когда сложнее, наоборот, не сказать. Сейчас я как раз на этой стадии. Эрик, мне нужен твой совет. Хочу признаться, но не знаю, как она отреагирует. А ты что думаешь?

Малыш не ответил.

— Было жарко! — отвечаю я ему криком. Мы смотрим исступленно, выросшие, горящие, и узнаем друг друга.

— Парень, в мыслях настоящая каша, — посетовал я, промывая ему голову. — Как она себя поведет, когда узнает правду?

Взглянув на пенис Эрика, я увидел, что он стоит по стойке “смирно”. Точная копия полового органа его папы, только поменьше! Выходит, наградой за мою откровенность будет дикий, безудержный секс.

И вдруг сгибаемся униженно и смеемся.

Как видите, я создал новый способ прорицания — членомантию, или в случае Эрика карликовую членомантию. А то, что жизненно важное решение я принял на основании непроизвольного движения пениса новорожденного мальчика, наглядно демонстрирует, в каком состоянии я находился в те беспокойные недели.

— Какой ты чудак, — говорит Веня: — даже я не выдержал. Чепуха.

Уложив ребенка в дареную кроватку, мы с Натали сели смотреть телевизор. Она заранее отметила в программе документальную ленту о том, как в загрязненных водах Тихого океана зарождается популяция умственно отсталых дельфинов. Или, как говорилось в фильме, “дельфинов с особыми потребностями”. Журналисты решили показать: в то время как нормальные дельфины без проблем обучаются прыжкам через кольцо, отсталые подплывают к нему, пожимают плавниками и уплывают. Ничего не поделаешь, отсталость.

Приготовив себе сандвич с сыром и луком, я подсел к Натали на диван. Она тут же легла, положив голову мне на колени. В начале фильма целая команда совершенно нормальных дельфинов резвилась под водой в компании аквалангистов. Видели бы вы, как те дельфины прыгают через кольца, — так же, как и я, со скуки бы умерли. Лук на сандвиче оказался недожаренным, и глаза начали слезиться.

Белый летний вечер. Окруженная сухими каменными домами, стоит хоральная синагога. По широким ступеням поднимаемся мы, а навстречу из синагоги выходит старый шамеш, служка, плюгавый. Говорит:

Услышав, как я всхлипываю, Натали села на колени и заглянула в глаза.

— Ах, это опять ви? Шиводня никак нельзя. Шиводня суббота.

— Эй! — с тревогой позвала она. — Гай!

Я рыдал из-за едкой луковицы, а Натали решила, что из-за “особых потребностей” дельфинов. Свояченица обняла меня за плечи.

Это он ко мне. Я не в первый раз прихожу к нему. И не в первый раз отворачиваюсь от него, гнусного.

— Ну не плачь! — мягко попросила она.

Не глядя, сую ему в руку деньги, а он, скользя, как мышь, бесшумно ведет нас через сени в гигантскую спящую залу.

— Не могу.

— Впрочем, ты прав, нет ничего плохого в том, чтобы показывать свои чувства.

Веня идет скучающий и лениво смотрит по сторонам. А я мелко семеню, потупив глаза.

— Я тебя люблю! — признался я.

— Я тоже, — спокойно кивнула она.

— Шюда, говорит шамеш.

— Нет, я на самом деле тебя люблю. Как Тристан и Изольда… Ромео и Джульетта.

Едва заметная дверь хрипит, отворяясь. И жестокий холод охватывает нас. Вниз ведут скользкие ступени. Мерцает светильник. А дверь за нами закрылась.

Потянувшись к пульту, Натали выключила телевизор, и в гостиной воцарилась темнота. Я видел только ее лицо, неожиданно ставшее очень серьезным.

— Правда? — спросила она.

— Слушай!

— Да. Я люблю тебя, Натали, и ничего не могу поделать.

Далеко внизу — гул.

Девушка кивнула, будто мое признание не стало для нее неожиданностью.

— Я тоже тебя люблю.

Сладостное тепло растеклось по моим чреслам. Глаза Натали стали влажными, и я увидел в их темно-карей глубине приглашение к незабываемому сексу.

— Что? Ты действительно меня любишь?

— Да, действительно. — Тонкие пальчики коснулись моей щеки. Их танец напоминал прикосновение Христа или одного из ангелов.

Я попытался ее поцеловать, но Натали, взяв меня за руку, удержала.

— Подожди… — попросила она. — Хочу кое-что у тебя спросить.

— Да, конечно, что?

— Кто такая Джозефина?

Я почувствовал себя школьником, которому сняли штаны перед всем классом.

— Просто знакомая…

Увы, мое замешательство не осталось без внимания свояченицы.

— Кто она, Гай?

— А что? — с вызовом спросил я. — С кем ты разговаривала?

— Я уж был здесь трижды, Веня. Я боялся… А с тобою не боюсь.

— С самой Джозефиной, — пояснила Натали. — Она звонила пару дней назад, когда ты гулял с Эриком, оставила свой номер и сообщение.

— Я тоже не боюсь, — говорит он: — но я не хочу итти. Я не хочу.

— Какое сообщение?

Он говорит: я не хочу — и идет вниз по скользким ступеням. Я не хочу говорит он и идет.

— Говорит, ее фото в свежем номере “Красных щечек”. Гай, что еще за “Красные щечки”?

Спуск долог и душен. И чем дальше мы идем, тем все громче становится гул. Светильник мерцает по-прежнему.

Я почувствовал, что краснею.

Ступеней больше нет. Стена. За стеной высокий, густой гул, шум колес и удары бичей. А светильник потух.

— Лев, — говорит Веньямин: — идем!

— Не знаю, наверное, журнал для тех, кто страдает от общественной несправедливости.

— Здесь стена, Веньямин. Я много раз был здесь. Выхода нет.

— Нет, — покачала головой Натали, — его покупают развращенные мужчины, чтобы мастурбировать. В нем полно фотографий, на которых порют одетых в школьную форму моделей. Этот журнал унижает и женщин, и мужчин, которые его читают.

И опять во тьме его голос зазвучал, как струна, протяжно и мощно:

— Так же, как и “Женское начало”, — подсказал я.

— Иегуда! Сюда! Я знаю путь!

— Не пытайся сменить тему!

Тягуче открылась каменная дверь, и горящее золото солнца бешено ударило мне в лицо.

— Ладно, — покаянно опустил глаза я, — прости.

1

— Джозефина как-то связана с дракой на похоронах, верно?

— Да, обещаю когда-нибудь тебе все об этом рассказать.

— Нет, Гай, — схватив мою руку, Натали сильно ее сжала, — так не пойдет. Если мы хотим быть вместе, я должна знать, что происходит. Мне нужна правда!

Первое, что помнил Иегуда:

По спине побежали мурашки.

— Обещай, что не возненавидишь меня! Натали снова сжала мою руку.

— Милый, ну как я могу тебя возненавидеть?

Прямая, как царская дорога, улица. Тяжелое, сонное солнце слепит великий город, и белая прозрачная пыль плывет над Иегудой. Иегуда — мальчик в холщевом грязном хитоне и грязной тунике — сидит на мостовой и глотает пыль. Мимо летит колесница. Могучие кони, раскинув-шись веером, бегут храпя и задрав к небу безумные морды. А навстречу несется другая колесница. И с пыльным грохотом на узкой улице разъезжаются они, не замедляя твердого бега. Иегуда сидит посредине, и звонкие лидийские бичи свистят над его головой. Первое, что полюбил Иегуда.

Земля ушла из-под ног. Натали еще никогда не называла меня милым! Это проклятое слово и дало сил покаяться в грехах. Я рассказал все: от сексуальных проблем, которые были у нас с Джиной, и двух беспутных ночей с Джо до самой сокровенной из моих тайн — чувстве, которое давным-давно испытываю к ней, холодной, сильной, неприступной Натали.

Великий город, прямые и стремительные улицы, прямые точные углы и огромные спокой-ные дома. В Вавилоне родился Иегуда. Был он невысок и быстр, и дух его был слаб, как дух птицы неразумной, но хитрой. У него не было ни отца, ни матери, ни деда, ни друга и никто не знал рода его и племени, но был он иудеем. Иегуда знал: далеко на запад, за пустыней, лежит прекрасная страна, откуда пришла мать его, которой он не знал, и отец его, которого он не помнил. Иегуда видел, как соплеменники его молились на запад, умоляя таинственного и страшного бога Иагве о возвращении в страну предков. Но Иегуда не молился. Потому что он жил на улице и любил белую прозрачную пыль города, в котором он родился, Вавилона.

Девушка выслушала меня, ни разу не перебив. Лицо бесстрастное — сказать, как на нее подействовали мои излияния, невозможно.

2

— Во время секса с Джозефиной ты пользовался презервативом? — только и спросила она.

— Конечно, черт побери! Я же не идиот!

Но когда дул ветер с запада, желтела прозрачная пыль и колола глаза. Тогда вставал с земли Иегуда и бежал, покуда не утихал ветер. Как дикий, низейский конь, летел Иегуда по прямым улицам… На земле, глотая пыль, лежали вавилоняне и грелись под солнцем, Иегуда перепрыгивал через них, обгоняя колесницы, и львиной гривой развевались по ветру его рыжие иудейские волосы. Ветер дул с запада, через пустыню, из тех мест, откуда пришел отец Иегуды, которого он не знал, и мать, которой он не помнил. И желтый ветер пустыни поднимал Иегуду и нес, как песчинку, по Вавилону. Вавилон же раскинулся над Ефратом, прямыми улицами и прямыми перекрестками. Прямые, как солнечные лучи в полдень, падали улицы в реку, проходя под высокими набережными, и, прорвав медные ворота, ступенями спускались к реке. Камнем из пращи пробегал Иегуда под воротами, бросался в быструю воду и плыл. Река густо пестрела лодками и не раз ударяли иудея баграми и не раз окликали его грубо и больно. Но Иегуда не слышал и не видел. Переплыв реку, он взбегал по ступеням и, не стряхнув холодных, светлых капель с хитона, летел дальше, гонимый западным ветром.

Натали фыркнула, будто сомневаясь в истинности моих слов.

— А когда Джина была жива, мастурбировал, думая обо мне?

Он был хил и немощен, но когда дул ветер из пустыни, то с восхода до заката и с заката до восхода бежал он быстрей ангаров, царских скороходов. Он пробегал мимо старого дворца на правом берегу, пробегал под пестрым новым дворцом, что стоял на горе. Восемь раз обегал он храм Бэла-Мардух, восемь раз по числу башен, стоящих одна на другой. Четырежды обегал он холм Бабил, где четырьмя этажами, высоко над городом, висели таинственные сады. Стража била Иегуду тупыми пиками, а стрелки натягивали толстую тетиву, чтоб посмотреть, обгонит ли стрела Иегуду. Стрела обгоняла. А Иегуда неутомимый, как желтый ветер, дующий с пустыни, бежал дальше по городу.

— Да, — нервно ответил я, — постоянно. Свояченица тяжело вздохнула.

— Брось, Натали, ты не можешь обвинять меня в том, что я дрочил!

Вокруг города ползла великая стена Нилитти-Бэл. В четыре стороны света смотрела она, и все четыре стороны были равны, как ладони измерения. Сто ворот прорезали стену и у ста ворот трубили бактрийские трубы, возвещая закат. Вал был широкий, как улица, и на валу была улица. К вечеру поднимался Иегуда на западную стену и бежал по краю ее, глядя в пустыню, откуда дул ветер. Когда же стихал ветер, а пыль снова делалась белой и прозрачной, ложился иудей на стену и смотрел на запад, туда, где была таинственная, прекрасная, чужая страна.

— Нет, могу и обвиняю, еще как обвиняю!

3

— А пять минут назад утверждала, что любишь!

— Ну, это было до того, как я узнала, что ты дрочила!

Когда же дул ветер с болот, сырой смрад вползал в Вавилон. Тогда уходили люди в дома, а кони опускали головы, замедляя бег. И тогда вплывала в душу Иегуды тоска. Он вставал и понуро шел через мост на правый берег, где в низких, унылых домах жили иудеи. Шел он тяжело, шатаясь, как идет юноша, в первый раз возвращающийся с ложа женщины. И дойдя до соплемен-ников своих, жадно слушал звонкие и жестокие слова пророка о далекой чудесной стране. Но Иегуда не верил пророку, и росла в душе его тоска.

— Да ладно! Будто сама никогда чем-то подобным не занималась!

И было раз, когда слушал он пророка; вот взоры его упали на юношу, который стоял поодаль. Был юноша высок с могучим лицом. Черные волосы гневно падали на упрямый лоб, а под спокойными, ясными бровями страстно светили дикие, глубокие, пустынные глаза. Иегуда узнал юношу, но не мог вспомнить, где он видел его. И в душе его говорили непонятные слова. Видел он серое, незнакомое, холодное небо, и холодный ветер свистел в его уши.

— Не твое дело! — Ноздри Натали гневно затрепетали. Я постарался, чтобы мой смех прозвучал как можно беззаботнее. Но получилось совсем небеззаботно и вообще на смех не похоже.

А юноша смотрел на Иегуду и тоже узнал его. Мучительно напрягся его упрямый лоб, и глаза ушли глубоко: видели серое, незнакомое, холодное небо. Иегуда подошел к нему и спросил:

— Да, понимаю, поводов для веселья предостаточно! — негодовала девушка. — Ты получил премию памяти Эллен Куэрк, а сам все это время предавал женщин. Мою сестру предал дважды: переспав сначала со мной, потом с Джозефиной.

— Кто ты, юноша?

— С тобой я спал только в мечтах.

И ответил юноша:

— Я Беньомин, имени отца своего не знаю. А ты кто, юноша?

— Какая разница! — парировала Натали. — Самый страшный разврат — семейный.

И ответил Иегуда.

— Что это значит, черт побери?