Китаката Кeндзо



Ярослав Гашек

КЛЕТКА

БУНТ ТРЕТЬЕКЛАССНИКОВ



ГЛАВА ПЕРВАЯ







1





Молодой гангстер плюхнулся на сиденье, зажёг сигарету, выпустил облачко дыма и бросил спичку на пол. — Ну и где этот бар, куда ты меня везёшь? — после паузы поинтересовался он.

Третьеклассники Заградка и Розточил задались благородной целью сжить со света своего классного наставника Губера. Давно уже у них накипело на сердце, и неудовлетворительные отметки по греческому, которыми их преследовал рок, все увеличивали пропасть между ними и их классным наставником. Как обычно бывает во время великих исторических переворотов, достаточно было малой искры, чтобы вспыхнул пожар.

Кацуя Такино неопределённо кивнул и продолжал молча вести машину. Снаружи густой пеленой моросил дождь; улицы были практически пусты, несмотря на то, что вечер ещё только начинался.

Этой малой искрой оказались несколько строк Корнелия Непота[1], в которых древнеримский писатель сообщает, каким способом Солон[2] избавил Афины от тирана Клеона.

Пожар бунта еще больше раздул сам учитель Губер, вызвав Заградку и Розточила к доске.

— И не думай откупиться от меня несколькими стаканами выпивки.

Оба шли туда со своими учебниками греческого языка, как на казнь, между тем как пан Губер смотрел на них с кафедры глазами удава, который гипнотизирует брошенного ему поросенка так, что тот цепенеет на месте.

— Начинайте читать с четвертой фразы заданного, Заградка, — произнес ледяным тоном пан Губер.

Парень просто не мог сидеть спокойно. Он грыз ногти и прижимал лоб к стеклу, пытаясь разглядеть что-то снаружи, потом нервно затягивался сигаретой и стряхивал её после каждой затяжки, засыпая пеплом пол. Правое колено парня непроизвольно дёргалось.

Заградка, удрученный, прочел:

— «Правда только одна. Отец имеет два глаза, мать и сестра — четыре. Я вырастил собаку, которая бегает и спит».

Под ярким пиджаком молодого человека Такино разглядел воротник гавайской рубашки, надетой явно не по сезону. На обнажённой груди болтался кулончик-монетка. Парню примерно двадцать четыре — двадцать пять лет. Уже вполне взрослый, чтобы понимать, насколько нелепо он выглядит.

— Довольно. Переведите!

Заградка всячески старался отдалить казнь. Он долго вытирал нос, наконец б отчаянии воскликнул:

— Твоя жена вернулась туда? — спросил парень.

— Виноват, пан учитель!

Такино улыбнулся. Итак, малыш знал, что Юки его жена. И не только это. Он даже называл Такино «директор»; к простому владельцу кафе так не обращаются. Кто бы ни был этот молокосос, не стоило ему поднимать такой шум только для того, чтобы заработать побольше карманных денег.

Потом тихим голосом перечел еще раз первое предложение: «Правда только одна», и захныкал, загудел:

— Виноват, прямо из головы выскочило, как по-гречески «правда».

— Не спорю, она неплохо выглядит, — парень бросил сигарету на пол автомобиля и затушил её ботинком.

Учитель махнул рукой, и Заградка застыл у доски, увидел, как он слюнит карандаш и ставит в журнале большую, толстую единицу. Пришла очередь Розточила. Мрачный и хмурый, он не стал плакать.

Вперив в учителя полный ненависти взгляд, он сказал:

Очень любезно с его стороны — сорить в новой машине Такино.

— Виноват, пан учитель… я не приготовил…

Теперь и он увидел, как учитель слюнит карандаш и выводит против его фамилии страшный, огромный, толстый кол, и затем услышал голос папа Губера:

Такино немного прибавил газу. Если ехать не спеша, чего доброго сопляк начнёт сплёвывать на пол.

— Вы бы лучше сделали, если б занялись каким-нибудь ремеслом, например сапожным, и заодно попросили бы батюшку, чтоб он вас выдрал, а матушку — чтоб она попросила батюшку не жалеть вас и не прекращать примерного наказания, невзирая на ваши вопли. Впрочем, я, в ваших же интересах, сам попрошу вашего батюшку об этом. Дерево надо гнуть, пока оно молодое, и вы, став взрослыми, поцелуете заботливое отцовское колено, на которое он вас клал. Вы — лентяй, Розточил. Это же относится и к Заградке. Каиновой печатью будет всю жизнь лежать на нем воспоминание о том, что он до сих пор не знает греческого названия правды: алэтэйя. Тут слезы не помогут, тут, милые мои, должна заговорить розга, да крепко, без всякой жалости и пощады, — из любви к вам, из любви к делу, требующему успешного изучения классических языков. И вы, ложась спать, воскликнете оба вместе с Байроном: «Горе тебе, Альгамбра!»

— Хотя у твоей жены есть шрам на плече. Такая фигня меня всегда раздражает. Уставилась на меня, будто дырку хочет проесть глазами. Давай поедем в бар, и пусть мне вынесут выпивку. А то я на самом деле могу выйти из себя.

Розточил строптиво глядел по сторонам, а Заградка рыдал на скамье, в то время как сидящий сзади медленно, но верно втыкал ему булавку в тело.

И этот ненавистный тиран, пан Губер, имеет еще нахальство вести знакомство с его шестнадцатилетней сестрой Руженой! Даже ходит к ним по вечерам, преспокойно ужинает и говорит о его успехах:

Такино молча крутил «баранку» ещё минут пять, поглядывая, как за окном мелькает знакомый пейзаж: школа, овощной рынок, храм, небольшой парк. Потом он остановил машину и выглянул из окна. Он хотел убедиться, что вокруг никого. Парковая скамейка намокла от дождя, нигде ни одной молодой парочки.

— Ваш Карел страшно невнимательный. Вчера объясняю неправильные глаголы, а он мух ловит. Надо его выпороть, пан Заградка, чтобы как-то подготовить к жизни.

При этом уплетает за четверых, а сам все бубнит:

Вот теперь парень по-настоящему смутился. Он прижал лицо к окну, а затем обернулся к Такино:

— Вы думаете, он может образовать перфектум от глагола «пайдэуо» — воспитываю? Вместо «пэпайдэука» говорит «пэбайзэука», либо начнет гнусавить «бэбайдэука» — и в слезы. И плачет еще громче, когда я спрашиваю, как по-гречески «плачу». Не знает. Приходится ставить плохую отметку. Говорю: «Скажите, милый, как будет: «Не плачьте?» Тут он начинает в буквальном смысле слова реветь, и я просто вынужден поставить ему еще одну двойку, так как он совсем незнаком с повелительным наклонением. Он медленно, но верно созревает для consilium abeundi[3] когда ему скажут: «Юноша, вам лучше всего навеки забыть обо всех гимназиях нашей империи». Если бы у людоедов Камеруна были гимназии и он там учился, его давно бы съели. Самым серьезным образом прошу вас: выпорите его как следует.

— Какого чёрта мы здесь делаем?

Заградке приходилось выслушивать все это регулярно через день, приятно глядя на учителя, так как тот за ужином часто напоминал ему:

— Глядите па меня приятно, милый. Глаза — зеркало души.

Такино вышел из машины. Сомнений он не испытывал. У него словно что-то щёлкнуло внутри. Пять лет он жил по заведённому распорядку — тихое привычное существование. И вот в один прекрасный момент что-то резко изменилось.

Как-то раз отец послал его к Губеру с запиской, в которой приглашал учителя принять участие в загородной прогулке. Заградка пошел, отдал записку; учитель принял приглашение и, пользуясь случаем, предложил несчастному перевести фразу: «Я имел мать, которая ходила медленно». Результат не замедлил сказаться. Пан Губер простился с ним очень сухо:

Он вошёл в парк и, повернувшись спиной к уличному фонарю, остановился, ожидая, что парень последует за ним. Пассажирская дверь открылась. Такино, расслабляя тело, сделал несколько медленных глубоких вдохов.

— Передайте отцу, что буду обязательно и что в журнале против вашей фамилии — еще один кол.

Ко всему этому учитель сделал его своим вестником любви. Вот беда! Поминутно носи записки! Как-то раз сестра послала его к учителю сказать, что не может прийти в городской парк к искусственному водопаду. Заградка вернулся, еле переводя дух.

— Эй, что, чёрт возьми, происходит? Здесь нет никакого грёбаного бара.

— Что он тебе ответил? — спросила сестра.

Их взгляды встретились. Такино инстинктивно засунул руки в карманы брюк. Парень приближался, его глаза нервно обшаривали окрестности. Такино не двигался. Парень тоже остановился. Такино сделал шаг вперёд. Страх исказил лицо молокососа.

— Спросил, как по-гречески восемьсот двадцать девять.

— А ты?

Такино сделал ещё один шаг навстречу, затем ещё один, и сопляк отпрянул назад, будто его толкнули в плечо. Такино почувствовал, как его тело пронзил некий импульс — какой-то странный всплеск, похожий на счастье.

— Я убежал.

Как же ему было не плакать теперь за партой, глядя па этого беспощадного Брута[4], который, несмотря на приятельские отношения с его семьей, на каждом шагу преследует его?

— Ты что, хочешь смыться от меня?

Иначе вел себя Розточил, четырнадцатилетний оболтус, влюбленный в младшую сестру Заградки — двенадцатилетнюю девчурку Карлу, взиравшую на него с почтением, так как он каждый раз, приходя к ее брату, рассказывал о своем пребывании в Персии. Он был из Унетиц, и в конце концов сам поверил в то, о чем рассказывал Карлочке. Например, как он рубил головы курдам, когда был бимбаши…

Такино пнул камешки под ногами. Парень уклонился, и они полетели в темноту.

При этом у него был такой воинственный вид, что Карла невольно верила. Говоря о курдах, он всякий раз так дико вращал глазами, что становилось страшно. Один раз он принес обыкновенный старый кухонный нож и небрежно заметил Карлочке, что обязан этому ножу своим спасением от взбунтовавшихся христиан. Сначала он сказал — «от христиан», потом — «от курдов», а под конец подарил нож ей на память, написав на ручке чернилами: «Розточил-бей, персидский бим-баши, третий А».

— Ты, сукин сын, хочешь, чтобы тебя убили? — спросил молокосос, сверкая глазами.

Сейчас он строптиво возвращается к своей парте — в этот памятный день, когда суждено было произойти историческому перевороту.

Такино снова приблизился на шаг, всё ещё не вынимая руки из карманов.

Чтоб его, персидского бимбаши, не боявшегося коварных курдов, отец в угоду учителю перегнул через колено?! Глаза его метали искры; еще сильней нахмурившись, он шепнул Заградке, с которым сидел на одной парте:

— Не реви! Надо пана классного наставника уничтожить.

— Я тебя предупреждаю: я не буду церемониться с тобой только потому, что ты не профи, — пролаял он, когда парень опять начал отступать назад.

Как видите, он пока любезно сохранил за врагом полный титул.

Предложение было заманчивое. Заградка поднял полные слез глаза и перестал плакать.

Три шага. Такино замер, не меняя положения. Понятно, что такая ситуация была не нова для парня, но в его глазах не чувствовалось решительности. Такино слышал его прерывистое дыхание. Он сделал ещё один шаг вперёд. Молодой гангстер опять отступил.

Тут Розточил, устремив на него суровый взгляд, пододвинул к нему лист бумаги, на котором были нарисованы карандашом два скрещенных меча, и тихо, но решительно произнес:

Тогда Такино подошёл на два шага и вытащил руки из карманов — и парень съёжился. На какой-то момент показалось, что он сейчас упадёт вперёд, но он лишь качнулся в противоположном направлении. Такино пнул его по голени, и, когда тот перегнулся пополам, ударил ещё и коленом по лицу.

— Подпиши!

Заградка, немного повеселев, охотно подписался: «Карел Заградка». Тут сторож зазвонил, и весь класс встал, громко благодаря создателя за то, что звонок вырвал их из рук учителя.

Парень упал на спину. Он слегка приподнял голову и посмотрел на Такино пустым, безжизненным взглядом.

Заговорщики вышли вместе. На улице Розточил отрывисто сказал:

— Встать, когда я с тобой говорю, — приказал Такино.

— Нам надо разойтись, Я обойду город и приду к вам. Мы пойдем в сад и устроим первое совещание. Ты не знаешь какой-нибудь пещеры поблизости?

— Не знаю,

Молокосос попытался медленно приподняться на локтях. Такино ударил его ботинком в живот. Парень скрючился наподобие креветки и застонал.

— Глупо, ужасно глупо…

Такино достал сигарету, зажёг её, сложив пальцы домиком, чтобы защитить огонёк от влаги и дождя.

Он помчался домой, взял у матери головной платок, сунул его под куртку и пошел к Заградкам. Там, в саду, он вынул платок, показал его приятелю и сурово промолвил:

— Это пояс вождя курдов, убитого мною. Надень его на голову и повторяй за мною клятву: «Если я изменю, пусть меня постигнет судьба того, кто носил этот пояс! Аминь, гяур!»

— Кто тебя послал? Кто приказал тебе устроить скандал в моём кафе?

Заградка весь дрожал, на глазах у него выступили слезы. Но он не хотел обнаруживать своей слабости перед мужественным Розточилом, и потому побежал в дом, сославшись на необходимость взять хлеба с салом.

Между тем Розточил, кидая вокруг дерзкие взгляды, стал искать Карлочку.

Такино наклонился. Капельки влаги блестели на его лице в свете уличного фонаря. Дождя уже не было, Такино просто вспотел. Он шарил по карманам парня, пока его пальцы не наткнулись на что-то маленькое и твёрдое — булавка значка. Кажется, он знал, что это. Больше ничего, что указывало бы на личность молодого человека, не оказалось. В карманах лишь позвякивало немного мелочи.

Найдя ее в беседке, он без всяких предисловий объявил:

— Мне придется расстаться с вами. Может быть, нас с Карелом скоро повесят, но прежде наш классный наставник Губер простится с жизнью. Никому ни слова об этом, — тут он ударил кулаком по столу, — не то вас постигнет та же участь! Но если будете нам помогать, то получите щедрое вознаграждение, так как за нами стоит Англия.

— Ты мне в любом случае скажешь… так или иначе.

Он побежал за Заградкой, и оба залезли на чердак, где начали совещаться, вставляя после каждой фразы: «Аминь, гяур!» После этого спустились в комнату, где сидела Карлочка, и принялись шушукаться и шептаться у камина. Видя, что они шепчутся, Карлочка вышла в коридор и заплакала.

Такино положил значок себе в карман.

Потом, пошарив в буфете, вернулась в комнату и дала каждому по горсти изюму. Ведь в беседке Розточил требовал, чтоб она им помогала…

К вечеру Заградка приобрел такой же дерзкий, решительный, свирепый вид, как и Розточил.

Затем он сгрёб парня за воротник и ударил затылком о землю. Сопляк взглянул на него из-под полуопущенных глаз и быстро отвёл взгляд. Такино взял сигарету и бросил её парню под рубашку. Тот вдруг дёрнулся и выскользнул из рук Такино. Он катался по земле, пытаясь избавиться от сигареты.

«Какие храбрые, — подумала Карлочка. — Все время шепчутся…»

Такино снова пнул парня:

И опять заплакала.

Вечером, когда зажгли свет, Розточил сказал пани Заградковой:

— Как тебя зовут, сопляк?

— Мне сегодня что-то не хочется домой. Можно у вас переночевать? Мы бы с Карликом кое-что повторили…

— Кикучи.

Пани Заградкова пропустила это мимо ушей. Сели ужинать. Получив две сосиски, Розточил занял место против Карлочки. Всякий раз, глянув на нее, он хмурился и морщил лоб. А заметив, что она на него смотрит, надувался, как голубь-дутыш.

В восемь часов кто-то постучал: пришла пани Розточилова. Увидев своего бесстрашного сына, она схватила его за ухо.

Такино ударил парня по губам и опять пнул его. Он прицеливался тщательно, стараясь бить только по лицу и животу. Ещё один удар в солнечное сплетение — и парня начало выворачивать.

— Ты убежал из дому, зная, что придет учитель жаловаться папе? Ну погоди, всыплют тебе по-настоящему!

— Это правда, — произнёс он, сплёвывая кровь.

Розточил с тем же суровым видом встал и ушел. Проходя мимо Карлочки, он скрипнул зубами, кинул на нее зверский взгляд и пробурчал:

— Аминь, гяур!

— О, я знаю.

Дома он немедленно подвергся экзекуции.

Одновременно на заботливое родительское колено попал и Заградка, так как вслед за визитом пани Розточиловой к ним явился пан Губер.

Такино ударил его в челюсть. Парень откинулся назад и распластался на земле без признаков движения, похожий на букву «X». Только глаза его сверкали ненавистью.

На другой день в школе угрюмый Розточил глухим голосом промолвил:

— Кто тебя послал? — снова спросил Такино.

— Дадим ему срок для исправления до конца учебного года. Аминь, гяур!

Недавно я видел учителя Губера живого.

Он зажёг другую сигарету, сделал пару затяжек и повторил вопрос.

Видимо, он стал вести себя лучше.

— Я не знаю.

---



— Ты думаешь, я тебе поверю?

Jaroslav Hasek. Tercianska vzpoura (1913)

Перевод Д. Горбова

— На самом деле нет. Я просто… — молодой гангстер закрыл глаза.

Сб. Марафонский бег. М.: Молодая гвардия, 1973.

— Что просто?

Иллюстрация Е. Ведерникова

Первая публикация: «Humoristicke listy», 20 июня 1913 г.

Не открывая глаз, бандит помотал головой. Такино прижал горящий кончик сигареты к его голой груди. Парень дёрнулся от боли, но всё равно ничего не сказал, а только продолжал резко, с усилием водить головой из стороны в строну.



Надо немного подождать, и он заговорит. Малыш знает достаточно, чтобы понимать, что нельзя раскалываться перед первым встречным. Такино бросил сигарету. Он немного подумал, затем решил больше не давить на парня. Может, ему и на самом деле ничего не известно. Не в первый раз молокососа используют на грязной работе не посвящая в детали. И если этот таинственный человек — кто бы он там ни был — действительно хотел устроить ему неприятности, то Такино может быть уверен, что ещё услышит о нём.

Одежда промокла; Такино вернулся в машину и поехал прочь, оставив молодого гангстера лежать в грязи.



Он вошёл в офис через чёрный ход. Было восемь тридцать вечера. Кафе, расположенное наверху, закрывалось в девять. Такино повесил мокрый плащ на вешалку и сел за стол, стоящий в углу. Комната была довольно большой — размером в восемь татами — и служила одновременно офисом и складом. Вдоль стен высились картонные ящики, полные бакалейных товаров и различных продуктов.

Такино достал из стола бухгалтерскую книгу и открыл её. Он уже хотел было приступить к работе, когда отворилась дверь и, внося с собой запах кофе, вошла Юки.

— Я увидела, что машина вернулась, — сказала она и поставила поднос на стол.

Такино поднёс к губам сигарету и смотрел, как от чашки кофе поднимается пар. «Килиманджаро». Любимый сорт кофейных бобов Юки. Сам Такино не отличался такой разборчивостью. Если цвет кофе был крепким, то остальное его не заботило.