— Что ж, Брог, у аллоброгов это давняя традиция — воевать с Римом, — сказал Умбрен. И вдруг блестящая идея возникла у него в голове: — Вспомни, как ты заставил Помпея Магна удирать, когда тот пришел в Испанию, чтобы сражаться с Серторием.

— Я считаю, война с Римом бесполезна, — мрачно заметил Брог. — Его легионы — как жернова, они перемалывают без всякой жалости. Убьешь их в сражении, скажешь себе — ты победил их, а в следующий сезон они появляются вновь — и все начинается сначала.

— А что, если в этой войне некоторые римляне тебя поддержат?

Брог удивился:

— Я не понимаю!

— Рим — не единое целое, Брог, он разделен на множество фракций. Как раз в этот момент, как ты знаешь, существует одна очень мощная фракция, во главе которой стоят несколько очень умных людей, не одобряющих существующее правление Сената и народа Рима.

— Катилина?

— Катилина. А если бы ты получил гарантии от Катилины, что после того, как он станет диктатором Рима, аллоброгам отдадут в полное владение всю долину Родана, скажем, севернее Валентин?

Брог задумался.

— Заманчивое предложение, Умбрен.

— Реальное предложение, уверяю тебя.

Брог вздохнул, улыбнулся.

— Единственная загвоздка, Публий: мы не можем узнать, насколько верна твоя оценка такого человека, как высокорожденный аристократ Катилина.

При других обстоятельствах Умбрен мог бы обидеться на столь низкое мнение о его влиянии, но только не сейчас, когда эта блестящая идея еще зрела у него в голове. Поэтому он сказал:

— Да, я понимаю, я тебя понимаю! Успокоит ли тебя, если я устрою твою встречу с претором патрицием Корнелием, которого ты знаешь в лицо?

— Это меня успокоило бы, — согласился Брог.

— Дом Семпронии Тудитаны был бы идеальным местом — он недалеко, и ее муж в отъезде. Но у меня нет времени проводить тебя туда, поэтому лучше встретиться через два часа позади храма богини здоровья и благополучия Салус, на улице Альта Семита, — сказал Умбрен и поспешил из комнаты.

Как ему удалось все устроить за два часа, Публий Умбрен потом не мог вспомнить, но он это сделал. Надо было повидать претора Публия Корнелия Лентула Суру, сенаторов Луция Кассия и Гая Цетега, потом еще всадников Публия Габиния Капитона и Марка Цепария. По окончании второго часа Умбрен прибыл в аллею за храмом Салус, безлюдное место, с Лентулом Сурой и Габинием Капитоном.

Лентул Сура пробыл там ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы надменно поздороваться с Брогом. Он явно нервничал и очень хотел поскорее уйти. Поэтому с Брогом разговаривали только Умбрен и Габиний Капитон. Капитон играл роль представителя заговорщиков. Пятеро аллоброгов внимательно слушали. Но когда Капитон наконец закончил, галлы стояли в нерешительности, с испуганным и настороженным видом.

— Ну, я не знаю… — протянул Брог.

— Что надо сделать, чтобы вы убедились, что мы говорим вам правду? — спросил Умбрен.

— Я не уверен, — смущенно сказал Брог. — Дай нам сегодняшнюю ночь на раздумья, Умбрен. Мы можем встретиться здесь завтра на рассвете?

На этом порешили.

Аллоброги вернулись в гостиницу, которая находилась на краю Форума. Любопытное совпадение: как раз чуть выше по склону на Священной улице стояла триумфальная арка, воздвигнутая Квинтом Фабием Величайшим Аллоброгиком, который (на время) завоевал это же самое племя галлов много десятилетий назад и присоединил его название к своему имени. Брог и его соплеменники изумленно смотрели на это сооружение, которое напоминало им о том, что они были клиентами потомков Фабия. Их сегодняшним патроном являлся его правнук, Квинт Фабий Санга.

— Звучит заманчиво, — сказал Брог своим компаньонам, глядя на арку. — Однако это может обернуться и катастрофой. Если кто-нибудь из слишком горячих голов узнает об этом предложении, они не будут долго раздумывать, они сразу пойдут на Рим войной. А я чувствую, что этого делать нельзя.

Поскольку в депутации горячих голов не было, аллоброги решили увидеться со своим патроном Квинтом Фабием Сангой.

Мудрое решение, как оказалось. Фабий Санга пошел прямо к Цицерону.

— Наконец-то мы их поймали, Квинт Фабий! — воскликнул Цицерон.

— Каким образом? — спросил Санга, который не слишком быстро соображал и поэтому не занимал высоких должностей. Ему приходилось все объяснять.

— Возвращайся к аллоброгам и скажи им, что они должны потребовать письма от Лентула Суры — я был прав, я был прав! — и от троих других высокопоставленных заговорщиков. Они должны настаивать, чтобы им разрешили увидеться с самим Катилиной в Этрурии — логичная просьба, учитывая, чего от них требуют. Это также означает поездку из Рима и присутствие проводника из заговорщиков.

— А в чем значение проводника? — все еще не понимая, спросил Санга.

— Только в том, что, поскольку с ними будет один из заговорщиков, разумнее для них покинуть Рим тайком и ночью, — терпеливо объяснил Цицерон.

— То есть необходимо, чтобы они покинули Рим ночью? — понял Санга.

— Совершенно необходимо, Квинт Фабий, поверь мне! Я поставлю людей на обоих концах Мульвиева моста, а это проще сделать в темноте. Когда аллоброги и их проводник-заговорщик окажутся на мосту, мои люди их схватят. И у нас наконец-то появится неопровержимое доказательство — письма.

— А ты не причинишь вреда моим аллоброгам? — спросил Санга, который страшно не любил, когда кто-то нападает на кого-то.

— Конечно нет! Они просто часть плана. Обязательно предупреди их, чтобы не сопротивлялись. Ты можешь также сказать Брогу: пусть он настоит на том, чтобы письма находились у него, и пусть он окружит себя своими соплеменниками, чтобы проводник-заговорщик не постарался уничтожить это доказательство. — Цицерон строго посмотрел на Фабия Сангу. — Тебе все понятно, Квинт Фабий? Ты все запомнил, ничего не перепутаешь?

— Лучше повтори еще раз, — попросил Санга.

Вздохнув, Цицерон исполнил просьбу.

И к концу следующего дня Цицерон услышал от Санги, что Брог и его товарищи уже имеют три письма — от Лентула Суры, от Гая Цетега и от Луция Статилия. Когда Луция Кассия попросили написать письмо, он отказался и стал нервничать.

Может быть, достаточно трех писем? Как Цицерон считает? Фабий не знал, настаивать ли на четвертом послании.

«Да, да! Трех писем довольно!» — послал ответ Цицерон с самым быстроногим из его слуг.

Итак, во вторую четверть ночи маленькая кавалькада вышла из Рима по Длинной улице на широкую Фламиниеву дорогу, потом пересекла Марсово поле, направляясь к Мульвиеву мосту. С Брогом и аллоброгами ехали их проводник Тит Волтурций из Кротоны, Луций Тарквиний и всадник Марк Цепарий.

Все шло хорошо, пока группа не достигла Мульвиева моста — часа за четыре до рассвета. Как только последняя лошадь ступила на мост, претор Флакк с южного конца моста зажег лампу, чтобы подать сигнал претору Помптину, который ждал на северном конце. Оба претора, каждый с центурией хороших добровольцев из числа солдат городского гарнизона, быстро заблокировали мост. Марк Цепарий выхватил меч и пытался защищаться, Волтурций сразу сдался, а Тарквиний, умелый пловец, бросился с моста в темные воды Тибра. Аллоброги послушно стояли кучкой, крепко держась за поводья своих коней. Письма были надежно спрятаны у Брога в поясном кошеле.



Цицерон ждал, когда Помптин, Валерий Флакк, аллоброги, Волтурций и Цепарий прибудут в его дом перед рассветом. Ждал и Фабий Санга — не слишком умный, но исключительно преданный долгу патрона.

— Письма у тебя, Брог? — спросил Фабий Санга.

— Четыре письма, — сказал Брог, открывая кошель и вынимая три тонких свитка и один сложенный и запечатанный лист.

— Четыре? — удивился Цицерон. — Неужели Луций Кассий передумал и написал?

— Нет, Марк Туллий. Сложенный лист — это личное послание от претора Суры Катилине, так мне сказали.

— Помптин, — Цицерон выпрямился во весь рост, — иди в дома Публия Корнелия Лентула Суры, Гая Корнелия Цетега, Публия Габиния Капитона и Луция Статилия. Скажи, чтобы они немедленно явились сюда, в мой дом, но не говори им зачем. Понятно? И возьми с собой свою центурию.

Помптин торжественно кивнул. События минувшей ночи казались почти сном. Он еще не понимал, что в действительности произошло, пока он ждал аллоброгов на Мульвиевом мосту.

— Флакк, ты мне нужен здесь как свидетель, — обратился Цицерон к своему другому претору. — Отправь свою центурию занять позицию вокруг храма Согласия. Я намерен созвать Сенат там, как только покончу с некоторыми делами здесь.

Все взгляды были устремлены на него, старшего консула Цицерона, заметил он. Даже взор суровой Теренции, сидящей в темном углу. А почему бы и нет? Она неизменно находилась рядом с ним на протяжении всей этой истории. И она заслужила место, пусть в последнем ряду, чтобы досмотреть эту пьесу. Поразмыслив, Цицерон отпустил всех аллоброгов (кроме Брога) в триклиний, чтобы они как следует подкрепились пищей и выпили вина, а сам устроился с Брогом, Сангой и Валерием Флакком ждать Помптина и тех людей, за которыми он его послал.

Волтурций не представлял опасности — он съежился в самом дальнем углу и плакал. Цепарий выглядел так, словно в нем еще остались силы, чтобы драться. Цицерон запер его в шкафу, сожалея о том, что не отослал его под охраной — если бы в Риме было хоть одно надежное место, чтобы отправить заговорщика туда!

— Дело в том, — сказал Луций Валерий Флакк, вертя в руках ключ от шкафа, — что твоя импровизированная кутузка, без сомнения, более надежна, чем тюрьма государственная.

Гай Цетег прибыл первым — настороженный и недоверчивый. Вскоре появились вместе Статилий и Габиний Капитон. За ними следом — Помптин. Лентула Суру пришлось ждать дольше, но наконец он тоже возник в дверях, весь из себя недовольный.

— Цицерон, это уж слишком! — воскликнул он, еще не видя других. Его испуг длился мгновение, но Цицерон его заметил.

— Присоединяйся к друзьям, Лентул, — сказал Цицерон.

Кто-то постучал. Еще не снявшие доспехов после ночного задания Помптин и Валерий Флакк выхватили мечи.

— Открой дверь, Тирон! — приказал Цицерон.

Но стучали не уличные убийцы: к старшему консулу вошли Катул, Красc, Курион, Мамерк и Сервилии Ватия.

— Когда нас от имени старшего консула срочно позвали в храм Согласия, — объяснил Катулл, — мы решили, что лучше сначала увидеть самого старшего консула.

— Добро пожаловать, — приветствовал их Цицерон.

— Что происходит? — спросил Красc, глядя на заговорщиков.

Пока Цицерон объяснял, послышались новые удары в дверь.

Вошли еще несколько сенаторов, сгорая от любопытства.

— Удивительно, как быстро у нас распространяются слухи! — воскликнул Цицерон, не в силах скрыть торжества.

Когда в комнате набралось достаточно много народа, старший консул перешел наконец к делу. Он рассказал историю аллоброгов, поведал о захвате на Мульвиевом мосту, показал письма.

— Теперь, — сказал Цицерон официальным тоном, — Публий Корнелий Лентул Сура, Гай Корнелий Цетег, Публий Габиний Капитон и Луций Статилий, я задерживаю вас до полного расследования вашего участия в заговоре Луция Сергия Катилины! — Он повернулся к Мамерку. — Принцепс сената, я отдаю тебе на хранение эти три свитка и прошу не открывать их, пока весь Сенат не соберется в храме Согласия. Тогда твоей обязанностью будет прочитать их перед всеми. — Цицерон поднял сложенный лист и продемонстрировал его всем собравшимся. — А это письмо я открою здесь и сейчас, в вашем присутствии. Если письмо компрометирует его автора, претора Лентула Суру, тогда никто не сможет остановить наше расследование. Если же послание невинно, тогда мы должны решить, как нам поступить с тремя свитками до собрания Сената.

— Давай, читай, Марк Туллий Цицерон, — сказал Мамерк, пораженный этим ночным кошмаром. Казалось, принцепс Сената не в силах был поверить, что Лентул Сура, консуляр, дважды претор, действительно мог в этом участвовать.

«О, как хорошо находиться в центре внимания, в драме такой огромной и зловещей, как эта!» — думал Цицерон, этот превосходный актер, с треском взламывая восковую печать, которую все опознали как печать Лентула Суры. Казалось, прошла вечность, прежде чем он развернул лист, пробежал текст глазами и начал читать вслух:


Луций Сергий, умоляю тебя, передумай. Я знаю, ты не хочешь брать в свою армию рабов, но поверь мне: если ты примешь рабов в ряды своих солдат, у тебя будет целая лавина людей и за несколько дней ты добьешься полной победы. Все, что Рим может послать против тебя, — это четыре легиона, по одному от Марка Рекса и Метелла Кретика и два под командой этого бездельника Гибрида.
Было предсказано, что три члена рода Корнелиев будут править Римом, и я знаю, что я — третий из тех троих Корнелиев. Я понимаю, что имя «Сергий» намного старше имени «Корнелий», но ты уже показал, что предпочитаешь править не в Риме, а в Этрурии. В таком случае пересмотри свой взгляд на рабов. Я уже допускаю это. Пожалуйста, согласись и ты!


Цицерон закончил чтение при глубоком молчании. Казалось, никто даже не дышал в этой переполненной комнате. Затем заговорил Катул, жестко и сердито.

— Лентул Сура, ты погиб! — крикнул он. — Ты потерял мое уважение!

— Я думаю, — медленно проговорил Мамерк, — что ты должен открыть свитки сейчас, Марк Туллий.

— Как? Чтобы Катон обвинил меня в подделке свидетельств? — спросил Цицерон, широко раскрыв глаза. — Нет, Мамерк, они останутся запечатанными. Я не хочу дразнить нашего дорогого Катона, как бы прав я ни был, открывая эти письма.

Претор Гай Сульпиций тоже здесь, как заметил Цицерон. Хорошо! Не приходится играть роль лидера, незаслуженно пользующегося большой властью. Пусть не будет ничего, в чем Катон мог бы его обвинить.

— Гай Сульпиций, пожалуйста, сходи в дома Лентула Суры, Цетега, Габиния и Статилия и посмотри, не держат ли они у себя оружие. Возьми с собой центурию Помптина. Пусть они еще поищут в резиденции Порция Леки и в домах Цепария, Луция Кассия, Волтурция, которые сейчас находится здесь. И Луция Тарквиния. Я повторяю, пусть твои люди продолжат обыск, после того как ты лично осмотришь дома сенаторов-заговорщиков, потому что мне нужно, чтобы ты как можно скорее появился в Сенате. Там ты сообщишь о результате обысков.

Никто не хотел ни есть, ни пить. Цицерон выпустил Цепария из шкафа и позвал аллоброгов из столовой. Если какой-то пыл и оставался у Цепария, то пребывание в душном шкафу погасило его. Шкаф Цицерона почти не пропускал воздуха, и Цепарий вышел из него, ловя ртом воздух.

Действующий претор — изменник! Ведь он и консулом даже был. Как же повести себя, чтобы сложилось хорошее впечатление о человеке, которого все считают выскочкой, «новым человеком», чужаком из Арпина? Цицерон подошел к Лентулу Суре, взял его вялую руку и крепко сжал.

— Пойдем, Публий Корнелий, — спокойно сказал он, — пора идти в храм Согласия.

— Как странно! — воскликнул Луций Котта, когда длинная цепочка людей устремилась через Нижний Форум по лестнице Весталок к храму Согласия.

Лестница, высеченная в скалистом склоне Капитолия, отделяла храм от места, где казнили преступников. Именно по этой лестнице тела осужденных крюками стаскивали в Тибр.

— Странно? Что странно? — спросил Цицерон, все еще ведя за руку вялого Лентула.

— Как раз в этот момент подрядчики водружают на пьедестал новую статую Юпитера Наилучшего Величайшего в его храме. Давно пора! Прошло почти три года, с тех пор как Торкват и я давали ему клятву! — Луций Котта поежился. — Все эти предзнаменования!

— Сотни их было за твой год, — сказал Цицерон. — Я всегда жалел старую этрусскую волчицу, потерявшую своего детеныша, убитого молнией. Мне нравилось выражение ее морды, такое собачье! Она давала Ромулу свое молоко, но совершенно не заботилась о нем.

— Я никогда не понимал, почему она не давала молока обоим детям, — сказал Котта и пожал плечами. — А может быть, в легенде этрусков говорилось только об одном ребенке. Статуя определенно была выполнена еще до Ромула и Рема. А у нас все же есть сама волчица.

— Ты прав, — согласился Цицерон, помогая Лентулу Суре подняться по трем ступеням, ведущим к паперти очень низкого храма, — это предзнаменование. Я надеюсь, это к добру — Великий Бог смотрит на восток!

У входа он вдруг остановился.

— Edepol! Какая будет давка!

Храм буквально трещал по швам, пытаясь вместить всех сенаторов, присутствующих в Риме. Явились даже больные. Выбор места не был пустой прихотью Цицерона. Его очень беспокоило сохранение согласия между всеми сословиями римлян. В курии Гостилия нельзя было проводить собрание, когда рассматривался вопрос об измене, а поскольку в данном случае измена касалась всех слоев римского общества, храм Согласия оказался самым подходящим. К сожалению, здесь не было деревянных ярусов, как в храме Юпитера Статора. Поэтому всем пришлось стоять, задыхаясь в духоте.

Наконец Цицерону удалось установить подобие порядка, посадив консуляров и магистратов на стулья впереди сенаторов-заднескамеечников. В середину помещения консул Цицерон поставил курульных магистратов. Между двумя рядами стульев он разместил аллоброгов, Волтурция, Цепария, Лентула Суру, Цетега, Статилия, Габиния Капитона и Фабия Сангу.

— Оружие найдено в доме Гая Цетега! — доложил запыхавшийся претор Сульпиций. — Сотни мечей и кинжалов. Несколько щитов. Кирас нет.

— Я люблю коллекционировать оружие, — сказал Цетег с таким видом, словно все это ему порядком надоело.

Хмурясь, Цицерон размышлял о другой проблеме, вызванной теснотой.

— Гай Косконий, — обратился он к претору, — я слышал, ты недурно владеешь скорописью. Откровенно говоря, здесь уже нет места для полудюжины писцов, так что я обойдусь без профессионалов. Выбери трех заднескамеечников, которые тоже умеют записывать произносимое. Вчетвером вам будет легче справиться. Думаю, четверых достаточно. Сомневаюсь, что собрание затянется надолго, так что у вас потом будет время сравнить записи и составить общий черновик.

— Ты только посмотри на него и послушай! — шепнул Силан Цезарю.

Странный выбор наперсника — если учесть, какие между ними существуют отношения. Но вероятно, решил Цезарь, рядом с Силаном просто больше не оказалось никого, кого он счел бы стоящим собеседником. Включая будущего коллегу Силана по консульству — Мурену.

— Наконец-то наш Цицерон на вершине славы! — Силан издал смешок, в котором Цезарь расслышал отвращение. — Что касается меня, я считаю все это невыразимо омерзительным!

— Даже земледельцы из Арпина должны иметь свой день, — отозвался Цезарь. — Гай Марий положил начало традиции.

Наконец после молитв и жертвоприношения, чтения знаков и приветствий, суетясь и нервничая, Цицерон открыл заседание. Он оказался прав, собрание длилось недолго. Проводник заговорщиков Тит Волтурций, выслушав показания Фабия Санги и Брога, заплакал и захотел рассказать все. Что он и сделал. Он ответил на все вопросы, выдвигая против Лентула Суры и еще четверых все более и более тяжкие обвинения. Луций Кассий, объяснил он, внезапно уехал в Дальнюю Галлию. Сейчас он, наверное, на пути в Массилию, в добровольную ссылку. Другие тоже бежали, включая сенаторов Квинта Анния Хилона, братьев Сулл и Публия Автрония. Он назвал много имен — всадников, банкиров, мелких сошек, паразитов. К концу его показаний оказалось, что в заговор серьезно вовлечены двадцать семь римлян, от Катилины до него самого (а племянник диктатора Публий Сулла — не названный обличителем! — при этом истекал потом).

Затем принцепс Сената Мамерк сломал печати на письмах и прочитал их. Это немного разрядило напряжение.

Желая сыграть роль великого юриста, стремившегося докопаться до истины, Цицерон сначала стал задавать вопросы Гаю Цетегу. Но, увы, Цетег сломался и сразу же признался во всем.

Следующим был Статилий — результат тот же.

После этого наступила очередь Лентула Суры, который также во всем публично покаялся, даже не ожидая, пока ему зададут вопросы.

Габиний Капитон некоторое время сопротивлялся, но раскололся, едва Цицерон приступил к допросу.

И наконец настала очередь Марка Цепария, который вдруг разрыдался так, что еле смог говорить.

Хотя это далось Катулу тяжко, но, когда все закончилось, он поблагодарил столь блестящего и бдительного старшего консула Рима. Чувствовалось, что ему трудно говорить, но слова звучали ясно, отчетливо — не менее четко, чем признания Цепария.

— Я приветствую тебя как pater patriae, отца нашей отчизны! — вдруг воскликнул Катон.

— Он это серьезно или насмехается? — спросил Силан Цезаря.

— С Катоном ничего определенного сказать нельзя.

Цицерону дали полномочия арестовать заговорщиков, которые отсутствовали. После этого присутствующих заговорщиков предстояло распределить под охрану сенаторов.

— Я возьму Лентула Суру, — печально сказал Луций Цезарь. — Он мой зять. Может быть, его следовало бы отправить к другому Лентулу, но по праву он должен находиться у меня.

— Я возьму Габиния Капитона, — сказал Красc.

— Я — Статилия, — сказал Цезарь.

— Дайте мне Цетега-младшего, — сказал старый Гней Теренций.

— А как мы поступим с действующим претором, который также оказался изменником? — спросил Силан, совсем посеревший в духоте.

— Он должен снять с себя знаки отличия и распустить своих ликторов, — распорядился Цицерон.

— Не думаю, что это законно, — возразил Цезарь немного устало. — Никто не может досрочно снять с должности курульного магистрата. Строго говоря, ты не можешь его арестовать.

— Мы можем это сделать в соответствии с senatus consultum ultimum! — резко ответил уязвленный Цицерон. Почему Цезарь всегда придирается — законно, не законно? — Если ты предпочитаешь строгую законность, не называй это досрочным снятием с должности! Считай это досрочным снятием с него курульных украшений!

Здесь Красc, утомленный теснотой и мечтающий выйти поскорее из храма, прервал этот язвительный обмен репликами и предложил устроить публичный праздник благодарения в честь бескровного раскрытия заговора в стенах города, не упомянув при этом имени Цицерона.

— Раз уж ты выдвинул такое предложение, Красc, почему ты не предложишь заодно гражданский венец нашему дорогому Марку Туллию Цицерону? — съязвил Попликола.

— Ну уж это — явная ирония, — сказал Силан Цезарю.

— О-о, хвала богам, наконец-то он закрывает собрание, — был ответ Цезаря. — Неужели он не мог устроить разбирательство в храме Юпитера Статора или Беллоны?

— Завтра, здесь, во втором часу дня! — крикнул Цицерон под всеобщий стон, а затем быстро вышел из храма, взошел на ростру и произнес успокоительную речь перед огромной толпой, жаждавшей известий.

— Я не знаю, почему он так спешит, — сказал Красc Цезарю, пока они стояли, разминая затекшие мускулы и полной грудью вдыхая свежий воздух. — Ведь он не может сейчас вернуться домой. Его жена отмечает сегодня праздник в честь Bona Dea, Благой богини.

— Да, конечно, — вздохнул Цезарь. — Мои жена и мать тоже там, не говоря уж о моих весталках. Думаю, и Юлия с ними. Она становится взрослой.

— Вот бы и Цицерон тоже повзрослел.

— Перестань, Красc! Наконец-то он в своей стихии! Дай ты ему насладиться его маленькой победой. Фактически это был не очень крупный заговор, и шансов на успех у него было не больше, чем у фавна Пана с его козлиными копытами, рогами и хвостом в состязании в музыкальном искусстве с Аполлоном. Буря в бутылке, не больше.

— Пан против Аполлона? Но ведь Пан победил, не так ли?

— Только потому, что судьей был Мидас, царь Фригии. И за это Аполлон наградил его ослиными ушами.

— Судит всегда Мидас, Цезарь.

— Власть золота.

— Именно.

Они направились в верхнюю часть Форума. Их нисколько не интересовало, с какой речью Цицерон обратился к народу.

— Разумеется, твой род тоже в этом замешан, — сказал Красc, когда Цезарь не пошел по Священной улице, а направился вместе с ним к Палатину.

— Ты прав. Одна очень глупая кузина и ее трое здоровенных глупых сынков.

— Ты думаешь, она будет в доме Луция Цезаря?

— Конечно нет. Луций Цезарь слишком тщательно соблюдает формальности. У него сейчас под охраной находится муж его родной сестры. Поскольку моя мать на празднике в доме Цицерона, думаю, я загляну к Луцию и скажу ему, что иду навестить Юлию Антонию.

— Не завидую тебе, — усмехнулся Красc.

— Поверишь ли: я сам себе не завидую!



Цезарь услышал голос Юлии Антонии, еще не успев постучать в дверь очень красивого дома Лентула Суры, и расправил плечи. Ну почему именно сегодня понадобилось отмечать праздник Bona Dea? Все подруги Юлии Антонии собрались в доме Цицерона. Bona Dea — не такое божество, которым можно пренебречь ради бедствующей подруги.

Трое сыновей Антония Кретика ухаживали за своей матерью с терпением и добротой, удивившей Цезаря. Увидев Цезаря, она проворно вскочила и бросилась ему на грудь.

— О, кузен! — зарыдала она. — Что мне делать? Куда я пойду? Они конфискуют все имущество Суры! У меня даже не будет крыши над головой!

— Оставь его в покое, мама, — сказал Марк Антоний, ее старший сын, отрывая пальцы матери, вцепившиеся в Цезаря, и усаживая ее обратно в кресло. — Сиди и постарайся сдерживать себя. Это не поможет нам выйти из нашего положения.

Юлия Антония повиновалась, вероятно потому, что уже совсем выбилась из сил. Ее самый младший сын Луций, довольно жирный и неуклюжий парень, сел в кресло рядом с ней, взял ее руки в свои и стал ее успокаивать.

— Теперь его очередь, — кратко объяснил Антоний и повел Цезаря в перистиль, где к ним присоединился средний сын Гай.

— Жаль, что Корнелии Лентулы составляют сейчас большинство из Корнелиев в Сенате, — сказал Цезарь.

— И никому из них не хочется признаваться, что в семье появился изменник, — угрюмо отозвался Марк Антоний. — А он — изменник?

— Без всякого сомнения, Антоний.

— Ты уверен?

— Я только что это сказал! В чем дело? Беспокоишься, что тебя тоже сочтут замешанным? — спросил Цезарь, вдруг почувствовав тревогу.

Антоний густо покраснел, но ничего не ответил. За него ответил Гай, топнув ногой:

— Мы в этом не участвуем! Почему все — даже ты! — всегда думают про нас самое плохое?

— Это называется «заработать репутацию», — терпеливо объяснил Цезарь. — У вас троих ужасная репутация: игра, вино, проститутки. — Он с иронией посмотрел на Марка Антония. — А иногда даже и мальчики.

— Это неправда — то, что говорят обо мне и Курионе, — смущенно сказал Антоний. — Мы только делаем вид, что мы любовники, чтобы позлить отца Куриона.

— Но ведь все это работает на вашу репутацию, Антоний. Ты и твои братья скоро поймете это. Каждая собака в Сенате будет принюхиваться к вашим задницам, поэтому советую вам, если вы в этом деле замешаны, пусть даже косвенно, сказать мне об этом сейчас.

Все трое сыновей Кретика давно уже сделали вывод, что именно у этого Цезаря самый смущающий взгляд из всех, кого они знали, — пронизывающий, холодный, всеведущий. Они не любили его, потому что его глаза всегда заставляли их защищаться и чувствовать, что на самом деле они куда хуже, чем милые шалопаи, которыми все трое себя считали. Цезарь никогда не ругал их за незначительные проступки. Он появлялся только тогда, когда все действительно обстояло плохо. Вот как сейчас. Поэтому его появление всегда служило предвестником страшного суда и лишало их способности обороняться.

Марк Антоний нехотя ответил:

— Мы даже косвенно не принимали в этом участия. Клодий сказал, что Катилина проиграет.

— А Клодий всегда прав, да?

— Обычно — да.

— Согласен, — неожиданно кивнул Цезарь. — Он проницательный человек.

— Что будет? — вдруг спросил Гай Антоний.

— Вашего отчима будут судить за измену и осудят, — сказал Цезарь. — Он признался. Вынужден был признаться. Преторы Цицерона захватили аллоброгов с двумя его письмами. Уверяю вас, это подлинные письма.

— Тогда мама права. Она все потеряет.

— Я попытаюсь что-нибудь сделать, чтобы она не пропала. И многие меня поддержат. Пора Риму перестать наказывать всю семью за преступления одного ее члена. Когда я буду консулом, то постараюсь записать такой закон на таблицах. — Он повернулся в сторону атрия. — Лично я ничего не могу сделать для вашей матери, Антоний. Ей требуется общество женщин. Как только моя мать вернется с праздника Bona Dea, я пришлю ее сюда. — В атрии Цезарь еще раз огляделся. — Жаль, что Сура не собирал предметов искусства. Вы могли бы припрятать несколько вещей, прежде чем придут чиновники отбирать ваше имущество. Я сделаю все возможное, чтобы то немногое, что есть у Суры, не конфисковали. Мне кажется, он принял участие в заговоре в надежде увеличить состояние семьи.

— Несомненно, — согласился Антоний, провожая Цезаря к выходу. — Он все время жаловался, что исключение из Сената разорило его и что он ничем не заслужил такое. Он всегда утверждал, что цензор Лентул Клодиан имеет на него зуб. Какая-то семейная ссора, когда Клодиана усыновили Лентулы.

— Вы его любите? — спросил Цезарь, уже перешагивая через порог.

— О да! Сура — замечательный человек, самый лучший!

«Интересно, — думал Цезарь, возвращаясь на Форум и в Общественный дом. — Не всякий отчим сможет добиться, чтобы его полюбили трое таких парней!» Они — типичные Антонии. Беззаботные, необузданные, импульсивные, склонные потворствовать своим желаниям любого рода. Ни одной политической головы на этих широких плечах! Все трое — тупоголовые и некрасивые той некрасивостью, которая обычно привлекает женщин. Какая от них будет польза Сенату, когда они достигнут квесторского возраста? Разумеется, при условии, что у них будет для этого достаточно денег. Антоний Кретик покончил с собой, чтобы избавиться от позора, и никто не предложил обвинить его посмертно за преступления против государства. Он не обладал здравым смыслом, у него не было своего мнения, и в результате — измена. Его поместье было в полном упадке, когда Юлия Антония вышла замуж за Лентула Суру, у которого не было своих детей да и приличного состояния тоже. У Луция Цезаря имелись сын и дочь, так что там Антонии ни на что не могли рассчитывать. Значит, Цезарю необходимо попытаться улучшить состояние Антониев. Он не имел понятия, как добьется этого, но он сделает это. Деньги всегда появляются в тех случаях, когда они отчаянно нужны.



Беглеца Луция Тарквиния, который прыгнул с Мульвиева моста в Тибр, арестовали по дороге в Фезулы и доставили к Цицерону еще до собрания Сената в храме Согласия на следующий день после праздника Bona Dea. Поскольку дом Нигидия Фигула был рядом, Цицерон провел ночь у него. Хозяин оказался очень внимателен и предложил Аттику и Квинту Цицерону пообедать с ним. Они провели приятный вечер, который стал еще приятнее, когда Теренция прислала сообщение, что после того, как огонь на алтаре Bona Dea погас, вдруг вспыхнуло огромное пламя. Весталки истолковали это явление как знак того, что Цицерон спас свою страну.

Какая замечательная мысль! Отец отчизны, спаситель страны — он, уроженец Арпина! Изумительно!

Но Цицерон не мог расслабиться совсем. Несмотря на его успокоительную речь, произнесенную перед народом с ростры, его утренние клиенты, которым удалось проследить путь патрона до дома Нигидия Фигула, были очень обеспокоены. Да, они были полны страха. Сколько простых людей в Риме стояли за новый порядок — за всеобщее аннулирование долгов? Казалось, таких найдется много. В ночь Сатурналий Катилина вполне мог захватить город изнутри. Все надежды у финансово стесненных людей умерли вчера, а те, кто продолжал лелеять надежды, сегодня узнали, что отсрочки по платежам не будет. Рим выглядел мирным, и все же клиенты Цицерона настаивали: в городе что-то назревает. Так считал и Аттик. «А я, — думал Цицерон, чувствуя, как его охватывает паника, — отвечаю за арест пятерых человек! И все эти люди пользуются большим влиянием! Они имеют большую клиентуру. Особенно — Лентул Сура».

Статилий был из Апулии, а Габиний Капитон — из Южного Пицена. Эти местности известны своими мятежами, они преданы скорее делу италийцев, нежели римлян. Что касается Гая Цетега, его отец в свое время был царем заднескамеечников! Огромное богатство и влияние! А он, Цицерон, старший консул, — единственный ответственный за их арест. Он предъявил неопровержимые доказательства, которые заставили виновных признаться. Поэтому он будет отвечать за их осуждение. Предстоит долгий, утомительный процесс, во время которого скрытое недовольство может вырваться наружу. Никто из преторов нынешнего года не захочет быть председателем специально созванного суда по делам об измене. Последнее время таких слушаний происходило так мало, что уже два года ни одного претора не назначали председателем подобного суда. Поэтому его узники должны будут жить под охраной сенаторов до Нового года. А это также означало, что выскочат новые плебейские трибуны, вроде Метелла Непота, утверждающего, что Цицерон превысил свои полномочия, и вылезут прежние, вроде Катона, так и ждущего, чтобы ухватиться за какую-нибудь юридическую неточность.

«Если бы только этих несчастных не надо было судить! — думал Цицерон, ведя своего узника Тарквиния в храм Согласия. — Они виновны, и все знают это, они ведь сами признались! Их непременно осудят. Их не смогут оправдать даже самые снисходительные или самые коррумпированные присяжные. И в конце концов их… казнят? Но суды не могут казнить! Лучшее, что могут сделать суды, — это отправить в вечную ссылку и конфисковать все имущество. И суд Трибутного собрания тоже не может вынести смертный приговор. Для смертного приговора необходимо, чтобы слушание проводилось в центуриях по обвинению в perduellio. А кто может с уверенностью сказать, что именно таков будет вердикт, если в народе все время звучит фраза „всеобщее аннулирование долгов“? Иногда, — думал Герой Судов, с трудом бредя по улице, — судебное слушание — досадное неудобство».

Когда начался допрос в храме Согласия, Луций Тарквиний не мог сообщить ничего нового. Цицерон сохранял за собой привилегию спрашивать обвиняемого лично и постепенно подвел Тарквиния к эпизоду захвата на Мульвиевом мосту. После этого старший консул передал право задавать вопросы Палате, чувствуя, что разумно разрешить кому-нибудь тоже отличиться.

Неожиданностью оказался для Цицерона ответ Тарквиния на первый же вопрос, заданный ему Марком Порцием Катоном.

— Почему ты оказался с аллоброгами? — спросил Катон своим громким, грубым голосом.

— А? — переспросил Тарквиний, держась развязно и демонстрируя неуважение к коллегам-сенаторам, которые были выше его по положению.

— Тит Волтурций был их проводником. Марк Цепарий сказал, что он присутствовал, чтобы по возвращении в Рим доложить заговорщикам результат встречи аллоброгов и Луция Сергия Катилины. А ты зачем там был, Тарквиний?

— Да я вообще-то не имел никакого отношения к аллоброгам, Катон! — весело ответил Тарквиний. — Я просто пошел с прочими, потому что это было безопаснее и интереснее, чем тащиться на север в одиночку. Нет, у меня были с Катилиной другие дела.

— И что же это были за дела? — уточнил Катон.

— Сообщение Катилине от Марка Красса.

В храме воцарилась тишина.

— Повтори, что ты сказал, Тарквиний.

— Сообщение Катилине от Марка Красса.

Сенаторы зашептались. Гул становился все громче, пока Цицерон не приказал своему старшему ликтору стукнуть фасциями об пол.

— Тихо! — рявкнул тот.

— У тебя имелось сообщение Катилине от Марка Красса, — повторил Катон. — Где же оно, Тарквиний?

— Оно не было написано! — весело прощебетал Тарквиний. — Оно оставалось у меня в голове!

— И оно все еще у тебя в голове? — спросил Катон, глядя теперь на Красса, который замер на своем стуле, ошеломленный.

— Да. Хочешь послушать?

— Благодарю.

Тарквиний начал перекатываться с пяток на носки.

— Марк Красc говорит: «Не надо унывать, Луций Катилина! Не весь Рим против тебя. На твою сторону переходит все больше и больше важных людей», — нараспев произнес Тарквиний.

— Он коварен, как помойная крыса! — прорычал Красc. — Обвиняет меня! И чтобы оправдаться, я должен буду потратить огромную часть моего состояния, а он останется ни при чем!

— Слушайте, слушайте! — крикнул Цезарь.

— Так вот, Тарквиний, я не сделаю этого! — сказал Красc. — Выбери кого-нибудь более уязвимого. Марк Цицерон хорошо знает, что это я первым в Сенате пришел к нему с доказательствами. И в сопровождении двух безупречных свидетелей — таких, как Марк Марцелл и Квинт Метелл Сципион.

— Именно так, — подтвердил Цицерон.

— Это так, — сказал Марцелл.

— Это так, — сказал Метелл Сципион.

— Ну что, Катон, хочешь узнать еще что-то? — спросил Красc, презиравший Катона.

— Нет, Марк Красc, не хочу. Это явная фальсификация.

— Палата согласна? — спросил Красc.

— Это значит, — сказал Катул, — что наш уважаемый Марк Красc — достаточно крупная рыба, способная выплюнуть крючок, даже не повредив рта. Но я могу выдвинуть аналогичное обвинение против рыбы помельче! Я обвиняю Гая Юлия Цезаря в участии в заговоре Катилины!

— Я присоединяюсь к Квинту Лутацию Катулу и поддерживаю это обвинение! — взревел Гай Кальпурний Пизон.

— Доказательства? — спросил Цезарь, даже не потрудившись встать.

— Доказательства будут, — самодовольно ответил Катул.

— В какой форме ждать их явления? Письма? Устное послание? Фантазия?

— Письма! — сказал Гай Пизон.

— Тогда где эти письма? — спокойно поинтересовался Цезарь. — Кому они адресованы, если предполагается, что их написал я? Или у тебя не получилось подделать мой почерк, Катул?

— Твоя переписка с Катилиной! — крикнул Катул.

— Да, когда-то я писал ему, — задумчиво сказал Цезарь. — Это было, когда он служил пропретором в провинции Африка. Но с тех пор я ему не писал.

— Писал, писал! — усмехнулся Пизон. — Мы поймали тебя, Цезарь, как бы ты ни выкручивался! Ты попался!

— На самом деле, — сказал Цезарь, — вы меня не поймали, Пизон. Спроси Марка Цицерона, какую помощь я оказал в его деле против Катилины.

— Успокойся, Пизон, — вмешался Квинт Аррий. — Я счастлив объявить то, что может подтвердить Марк Цицерон. Цезарь просил меня съездить в Этрурию и поговорить с ветеранами Суллы в окрестностях Фезул. Цезарь знал, что больше никто из достаточно влиятельных людей не вызовет доверия у этих ветеранов, поэтому обратился с такой просьбой ко мне. Я был рад оказать Цезарю эту услугу, хотя и ругал себя, что не додумался сам. Я просто не подумал. Нужно быть таким человеком, как Цезарь, чтобы точно разбираться в событиях. Если бы Цезарь состоял в заговоре, он так никогда не поступил бы.

— Квинт Аррий говорит правду, — подтвердил Цицерон.

— Так что сядьте и заткнитесь оба! — резко крикнул Цезарь своим обвинителям. — Если лучший кандидат на пост великого понтифика победил тебя на выборах, Катул, смирись с этим. А тебе, Пизон, понадобилось очень много денег, чтобы оправдаться в моем суде! Но зачем быть такими мелочными просто из злобы? Палата знает вас! Здесь всем известно, на что вы способны!

Можно было бы сказать по этому поводу еще кое-что, но вбежал гонец и сообщил Цицерону, что группа вольноотпущенников, принадлежавших Цетегу и Лентулу Суре, набирает в городе добровольцев. Когда солдат окажется достаточно, они намерены атаковать дома Луция Цезаря и Корнифиция, освободить Лентула Суру и Цетега, назначить их консулами, а потом освободить других узников и захватить город.

— Это будет происходить постоянно, пока не закончится судебное слушание! — воскликнул Цицерон. — А оно будет продолжаться месяцы, почтенные отцы, месяцы! Подумайте, как нам сократить время, прошу вас!

Старший консул распустил собрание и велел преторам собрать городской гарнизон. Отряды были разосланы во все дома, где содержали узников. Все важные общественные места были поставлены под охрану, несколько всадников из восемнадцати старших центурий, включая Аттика, пошли к Капитолию, чтобы защитить Юпитера Наилучшего Величайшего.

— Ох, Теренция, я не хочу, чтобы мой год консульства закончился неопределенностью и возможной неудачей! Только не после такого триумфа! — крикнул Цицерон своей жене, когда пришел домой.

— Потому что все висит на волоске, пока те люди находятся в Риме, а Катилина в Этрурии с армией, — сказала она.

— Вот именно, моя дорогая.

— Ты закончишь, как Лукулл: сделаешь всю тяжелую работу, а потом увидишь, как Силану и Мурене достанется вся слава, потому что именно они будут консулами, когда все наконец закончится.

Об этом он даже не подумал. Но когда его жена сформулировала это так ясно, так ужасающе конкретно, Цицерон содрогнулся. Да, вот как все обернется! Над ним посмеются время и традиции.

— Ну, — проговорил он, расправив плечи, — если ты простишь меня за то, что я не буду обедать, я пойду в кабинет и запрусь там, пока не найду ответа.

— Ты уже знаешь ответ, муж. Однако я понимаю. Тебе нужно собраться с духом. Пока ты будешь это делать, помни: Bona Dea — на твоей стороне.



— Какая чушь! — пожаловался Красc Цезарю. Он кипел от ярости, что было совершенно несвойственно такому спокойному человеку. — И ведь половина сидевших там fellatores надеялись, что Тарквиний докажет свою правоту! К счастью для меня, именно мой порог выбрал Квинт Курий для своих писем! Иначе сегодня я оказался бы в трудном положении.

— Моя защита была более скудной, — сказал Цезарь, — но, к счастью, и обвинения в мой адрес — тоже. Глупо! Решение обвинить меня возникло у Катула и Пизона внезапно, когда Тарквиний обвинил тебя. Если бы они подумали об этом накануне, то могли бы подделать несколько писем. Или молчали бы, пока не подготовили эти письма. Одна из немногих вещей, которые неизменно веселят меня, Марк, — это тупость врагов! Меня весьма утешает мысль о том, что я никогда не встречу противника, равного мне по уму.

Хотя Красc привык к подобным заявлениям Цезаря, он тем не менее уставился на своего молодого друга в изумлении. Неужели Цезарь никогда не сомневается в себе? Если такое и случалось, Красc, во всяком случае, ни разу не замечал этого. И в то же время Цезарь оставался спокойным и уравновешенным человеком. Иначе, пожалуй, Рим мог бы предпочесть, чтобы вместо одного Цезаря у него были тысяча Катилин.

— Завтра я не приду на собрание, — сказал Красc.

— Я бы хотел, чтобы ты пришел! Оно обещает быть интересным.

— Мне наплевать, даже если оно привлечет большее внимание, чем два идеально подобранных гладиатора! Цицерон может спокойно купаться в лучах славы. Pater patriae! Ха! — фыркнул Красc.

— Да ведь Катон сказал это с сарказмом, Марк!

— Я знаю, Цезарь! Но меня раздражает, что Цицерон понял его буквально.

— Бедняга. Ужасно, должно быть, всегда стоять снаружи, заглядывая внутрь.

— Что с тобою, Цезарь? Жалеешь? Ты?

— Иногда у меня возникает желание пожалеть. Вполне понятно, почему Цицерон вызывает у меня жалость. Он — такая уязвимая мишень!



Несмотря на необходимость собрать гарнизон и подумать о том, как решить вопрос со временем, Цицерон попутно размышлял и о том, как превратить храм Согласия в более приемлемое место сбора Сената. И когда на рассвете следующего дня, пятого декабря, сенаторы появились там, они увидели, что плотники хорошо потрудились. С каждой стороны храма появились три яруса, высокие, но узкие, с возвышением для курульных магистратов и скамьей для плебейских трибунов.

— Вы не сможете расставить стулья на этих узких ярусах, но зато можете сидеть на самих ярусах, — сказал старший консул. — Я также распорядился поставить много вентиляторов.

Явилось человек триста — немного меньше, чем в предыдущие дни. После короткой заминки с рассаживанием Сенат объявил, что готов заседать.

— Почтенные отцы, — торжественно начал Цицерон, — я снова созвал вас, чтобы обсудить кое-какие вопросы, которые нельзя отложить, от которых нельзя отвернуться. А именно: что делать с нашими пятью узниками. Во многих отношениях ситуация напоминает существовавшую тридцать семь лет назад, после того как сдались Сатурнин и его сторонники. Никто не знал, что с ними делать. Никто не хотел брать к себе под охрану таких отчаянных людей, когда в Риме оставалось много граждан, симпатизирующих им. Дом человека, согласившегося взять под охрану мятежника, подвергался опасности: его могли сжечь, хозяина — убить, а узника — освободить. Поэтому в конце концов изменник Сатурнин и четырнадцать его влиятельных сторонников были заперты в курии Гостилия. Базилика без окон, сплошные бронзовые двери. Неприступная. Затем группа рабов во главе с неким Сцевой поднялась на крышу, разобрала черепицу и использовала ее, чтобы убить находившихся внутри людей. Достойный сожаления факт — но и большое облегчение для всего Рима! Сатурнин мертв, Рим успокоился, и неприятности позади. Я признаю, что присутствие Катилины в Этрурии — дополнительное осложнение, но прежде всего нам нужно успокоить Рим!

Цицерон помолчал, очень хорошо зная, что среди слушающих сидят сейчас и те, кого Сулла послал тогда на крышу курии Гостилия, и что рабов среди них не было. Там находился хозяин раба Сцевы. Квинт… Кротон?.. И после того как волнение улеглось и все забылось, Кротон освободил Сцеву, при этом публично воздав ему хвалу за его подвиг. Тем самым он снял вину с истинных виновников убийства. Эту историю Сулла никогда не отрицал. Особенно после того, как стал диктатором. Рабы, они всегда такие ловкие!

— Почтенные отцы, — сурово продолжил Цицерон, — мы сидим на вулкане! Пятеро находятся под арестом в разных домах. Пятеро мятежников, которые в стенах этого здания добровольно сознались перед вами во всех своих преступлениях. Признались в государственной измене! Да, они сами осудили себя — после предъявления доказательств столь неопровержимых, что само их существование осуждает их! Они также выдали других людей, которые должны быть арестованы, где бы и когда бы их ни нашли. Подумайте, что произойдет, когда их найдут! Двадцать человек под арестом в обыкновенных римских домах! Все время, пока будут проходить удручающе медленные судебные слушания! Вчера мы сделались свидетелями того, к чему приведет эта ужасная ситуация. Новый заговор. Изменникам удалось набрать новых сторонников. Они могли освободить признавшихся преступников, убить консулов и вместо них назначить консулами этих предателей! Другими словами, мятежи будут продолжаться до тех пор, пока предатели находятся в Риме, а армия Катилины — в пределах Италии. Быстро приняв меры, я предотвратил вчерашнюю попытку. Но мне осталось быть консулом чуть меньше месяца. Да, почтенные отцы, приближается ежегодная смена правительства, а мы не в том положении, чтобы справиться с этим в магистратурах. Мое главное желание — уйти с должности, когда город справится с этой катастрофой, а Катилине будет послано сообщение, что в Риме у него нет больше союзников, способных оказать ему помощь. И существует только один способ…

Старший консул замолчал, давая аудитории время усвоить услышанное. Хорошо бы, чтобы его старинный противник и друг Гортензий был в Палате. Гортензий ощутил бы красоту аргумента, в то время как большинство других увидят в сказанном лишь целесообразность. Что касается Цезаря, ну… Цицерон не был даже уверен, что хочет услышать одобрение Цезаря — как юриста или как человека. Красc вообще не удосужился прийти. Впрочем, он был последним, на кого Цицерон хотел произвести впечатление своими юридическими изысками.

— Пока Катилина и Манлий не будут побеждены или не сдадутся, Рим останется на военном положении в соответствии с senatus consultum ultimum. Точно так действовал в Риме senatus consultum ultimum, когда Сатурнин и его приспешники были убиты в курии Гостилия. Это значило, что никого нельзя было считать ответственным за принятие решения, которое привело к гибели восставших. Senatus consultum ultimum освобождал от ответственности всех, кто участвовал в разборке крыши и использовал черепицу как орудие убийства, хотя они и были рабами, а за действия рабов отвечают перед законом их хозяева и, следовательно, хозяева этих рабов могли бы быть привлечены за убийство. Но только не в условиях действия senatus consultum ultimum — декрета, который издает Сенат Рима при чрезвычайных обстоятельствах, чтобы сохранить благополучие государства, какие бы меры ни пришлось применить, чтобы обеспечить это благополучие. Подумайте о наших предателях здесь, в Риме. Вспомните, что есть еще и другие, которых мы ищем, потому что они сбежали, прежде чем их удалось арестовать. Все пятеро, которые у нас под охраной, сами признали свою вину, не говоря уже о показаниях, которые вы слышали от Квинта Курия, Тита Волтурция, Луция Тарквиния и Брога, вождя аллоброгов. В условиях действия senatus consultum ultimum этих признавшихся предателей не обязательно предавать суду. Поскольку в данный момент мы находимся в крайней опасности, этот почтенный орган, Сенат Рима, имеет право предпринять все необходимое, чтобы сохранить спокойствие в Риме. Держать таких людей под охраной в частных домах в ожидании судебных слушаний, а потом выставить их перед публикой на Форуме во время этих слушаний — равносильно раздуванию нового мятежа! Особенно если Катилина и Манлий, официально объявленные врагами народа, будут все еще на свободе, в Италии и с армией. Эта армия может даже напасть на наш город в попытке освободить предателей во время слушаний!

Поняли ли они его? Да, решил Цицерон. Пока не посмотрел на Цезаря, который сидел на нижнем ярусе очень прямо, сжав губы, с пылающими на бледных щеках яркими пятнами. Цезарь выступит против, а он очень хороший оратор. Он — городской претор, выбранный на следующий срок, а это значит, что, если порядок не изменить, Цезарь будет говорить первым.

Нет, Цицерон должен убедить всех, доказать свою правоту прежде, чем Цезарь откроет рот! Но как? Цицерон обвел взглядом задний ряд, увидел маленького старого Гая Рабирия, который заседал в Сенате уже сорок лет и ни разу не выдвигался в магистратуру, что означало, что он все еще был заднескамеечником. Но — наиболее влиятельным заднескамеечником. Не то чтобы Рабирий был средоточием всех добродетелей. Из-за множества темных сделок и аморального поведения большинство в Риме не любили Рабирия. Он также принадлежал к той группе аристократов, которая забралась на крышу курии Гостилия. Он был среди тех, кто отрывал черепицу и забрасывал ею Сатурнина…

— Если бы Сенату пришлось решить судьбу тех пятерых, кто у нас под охраной, и тех, кто сбежали, его члены были бы освобождены от ответственности перед законом, подобно тому, как не ответил перед законом уважаемый Гай Рабирий за убийство Сатурнина! Senatus consultum ultimum освобождает всех и разрешает все. Я буду отстаивать свое мнение! Сегодня Палата должна решить судьбу наших пятерых узников, признавшихся в совершении преступления. Держать их до судебных слушаний, по моему мнению, значило бы подвергать Рим опасности. Давайте обсудим это сейчас и, находясь под защитой senatus consultum ultimum, немедленно решим, что нам делать с ними! Согласно этому декрету, мы можем приказать казнить их. Или приговорить к вечной ссылке, конфисковать их имущество, запретить им появляться на территории Италии до конца их жизни.

Цицерон перевел дыхание, думая о Катоне, который, конечно, будет возражать. Да, Катон сидел, словно аршин проглотил, сверкая глазами. Но как плебейский трибун, выбранный на следующий год, он имеет право выступить лишь в самом конце списка желающих.

— Почтенные отцы, не мое это дело выносить решение по данному вопросу. Я выполнил свой долг, обрисовав вам законность ситуации и информировав вас, как вы можете поступить в условиях senatus consultum ultimum. Лично я — за то, чтобы принять решение сегодня, а не ждать судебного слушания. Но я отказываюсь называть приговор, который Сенат обязан вынести виновным. Лучше пусть это сделает кто-нибудь другой.

Пауза, взгляд на Цезаря, взгляд на Катона.

— Я предлагаю следующий порядок выступлений. Этот порядок не должен быть основан на занимаемой должности. Лучше будем исходить из возраста, мудрости и жизненного опыта. Поэтому я попрошу будущего старшего консула выступить первым, потом выступит его младший коллега. После этого я попрошу высказать свое мнение каждого консуляра, присутствующего здесь. По моим подсчетам, это четырнадцать человек. После этого будут говорить избранные преторы, начиная с городского претора Гая Юлия Цезаря. После будущих преторов — действующие преторы, затем будущие эдилы и действующие эдилы, сначала плебейские, потом курульные. После этого настанет очередь будущих плебейских трибунов и наконец действующих плебейских трибунов. Я не упомянул экс-преторов, поскольку уже перечислил шестьдесят выступающих, хотя, впрочем, три действующих претора посланы против Катилины и Манлия. Поэтому всего будет пятьдесят семь, без экс-преторов.

— Пятьдесят восемь, Марк Туллий.

Как он мог проглядеть Метелла Целера, городского претора?

— Разве ты не должен находиться сейчас в Пицене с армией?

— Если ты помнишь, Марк Туллий, направив меня в Пицен, ты сам поставил условие, что каждый одиннадцатый день я буду появляться в Риме и останусь в городе в течение двенадцати дней при смене трибуната.

— Да, помню. Итак, выступят пятьдесят восемь человек. Это значит, что ни у кого из выступающих нет свободного времени, чтобы заслужить себе репутацию отличного оратора. Понятно? Дебаты должны закончиться сегодня! Я хочу получить решение до захода солнца. Поэтому предупреждаю вас, почтенные отцы, что буду останавливать вас, как только кто-нибудь начнет ораторствовать.

Цицерон посмотрел на Силана, будущего старшего консула.

— Децим Юний, начинай дебаты.

— Памятуя о твоем замечании относительно времени, Марк Туллий, я буду краток, — сказал Силан, держась немного беспомощно.

Предполагается, что человек, выступающий первым, задаст тон и поведет за собой всех последующих. Цицерон всегда умел добиться этого. Но Силан не был уверен, что это ему удастся, особенно потому, что он сам не знал, по какому пути пойдет Палата.

Цицерон ясно дал понять, что он — за смертный приговор. Но чего хотят остальные? Поэтому в конце выступления Силан пошел на компромисс, предложив формулировку «высшая мера наказания», которую все поняли как «смерть». Силану удалось ни разу не упомянуть о судебном слушании, и все поняли, что никакого судебного слушания быть не должно.