Увы, как только он припарковался у выхода из зала прибытия, огромное бледное облако затянуло солнце, и к Артуру вернулись прежние тревоги.

Три дня.

За это время что угодно может пойти не так.

Артур встал на место для временной парковки, опустил боковое стекло и принялся ждать. В своем и без того возбужденном состоянии он невольно подмечал все плохое, что было вокруг. Отечные, похожие на картофельное пюре ноги ожиревших путешественников. Нарочитая нарядность пилотской формы: от золотых эполетов за милю несло комплексами. Впереди стоял белый минивэн с юным пастором за рулем, а сзади — синий пикап с похабными «автояйцами» под бампером^{39}. Диптих «Средний Запад».

Нервы довели бульон его мыслей до кипения. Он потянул вверх ремень безопасности, ощутил, как тот сдавливает грудь, и ненадолго предался аутоасфиксии.

По радио передавали срочную новость о взрыве в Кашмире.

В конце концов, не все так плохо. Дом вычищен до блеска: руки у Артура до сих пор пахли стерильным цитрусом. Он гордился проделанной работой, и мысль о возвращении в дом на Шуто-Плейс начала приносить ему радость. Больше того: он ликовал. Вчера он позвонил Ульрике и еще раз заверил ее, что все получится и что намерения у него самые искренние.

— Дай мне эти выходные. С пятницы по понедельник. Потом дети уедут — и дело будет в шляпе. Заживем с тобою вместе!

— Правда?

— Конечно!

— Просто мне нужно уведомить комиссию о своем решении.

— Скажи им… скажи им «нет»! Ты никуда не поедешь. В Дэнфорте ты будешь звездой, это точно.

— У меня нет ни одного друга в этом городе.

— Я тебя умоляю, у кого сейчас есть друзья?!

— Артур…

— Все будет отлично.

— Если я останусь — это навсегда, ты понимаешь?

— Как я уже говорил — на все обозримое будущее.

— На все будущее, Артур. Навсегда! Я буду здесь жить!

— Конечно! Но мы не можем загадывать наперед…

— Вот эти твои речи меня и останавливают!

— Я только говорю, что никто не мешает нам строить планы на будущее, но предсказать его невозможно.

— Значит, ты строишь планы на наше совместное будущее.

— Да.

— Мы будем жить вместе.

— Да.

— И ты в этом уверен.

— Да… Насколько человек вообще может быть уверен в будущем.

— Артур!

— Ладно, ладно. Слушай. Чего ты хочешь от жизни?

— Хочу работать. Заниматься научными исследованиями. Хочу стать профессором и заключить с университетом бессрочный контракт.

— И как можно этого добиться?

— Надо написать книгу.

— Верно. А что нужно, чтобы написать книгу?

— Время. Место.

— Вот именно! Итак. С радостью сообщаю вам, что вы приняты.

— Принята?

— В резиденцию Артура Альтера для молодых длинноногих ученых-историков.

— Артур…

— Проживание и питание включены. Сексуальные утехи не обязательны, но настоятельно рекомендуются.

Повисла долгая тишина.

— Хорошо. Я им откажу.

— Отлично.

— Артур?

— Да?

— Ты мне очень нравишься.

— Ты тоже ничего. Ладно, мне пора. До связи!

Будущее манило яркой позолотой и плюшем. Артур вызвал в уме образ Ульрики: она, обнаженная, опускает маленькую круглую попку к нему на колени, словно подушку…

Он побагровел. Отчаянно задергал пряжку ремня, ослабил его, жадно втянул воздух.

Из аэропорта потянулась тонкая струйка прилетевших: они выходили и собирались семьями на тротуаре. Каким словом лучше описать эту толпу? Стадо? Рой? Мясорубка. Да, точно: на тротуаре образовалась настоящая мясорубка из семей.

— Это первая крупная атака с тех пор, как коалиционное правительство…

Жемчужина соленого пота скатилась Артуру в глаз.

— Боевики открыли беспорядочный огонь…

— Да оставьте меня в покое! — заорал Артур и с размаху ударил ладонью по рулю. Громкий пук клаксона огласил парковку.

Среди мясорубки семей, которая понемногу начинала редеть, Артур разглядел одинокий силуэт. Человек расхаживал из стороны в сторону, то гладя себя по рукаву вязаного кардигана со сложным узором из кос, то дергая молнию саквояжа защитного цвета. Шмотки дорогие, но тело под ними все то же — Артур сразу узнал эту походку, эти ноги, словно бы прогнувшиеся под тяжестью тела.

Итан.

Артур мог сказать про Итана только одно: бывает и хуже. Некоторым его коллегам жутко не повезло с сыновьями: те выросли карьеристами и натуральными рвачами. Словно стервятники, они выжидали, когда родители начнут демонстрировать первые признаки старения — забывчивость, зависимость от тех или иных медикаментов, замороженные в криогене политические пристрастия, — после чего мгновенно заявлялись домой с ворохом красочных брошюр, вооруженные советами знакомых адвокатов о том, как лучше поступить с недвижимостью. С недвижимостью, в которой еще жили их отцы. Да, безусловно, отцы эти слегка отстали от жизни, но они не заслужили такого предательства — родные сыновья буквально взашей гнали их из дома!

Итан был другой. Итан никогда с ним так не поступит. Он для этого слишком мягок и сговорчив. Артур до сих пор видел своего сына десятилетним мальчиком, робким бейсболистом в парке Франклина, который не решался отбить легонько брошенный Артуром мяч: боялся, что от вибраций биты заболят руки. Артур и Франсин прозвали его Горшечным Растением, такой он был спокойный, неподвижный, неприметный. Может, не о таком сыне мечтает любой отец, но все же это лучше, чем вырастить хищника с ядреным эдиповым комплексом.

Впрочем, Артур и сам мог бы стать таким хищником, да не вышло: сердце его отца взорвалось аккурат накануне сорок девятого дня рождения.

Бена Альтера сгубило не пьянство, однако алкоголь, безусловно, подтолкнул его к могиле. И еще — патологические неудачи. У него это было генетическое. Гомозиготный генотип неудачника. Бен Альтер вел нищенское существование в чужих ротовых полостях. Артур не мог даже представить, каково это — ежедневно окунаться в жаркие зубастые пасти пациентов, выскабливать гниль, ставить коронки. Унизительный труд. Унизительный, но хотя бы (в теории) прибыльный. Никому не нравится быть стоматологом. А вот деньги любят все. Но Бенджамен Гурион Альтер не умел даже зарабатывать. У его семьи были проблемы, проблемы с деньгами, и Артур ничуть не сомневался, что они тоже сделали свое дело.

Долгие годы он боялся смерти вообще и отцовской смерти в частности. Почему-то ему казалось, что он умрет точно так же. Резкая боль в груди. Внезапный укол. Бах! — и ты сбит с ног какой-нибудь врожденной миопатией, лопнувшей аневризмой или оторвавшейся атеросклеротической бляшкой. Артуру исполнилось сорок шесть, потом сорок семь, сорок восемь лет… но однажды, очнувшись от тревожных снов утром своего сорокадевятилетия, он понял, что не изменился и не умер. Артур получил дар. Еще несколько лет жизни. И вместе с тем проклятие — ведь он совершенно не представлял, что с этой жизнью делать. Он никогда не боялся конечности бытия, исчезновения сознания, вечного Ничто. Нет, больше всего на свете Артура страшила вероятность внезапной кончины, после которой у него останутся незаконченные дела. Именно так умер отец. Смерть как эхо жизненных неудач. Смерть, за которой следует бюрократическая волокита и неразбериха.

Смерть должника.

Толпа на тротуаре разошлась, и Артур увидел свою дочь. Она стояла рядом с братом и хмурилась: армейская куртка, рассыпавшиеся по плечам ржаво-медные кудряшки. Она была очень похожа на мать, только без женственных объемов. Ее словно выточили из камня. Сам факт, что его воинственная дочь-святоша соизволила приехать в Сент-Луис, вселял в Артура надежду. Конечно, уговорить ее будет непросто, но она все-таки приехала — а значит, шанс есть.

— Власти пристально следят за развитием ситуации…

Он вырубил радио, посигналил.

Итан махнул рукой. Артур помахал в ответ. Пока его дети шли к машине, он открыл дверь, спрятался за нее и сплюнул на асфальт — излил остатки яда.

— Дети! — воскликнул он, поднимаясь им навстречу.

Итан раскинул руки и шагнул к нему. Артур нехотя обнял сына (и заодно надышался его одеколоном). Ему всегда казалось это странным — сжимать в объятьях взрослого мужчину.

— Рад тебя видеть, пап.

— И я рад, сынок.

Дочь закинула в багажник свой здоровенный баул. Если Итан был горшечным растением, то Мэгги — скорее одуванчиком, коварным сорняком, который способен в считаные дни занять весь сад и пробиться из-под земли в самом неподходящем месте. Хлопот от него не оберешься, да, но такой задор и упорство достойны восхищения.

— Мэгги, — сказал Артур.

— Пересел на мамину машину, смотрю.

— Добро пожаловать домой!

Она что-то пробормотала и скользнула на заднее сиденье машины.

«Значит, до сих пор пытается меня наказать, — подумал Артур. — Что ж, понимаю. Буду иметь в виду».

Он сел за руль.

— Ну, признавайтесь, — сказал он, с ревом заводя двигатель «сперо», — кто хочет есть?



Артурово увлечение «Пиггис смоукхаус», барбекю-рестораном в Мидтауне, могло своей религиозностью посоперничать с любой проверенной временем кулинарной традицией, которая только приходила на ум. Тарелка для Седера. Католическая гостия^{40}. Артур всегда представлял, что начнет возвращать детей в свою жизнь именно в «Пиггис». Они будут сидеть втроем за столиком и смеяться огненно-острым, пикантным смехом, а на их языках будет пылать соус барбекю.

В «Пиггис» действительно знали толк в барбекю — то есть здесь готовили мясо так, как это принято в Мемфисе, а не в Сент-Луисе, где опускают натирание мяса особой смесью специй под названием «драй раб» и медленное копчение (ради которых все, вообще-то, и затевается). Ресторан стал святилищем Артура, его убежищем и приютом за пределами университетских стен, каким на кампусе была библиотека африканистики. (Франсин, единственная в семье, кто вел полуортодоксальный образ жизни, из-за своего консервативного воспитания упустила шанс полюбить свинину. Она ненавидела запах этого мяса и ни разу не ступила на порог «Пиггис». Артур придерживался иных воззрений. Он был иудеем лишь по темпераменту и считал бы себя агностиком, если б не один непреложный факт: он вышел из утробы иудейки.) «Пиггис» открылся в 1996-м, сразу после переезда Альтеров в Сент-Луис. Город плотоядно заключил ресторан в свои объятья; внутреннее его убранство обладало таким винтажным обаянием, что Артур долгие годы считал, будто заведение открылось десятки лет назад. Когда ему наконец объяснили, что это не так, он начал воспринимать «Пиггис» и траекторию его развития — открытие второго и третьего ресторана, постепенное появление в меню наборов-ассорти и фрито-паев^{41} — как зеркальное отражение истории собственной семьи. Переезд в Сент-Луис, воспитание детей. Их учеба в университете и взросление. Артур надеялся, что в «Пиггис» они вспомнят славные вечера под деревянными балками; что мясо, кукуруза и коул-слоу в плетеных корзинках, простеленных вощеной бумагой, оживят в их памяти детскую неисчерпаемую веру в будущее, семейное тепло, беззащитность юности.

Увы, когда они вошли в простенький зал закусочной, стены которой были увешаны всевозможной фирменной атрибутикой «Пиггис», Артур получил вовсе не ту реакцию, на которую рассчитывал. Мэгги фыркнула сквозь зубы — словно сжатый воздух с шипением прошел сквозь клапаны пневмотормоза.

— «Пиггис»? Серьезно?

— А что не так?

Мэгги вскинула брови:

— Ты шутишь?

— Ничего не понимаю. Пойдемте займем столик.

Сын сел рядом с Артуром, дочь — напротив. Над столиком висела пустая пластиковая свинья-копилка. Она лениво вертелась вокруг своей оси: бечевка то закручивалась, то раскручивалась в потоках воздуха от потолочного вентилятора.

Итан отважился позвать официанта: выгнул шею и изящно протянул руку в сторону — словно Адам на потолке Сикстинской капеллы. Артур моментально обратил внимание на томность, изнеженность этого жеста и принялся теоретизировать. Вероятно, подобные штучки имеют биологическую основу: некое звено ДНК объединяет Итана с гомосексуалистами всего мира.

Он опомнился:

— Как долетели?

— Итан пересел в бизнес-класс, — ответила Мэгги, обращаясь к потолочному вентилятору.

— Вы сидели не вместе?

— Это было бесплатно. — Итан покраснел. — Авиакомпания предложила. У меня накопились мили с тех пор, как я… В общем, это такой бонус для тех, что часто летает по работе. Мне полагается…

— «Мне полагается». Хорошо сказано, — буркнула Мэгги.

— Пожалуйста, не надо, — протянул Артур, — будь умницей.

«Будь умницей» — то был его фирменный наказ, имевший множество смысловых оттенков, как то: «успокойся», «сядь ровно», «заткнись». Если Моисею потребовалось десять заповедей, чтобы вразумлять людей, то Артур Альтер обошелся одной. Единственное правило, всеобъемлющее и непостижимое. Оно не просто призывало человека быть умным, оно вынуждало гадать, что значит «умный» — и какая провинность лишает тебя сего звания.

— У вас тут буря была? — спросил Итан. — Смотрю, аэропорт раскурочило.

— Угу, буря. Да какая!

— М-м.

— Торнадо.

— Ого.

— Да.

— …Ага.

Тут к ним подоспел официант. Артур с облегчением сделал заказ: ребрышки с картофельным салатом и зеленые бобы на гриле.

— Мне то же самое, — кивнул Итан.

Мэгги попросила стакан воды.

— Мы уже делаем заказ.

— Я в курсе. — Она взглянула на официанта. — Воды, пожалуйста.

— Не хочешь есть? — спросил Артур. — Ты ужасно худая. Как палка.

— Пап!.. — осадил его Итан.

Мэгги покраснела:

— Я вегетарианка.

Официант удалился.

Артур приложил все силы, чтобы не скривить лицо:

— С каких это пор?

— С девятого класса.

Десять лет назад кафе «Пиггис» сыграло решающую роль в ее отказе от мяса. Ребенком она вынуждена была посещать это заведение вместе с Артуром: тот подолгу вещал о превратностях супружеской жизни и всячески давил на жалость, пока официант наконец не уносил его разоренную корзинку. Однажды, вернувшись из «Пиггис» — отец в тот вечер особенно бурно выражал недовольство женой, — Мэгги увидела, что у мамы перевязан палец. «Что случилось?» — спросила она. «А-а, ерунда. Прищемила», — ответила Франсин. Но Мэгги решила — и с тех пор в этом не сомневалась, — что именно злые слова Артура каким-то образом стали причиной маминой травмы. Что посредством некой метафизической силы (Мэгги ведь было десять, и весь мир представлялся ей неразберихой таких сил: как летают самолеты? почему теннисные мячики в какой-то момент перестают катиться?) яростные обвинения отца причинили маме физический вред.

Малодушная жестокость с тех пор ассоциировалась у Мэгги с запахом мяса. От него ей становилось физически плохо. Познакомившись с первым в своей жизни вегетарианцем — девушкой, создававшей костюмы для школьной постановки «Богемы»^{42} (из которой топорно вырезали все упоминания ВИЧ), — она поняла, что существует идеологическая защита от потребления мяса, а значит, у нее есть уважительная причина не встречаться больше с отцом. Вскоре она сообщила Артуру, что не станет ходить в «Пиггис». Конечно, он давно об этом забыл — что служило очередным примером того, как он умудрялся портить ей жизнь, паря при этом где-то в вышине и ничего не замечая.

— Разумеется, у тебя вылетело из головы, — сказала Мэгги.

— Что? Твое вегетарианство? Я думал, это подростковое и ты давно перебесилась.

— «Перебесилась»?!

Тут Артур понял, что ступил на минное поле. Дочь вернулась в свое подростковое «я»: стала дрянной, беспощадной, задиристой девчонкой.

— Вообще-то, это был осознанный выбор. Важное решение. Оно меня сформировало как личность. Да что я распинаюсь, ты все равно не помнишь. Ты же у нас такой рассеянный, да ведь? Помнишь, как ты без конца забывал про мой день рожденья? Типа: ой, папа опять забыл, ха-ха, вот какой он у нас забывчивый, ох уж эти профессора!

— Я помню, когда у тебя день рожденья.

— Неужели?

Артур резко сменил курс:

— Но речь-то о другом. Не забывай, я знаю тебя дольше, чем ты знаешь саму себя. Ну да, я решил, что твой отказ от мяса — временное явление, и что? Как я, идиот, вообще смел подумать, будто подростки проходят через разные фазы? Вот кретин! Ведь вкусы у человека никогда не меняются!

— Это была важная составляющая моей личности! — заорала Мэгги. — Была и есть!

Итан прикрылся ладонями от словесной шрапнели. Что ж, считай, попытка цивилизованно поужинать всей семьей с треском провалилась.

Ему не нравилось положение вещей в их семье: Мэгги открыто ненавидела Артура и при любой возможности бросала ему вызов, а в итоге получала все его внимание. Итан же, напротив, никогда не возражал отцу, никогда не доставлял ему беспокойства — но не получал ничего. В благодарность за хорошее поведение Артур считал его пустым местом.

Итан наблюдал, как отец с сестрой обмениваются оскорблениями — гоняют фрустрацию туда-сюда по столу, словно шайбу, — и досадовал, что Артур не видит главного. Зачем он прицепился к вегетарианству Мэгги, к особенностям становления ее личности? Суть-то в другом: Мэгги скверно выглядит. Причем аж с самых похорон. Не надо быть психотерапевтом, чтобы произвести нехитрый анализ. Кто-кто, а Итан знал, что горе порой выбивает человека из колеи, полностью отнимает у него контроль над собственной жизнью, и нет лучше способа вернуть этот контроль, чем установить себе строгие рамки в вопросах питания. Мэгги всегда была вспыльчивой и раздражительной — унаследовала это от отца, — а разъяренный Артур уже ничего не видел за выставляемыми ею барьерами.

Итан подумал, что хорошо бы вмешаться. Но если он вступится за сестру, то рискует навлечь на себя гнев Артура. В самолете, с вожделением поглядывая на каталог «Скаймолла», Итан решил попросить у него взаймы. Совсем немного — просто чтобы встать на ноги. Да, их отношения не идеальны, однако есть надежда, что отец (подобно правительству, в котором уже столько бывших банкиров, что оставаться неангажированным оно просто не может) все-таки придет на выручку сыну и выделит немножко госсредств на поддержку местного производителя.

— Не хочу разрушать твою картину мира, Мэгги, — вещал Артур, упершись локтями в стол, — но ты — это не то, во что ты веришь. Твои убеждения и позиции не характеризуют тебя как личность.

— Приехали.

— Не существует феминистов, сионистов, энвайронменталистов. Нет коммунистов и анархистов. Представляешь? Есть — измы, но не — исты. Люди — это не идеи, Мэгги. Люди — это не занимаемые ими позиции, дорогая моя. Люди — это люди. Они сделаны из желаний, порывов, поступков. Вот что определяет личность. Люди порочны. Эгоистичны. Они всеми силами стараются избегать ударов судьбы. — Артур разошелся не на шутку. — Вся эта чушь про самоидентификацию… Каждый день я вижу в университете, как студенты отстаивают свои взгляды и убеждения… Это подростковое. Люди это перерастают. «Я — такой-то, но не такой». «Мне нравится вот это, а не это». Ментальность в духе «выбери свой топпинг». Это все маркетинг, понимаешь? Удобный способ втюхать тебе побольше компакт-дисков.

— Компакт-дисков?! Ты хоть слышишь, что несешь?

— Я сожалею, — (нет, он не сожалел), — но это так.

Мэгги окончательно вышла из себя. У нее было бесчисленное множество причин не любить отца: он был эмоциональным скрягой; он предал мать; своим цинизмом он испортил ей жизнь (как капля мочи в только что наполненном бассейне), но самое обидное — не принимая никакого участия в ее жизни, он продолжал задавать ей форму. Если Мэгги бунтовала, то бунтовала против него. Она намеренно стала его полной противоположностью. Отец был слепком, формирующим ее личность. Или слепком была она? Мама, вот кто смог бы ответить на этот вопрос, она ведь разбиралась в гештальтпсихологии.

— То есть гипотетически, если человек, ну не знаю, например, предал жену, это еще не делает его предателем, так? Потому что самоидентификация — чушь собачья, верно? Мы — это наши желания и порывы, да? Хм-м. Да, я тебя понимаю. Звучит очень умно — и удобно.

Артур увидел свое отражение в оконном стекле за спиной Мэгги: его лицо напряглось. У линии роста волос выступили капли пота. На лбу вздулась мясистая вена. Не прошло еще и часа с момента их встречи, а дочь уже его подловила.

Он открыл было рот — не зная, какие слова из него выйдут, — но тут вернулся официант и поставил на клетчатую хлопчатобумажную скатерть корзинку с темным, восхитительным, некошерным мясом.



10

Пьянство, однажды сказала Франсин Альтер сыну, евреям несвойственно. Она сказала это в 1997 году, когда Итан вдруг стал подростком и в его жизни откуда ни возьмись появились вечеринки: вечеринки в подвалах и гаражах, вечеринки с распитием украденного у родителей пива и саке (саке — единственный алкогольный напиток, который среднезападные профессора держали у себя в барах, но никогда не пили). Любые директивы лучше воспринимаются подростками под видом комментария на остросоциальную тему. Но теперь ему было за тридцать, мать два года как умерла, а он потел в темноте перед домашним баром в коридоре.

Итан схватил чекушку польской картофельной водки и сделал глоток. «Пиггис» он пережил так же, как пережил детство: с опущенной головой. Делая вид, что его не существует. Отец и сестра не разорвали друг друга на куски — нет, пока они только разогревались перед решающей схваткой. То был аперитив, тизер-трейлер к апогею их взаимной антипатии. Оба сейчас спали в своих комнатах на втором этаже. Но он не сможет избегать их все выходные, не сможет игнорировать свое текущее положение. А положение вот какое: он дома.

Получив папино письмо, Итан вознамерился раз и навсегда закрыть для себя кое-какие темы. В идеале, конечно, надо поговорить с Чарли, добиться от него извинений или хотя бы объяснений — вот тогда-то, рассудил Итан, тогда он точно сможет жить дальше. Именно неразрешенность и неопределенность финала первой любви мешает ему завязывать с людьми по-настоящему близкие отношения. После второго курса у него начался период физического и эмоционального целибата. К выпускному он почти оклемался, почти пришел в себя — но в ботаническом саду вновь повстречал Чарли, и Чарли его потрогал. Это прикосновение затянуло Итана обратно в болото. Он по-прежнему ощущал на своем ухе фантомные пальцы. И больше не позволял себе испытывать глубокие чувства к парням. Потому Шону и казалось, что Итан ему изменяет. В ту пору он думал, что Шон просто проецирует на него собственную ветреность. Но его холеный белокурый любовник оказался прав: сердце Итана принадлежало другому. И тогда, в 2012-м, очередная встреча с Чарли — случившаяся, как всегда, в самое неподходящее время — затянула Итана обратно в водоворот страданий, боли и любви.

В декабре Франсин диагностировали рак, и Итан прилетел из Бостона ее повидать. Огромная косматая туча висела над городом, лишая его света и жизни. Как это часто бывает в воспоминаниях, погода в точности соответствовала настроению семьи. Однажды ночью, когда все уснули, страдая от одиночества и бессонницы, Итан прыгнул в машину и отправился — просто так, без особой цели — в клуб «Плотоядные».

Гей-сообщество Сент-Луиса обретается в Гроуве — деловом районе на юго-востоке Форест-парка, в дальнем конце Манчестер-авеню. Есть что-то непреложно миссурийское — незамысловатое, приземленное, синеворотничковое^{43} — в здешних клубах, существующих на стыке исконно американского и фриково-извращенного. Так, в любом заведении Гроува вам приготовят превосходный двойной чизбургер с беконом, но подадут его не на тарелке, а в собачьей миске, и официант будет одет в обтягивающий костюм из черной кожи.

«Плотоядные», одинокий гей-бар рядом с ботаническим садом, держался несколько в стороне от себе подобных и чуть ниже по улице, как более тяжелое яичко в мошонке. Истинный рай для одиноких бродяг, которым не хватает ни желания, ни задора гнаться за легкомысленными толпами Гроува, вариться в этих трансвеститских драмах и следить за злобными перепалками хозяев соперничающих клубов. В «Плотоядных» царили покой и благодать. Бар стоял на тихом углу двух улиц с односторонним движением, в жилом квартале, одной стороной выходившем на автостраду. Над входом болталась жестяная табличка: «Королевское пиво». Только мерцающая неоновая вывеска в окне — четыре рукописных слова — выдавала заведение: «La cage aux carnivores»[9].

Итан был разгромлен физически и эмоционально, в голове крутились образы ближайшего будущего: напряженные беседы, медицинские термины, абсолютная беспомощность и неопределенность. Хотелось срочно сменить обстановку. Выпить, наконец.

Он вошел в бар: внутри никого. На двух табуретах не хватало подушек. Оба телевизора над барной стойкой показывали «Жареные зеленые помидоры». Еще над баром помещался большой постер с надписью, отдававшей дань уважения одновременно веселым попойкам и эсхатологии племени майя: «Конец света начнется здесь».

Итан присел за стойку. Здоровяк-бармен оказался компанейским и очень болтливым. «У меня два пса, — ни с того ни с сего сообщил он хриплым и эластичным голосом. — Вот, мля, шкоды! Но уж больно симпатичные. Так и хочется их слопать. Не пойми неправильно: я их люблю, но иногда…» Он сделал вид, что душит сам себя. Итан с трудом кивнул. Сент-Луис — сущий ад.

Разливного пива в «Плотоядных» не оказалось, только «фирменные» коктейли и пиво в бутылках. Один коктейль назывался «Голубые (воротнички) на Гавайях» — местная версия тропического напитка, состоявшая из двойной порции рома и «Кул-эйд голубая малина» вместо «кюрасао». Итан заказал его и поднес бокал ко рту — в горло хлынула шипучая сладость. Опустошив бокал в несколько глотков, Итан заказал второй. Бармен напевал под нос «Барбекю Бесс»^{44}.

— Туалет? — спросил Итан.

— До конца по коридору, — ответил бармен. — И это… поаккуратней там.

Итан соскользнул с табурета. По телику Кэти Бейтс сходила с ума на парковке.

Он шел по коридору, облизывая зубы — они были сладкие на вкус. Коридор оказался неожиданно длинный, в конце стояла темнота. Из-за двери мужского туалета вроде бы доносились приглушенные стоны.

Непонятно, что на него нашло — алкоголь, бессонница или новости о маминой болезни, — но Итан зачем-то взял и открыл дверь.

Вот что он увидел в бледно-зеленом туалетном свете.

Капающий кран. Муха нарезает круги в воздухе. Толстошеий парняга в игровом свитере клуба «Сент-Луис Блюз» стонет на унитазе, левой рукой держась за раковину, а правую прижимая к стене. Далеко не сразу Итан приметил второго мужчину — тот стоял на коленях между раздвинутых ног хоккейного фаната. Итан мгновенно его узнал и остолбенел от ужаса: огромная буква «А» красовалась у него на куртке, а в ее створе — символ Америки, белоголовый орлан. Мужчина обернулся. Итану хватило доли секунды: увидев мельком зеленые глаза, он стремглав выбежал из туалета. Швырнув на стойку несколько мятых купюр, он помчался домой и несколько раз проехал на красный. Утром он позвонил Тедди, в Нью-Йорк, и порвал с ним.

Через пять лет после того, как Чарли потрогал ему ухо, заронив тем самым новую надежду в его душу, Итан почти примирился с мыслью, что тот сделал это по ошибке, спьяну, да и вообще ничего такого не имел в виду. Чарли был гетеросексуален и открыт всему новому; так уж сложилось, что Итан стал полем его экспериментов. И вот — опять. Той ночью в «Плотоядных» ему больше всего на свете хотелось заявиться к Чарли домой и попросить — нет, потребовать — объяснений. Но надо было ехать к матери.

Сегодня, впервые очутившись дома после похорон, Итан (изрядно подвыпивший) наконец почувствовал, что готов. Теперь все будет иначе. Теперь он доведет дело до конца.

Итан глотнул еще водки.

И еще.

Прижавшись спиной к бару, он сполз на пол. Посидел там немного, глядя на дверь в бывший мамин кабинет. «ДОКТОР ФРАНСИН АЛЬТЕР. СЕМЕЙНЫЙ ПСИХОЛОГ». Именно здесь Итан впервые услышал слова «дистимическая депрессия», «паническое расстройство» и «тревожный невроз», а впоследствии осознал (с растущей паникой и тревогой), что все эти термины — про него. Именно здесь, в коридоре, происходило становление его личности. Он взрослел, подслушивая маминых пациентов — их было слышно, несмотря на звукоизоляцию, особенно если посильнее прижаться ухом к двери. От супругов, которые ни на минуту не расставались, он узнал о важности границ. От женщины, которая без конца изменяла мужу, он узнал, что такое предательство. А ее муж, пытавшийся из последних сил спасти брак, продемонстрировал, что значит уметь прощать и закрывать глаза на очевидное. Одна пара — Пфеферы, постоянные клиенты Франсин, — особенно много дала Итану. Сами того не ведая, они научили его идти на компромиссы (когда, например, речь зашла о количестве детей), скорбеть (когда Джерри Пфефер умер от инсульта), справляться с ужасами полномасштабной депрессии (когда Лорен осталась одна).

Итан глазел на табличку. «ФРАНСИН АЛЬТЕР». На самом деле никаких слов на двери не было. Буквы представляли собой пустоты, выгравированные лазером в — или на — металле. Выемки. Углубления. «СЕМЕЙНЫЙ ПСИХОЛОГ». Буквы были лишь иллюзией: контуры им придавало отсутствие материала.

— Угостишь?

Итан испуганно вскинул голову. Над ним стояла, глазея на водку, его сестра.

— А то! — ответил Итан. — Гадость ужасная.

Мэгги нагнулась, взяла у него чекушку и осторожно глотнула.

— Фу. Буэ. Кошмар.

— Я предупреждал.

— Польская картофельная водка?

Итан уставился в пустоту:

— Почему бы и нет? Своеобразная дань уважения нашим предкам.

Она села рядом и понюхала горлышко:

— Мы разве родом из Польши?

Итан забрал у нее чекушку:

— Не знаю. Запросто.

— Откуда-то оттуда.

— Из государств-сателлитов.

— Ага.

— Из тех мест, где у человека рождается комплекс преследования.

— Ага, ага. — Мэгги потянулась за чекушкой. — Странно быть дома, да?

Итан кивнул.

Мэгги хлебнула водки и поморщилась:

— Все стало каким-то другим. Сразу чувствуется, что мамы нет. Слишком чисто, и… какая-то странная чистота, да?

— Липовая.

— Все растения засохли, и пахнет «Уиндексом».

— Жуть, ага. Мне кажется, папа тут что-то менял, двигал. Точно не скажу…

— Менял, менял, это точно!

— И тишина ужасная.

— Вот именно! Тишина! Хотя ведь и мама никогда не была болтушкой.

— Фон создавала не она, — сказал Итан. — А ее пациенты. Люди, которые к ней приходили. В коридоре постоянно кто-нибудь ошивался.

— Да. Скучаю по тем временам.

— По гулу разговоров.

Мэгги сделала еще глоток.

— Полегче, может? — сказал Итан. — Голодный желудок и все такое.

Она прижала бутылку к груди:

— За мой желудок не волнуйся. Это не твоя забота, ясно?

— Ясно.

Мэгги ссутулилась:

— Думаешь, мама была хорошим психологом?

— Хм. — Итан громко выдохнул воздух через нос. — А это имеет значение?

— Нет, наверное. Просто хочется думать, что она была профи.

— Она знала подход к отцу. А это уже немало.

— И еще она была умная, правда?

— Да. Но какое это имеет значение?

— Я хочу запомнить ее умным и компетентным человеком, настоящим профессионалом. Теперь, когда ее не стало, она может быть какой угодно… И наш долг — запомнить ее правильно. Если не мы, то кто? Страшно ведь ошибиться. Какой мы ее запомним, такой она и будет, понимаешь? Нам нести это бремя. Я не хочу продешевить. Хочу, чтобы получилось объективно, а не так: «Вот кем была для меня мама». Хочу запомнить, какой она была на самом деле, а не только для нас. Но и обожествлять ее не хочется. Очень легко ошибиться, когда пытаешься описать человека. Я много об этом думаю.

— Ты слишком загоняешься.

— Чья бы корова мычала.

— О’кей, о’кей, согласен.

— Ты никогда не рассказывал, почему ушел, — заметила Мэгги.

— Откуда?

— С работы.

— А. Вон ты про что. — Итан покачал головой. — Да просто не мое это было. Такая ответственность. К тому же в половине случаев меня привлекали, чтобы оправдать уже принятые решения. Они мной прикрывались.

— Я всегда говорила, что ты заслуживаешь большего.

— Дело не в этом, Мэгги. Я про другое.

Она поскребла водочную этикетку:

— По-моему, мы с тобой первый раз это делаем.

— Что?

— Пьем. Болтаем. Как взрослые.

— Да, наверное.

— Мне кажется, это папа виноват… Что мы так обособились. Я не говорю «стали независимыми», потому что независимость — это вроде как хорошо и папа даже молодец. Но он никогда не пытался нас подружить, сблизить.

— У нас слишком большая разница в возрасте.

— Я к тому, что нас вообще не учили общаться с другими людьми. Включая друг друга.

— Ты пытаешься повесить на отца всех собак.

— Но он же виноват!

— Почему?

— Просто виноват, и все. — Мэгги рыгнула.

Итан засмеялся:

— Тебе точно хватит.

Мэгги поставила полупустую чекушку на кружок лунного света на полу. Они еще немного посидели рядом. Водка щекотала желудок. Из спальни, текстурируя тишину, доносился скрипучий храп Артура, а Итан и Мэгги смотрели на медную табличку с маминым именем.



— Хочу украсть тебя на денек.

Утро субботы. Итан сидел за кухонным островом напротив отца. Между ними стояло блюдо с шоколадными мини-пончиками «Донетт» и пакет грейпфрутового сока: Артур в последний момент смотался на заправку «Сёркл-кей» на бульваре Дельмар и впопыхах, с осознанностью, какую в вопросах питания проявляли охотники-собиратели эпохи палеолита, закупил там странной еды.

Похмельный Итан ответил:

— Хорошо.

Значит, к Чарли придется наведаться завтра.

Он посмотрел на свой откушенный мини-пончик и проклял себя за хроническую уступчивость. Почему он всегда так рабски послушен с отцом? Почему не может постоять за себя?

Итан сделал глубокий живительный вдох. В общем-то, побыть наедине с отцом будет даже полезно. Можно наконец поднять щекотливую тему: попросить денег в долг. Тема действительно деликатная, ведь мать завещала Итану крупную сумму… А что, в конце концов, может сделать Артур? Не откажет же он своему старшему ребенку и единственному сыну!

Итан знал, зачем ему нужен отец, а вот зачем он понадобился отцу? Впрочем, не важно: он просто ему нужен и это уже хорошо. Итан допил сок, представляя, как тот очистительным потоком проходит сквозь его тело и смывает стресс, тошноту, похмелье, а затем вышел на улицу и сел в машину.

Университет Миссури в Сент-Луисе (он же УМСЛ) и Дэнфортский университет с давних пор состояли в детско-сопернических отношениях (причем о существовании этого соперничества один из детей, как водится, даже не догадывался). Дэнфорт — подобно несдержанному и амбициозному старшему ребенку в семье — был основан почти на целый век раньше и мог похвастаться семимиллиардным целевым капиталом, одним из десяти лучших медицинских факультетов страны и сознательным отказом от борьбы за региональное первенство. Медицинская школа и подготовительные медицинские курсы были главной гордостью Дэнфорта: университетский журнал регулярно пел оды здешнему современному оборудованию и «головокружительному разнообразию» лапароскопической, эндоваскулярной и дистанционно управляемой аппаратуры, достижениям сотрудников в области малоинвазивной хирургии и их чудесному дару удалять воспалившийся аппендикс через рот. Вся эта аппаратура, конечно, закупалась на деньги студентов, которые платили за обучение по шестьдесят тысяч долларов в год (если им не посчастливилось иметь родителей в педсоставе). Малоимущим семьям рассчитывать на сколько-нибудь значимую финансовую помощь со стороны университета не приходилось. Хотя недостаток экономического разнообразия среди студентов был общепризнанным упущением Дэнфорта, руководству, по крайней мере, удалось решить проблему расового разнообразия: вместо афроамериканцев, склонных ходатайствовать о получении финансовой помощи, они стали с охотой зачислять детей богатых нигерийских аристократов. «Главное, чтобы были черные», — пробормотал в 2013 году один член ученого совета прямо в закрепленный на лацкане микрофон, забыв, что он включен. Ежегодный доклад о положении дел в университете наделал тогда много шума.

Дела УМСЛ обстояли не столь радужно. Университет Миссури ушел в минус на восемь миллионов долларов и недавно объединил колледж изобразительных искусств, центр медиаобразования и факультет бизнес-администрирования в централизованный Институт бизнеса и искусств. Если в Дэнфорте учились наследники международных империй и дети семей с Восточного побережья, то государственный УМСЛ обслуживал главным образом миссурийцев. Несмотря на эти отличия, университеты стояли практически рядом: их разделяло всего шесть миль, пятнадцать минут езды на «сперо». На этих шести милях расположились крошечные городишки Уэллстон, Хиллсдейл, Беверли-Хиллз и Нормандия.

— Зачем мы сюда приехали? — спросил Итан, когда отец въехал на парковку Центра сценических искусств УМСЛ.

— Увидишь.

Итан вышел из машины и поплелся за отцом. На стенах вестибюля висели убогие подобия «абстрактных» и «современных» картин. Окна были запо́ллочены голубиными какашками^{45}. В центре Итан приметил картонный стенд — двухмерную девушку в сиреневом платье и пуантах, сцепившую руки над головой.

Ее размеры наводили жуть. Она была маленькая, ростом около четырех с половиной футов, но при этом не карлик и не ребенок. На лице — бездушная улыбка.

— Еще раз: что мы тут… — начал было Итан, но тут к ним приковыляла седовласая капельдинерша с плантарным фасциитом^{46} и повела их по вестибюлю к дверям концертного зала.

— Вы опоздали! — с упреком произнесла она. — Чуть все не пропустили!

Итан опустился на потрепанное сиденье. Зал наполовину пустовал.

— Слушай… Я хотел попросить тебя об одолжении.

— Пфф. О каком? — фыркнул Артур: шипастый звук больно ткнул Итана в ребра.

— Это трудно.

— Так?..

— Я хотел попросить…

Артур приподнял одну бровь:

— Ну…

Понимание того, что сейчас придется облечь свое отчаяние в слова, парализовывало. Итан ненавидел просить, ненавидел говорить о своих потребностях и нуждах, а тут еще придется признаться отцу в своих неудачах…

— Ты… Ты заметил, что Мэгги плохо выглядит? — Итан слился. — У нее что-то со здоровьем…

Отец зашикал:

— Начинается!

Внезапно все вокруг перешли на шепот. Зал огласил пронзительный писк настраиваемых музыкальных инструментов. Где-то в глубине темнеющего пространства гундосо завывал гобой.



В полдень Мэгги проснулась от колокольного звона.

Или… нет-нет, ее разбудил не сам звук, а тишина вокруг него. Ржавый перезвон летел по Шуто-Плейс, не встречая на своем пути никаких препятствий. В субботу колокола еще не так лютовали, как в воскресенье, но все же отбивали каждые полчаса, и их чистый, непреклонный звон заставил Мэгги выскочить из постели. В Риджвуде тоже имелись церкви, ирландские, и итальянские, и немецко-католические, но издаваемые ими звуки были лишь крошечным составным элементом огромной системы, этно-амбиентного коллажа из свистков, пуэрто-риканских димбо-риддимов^{47} и рева курьеров-мотоциклистов, развозивших китайскую еду. Общий звуковой ландшафт получался таким густым и неумолчным, что все остальное теперь настораживало Мэгги. Она совсем забыла эту угнетающую тишину среднезападных пригородов. Да-да, именно угнетающую, жестокую: такого рода величие (подобно величию пирамид, построенных, быть может, далекими предками Мэгги) обходилось дорогой ценой. Чтобы здесь царила такая благодать, где-то должно быть неспокойно. Кто-то платит за этот покой. Кто-то прямо сейчас страдает, чтобы в здешних краях царила чудесная тишина, нарушаемая только денежным шелестом листьев.

В доме тоже было тихо. Отец и Итан куда-то пропали. Мэгги, громко топая по бежевой ковровой дорожке, спустилась в кухню. На столе лежал желтый блокнот с небрежными каракулями Артура: «Уехал с Итаном».

Оставшись дома одна — впереди у нее был целый день, — Мэгги взялась за перераспределение семейного богатства.

Она прочесала дом в поисках подходящих предметов — то есть представляющих либо сентиментальную, либо фактическую ценность. Освободила в сумке местечко для любимой плюшевой слонихи по имени Сюзан Б., которую Артур положил в изножье ее кровати, и черепаховой заколки, которую она носила, не снимая, в младших классах (оба этих предмета имели, разумеется, сентиментальную ценность). Также Мэгги прихватила золотые запонки, которые отец на ее памяти ни разу не надевал (они представляли фактическую ценность). Стащила наличные из выдвижного ящика для носков. Взяла из шкафа для белья льняную наволочку, завернула в нее четыре хрустальных бокала и припрятала их в рюкзак (два она оставит себе, чтобы из них пить, два заложит в ломбард).