– Это она. – Я с трудом сглатываю.

– Кто она, Ксандер? – мягко уточняет Блэйк.

– Кто она? Откуда мне знать, кто она? Это вы должны знать. Это ваша работа!

– Мы знаем, мистер Шют. Но мы надеялись, что вы расскажете нам о ней чуть больше.

– Я ничего не могу вам рассказать.

Снова смотрю на фотографию. Это она, но я не понимаю, как она оказалась на фотографии тридцатилетней давности.

– Это какая-то ошибка, – говорю я.

– Почему ошибка?

– Ошибка. Просто ошибка. Это… это случилось несколько дней назад. Не тридцать лет.

– Уверяю вас, мистер Шют, эти фотографии мы взяли из материалов, которые все это время хранились в архиве. Итак, расскажите нам, как вы могли наблюдать ее убийство неделю назад, если она мертва уже почти три десятка лет?

– Я не знаю. Какая-то бессмыслица.

– Странно, мистер Шют. Мы тоже так думали. Бессмыслица, получается?

Отодвинув стул, я встаю. Пол подо мной будто зашевелился.

– Это случилось меньше недели назад. Ни о каких годах речи быть не может, – заявляю я.

– Знаете, что мы об этом думаем, мистер Шют? Вы действительно видели, как задушили женщину. И попытались нам рассказать. Но у вас произошел какой-то нервный срыв, который подавил воспоминания. У вас был нервный срыв, мистер Шют?

– Срыв? Нет! – восклицаю я и снова сажусь.

– Мы навели о вас справки, мистер Шют. Раньше вы ведь совсем по-другому жили, да?

– И что?

– А то, мистер Шют. Как случилось так, что уважаемый высококвалифицированный программист с ученой степенью одного из лучших университетов, с высокооплачиваемой работой, стал… вами?

– Что вы имеете в виду?

– Взгляните на себя. Не хочу показаться грубым, но как-то не похоже, чтобы у вас было все хорошо, не правда ли?

– Хорошо? У меня все хорошо. Все хорошо. Одно то, что я веду альтернативный образ жизни, совсем не означает, что у меня что-то нехорошо.

– Альтернативный? – Он делает паузу. – А я думаю, что годы на улице сломали вас.

– Я не обязан все это выслушивать.

– Вообще-то обязаны. Итак, расскажите нам. Какова ваша версия случившегося?

– Я… я вам уже говорил. Много раз. Я видел, как ее убили. На прошлой неделе, – отвечаю я и чувствую, как слова теряют уверенность, не успевая даже долететь до моих собеседников.

– Ладно, тогда позвольте сказать, что думаем мы. Мы думаем, это вы убили ее, мистер Шют.

– Я убил ее? Что? Зачем мне ее убивать? Я же сам заявил вам об этом!

– Да. Заявили. А я – мы – считаем, что своим заявлением вы хотели запутать следы. Но на самом деле это были вы.

– Что? Это же нелепо. Зачем мне вообще было приходить к вам?

Блэйк передает Конвэю еще одну фотографию.

– Кто она, мистер Шют? – спрашивает он.

– Я не знаю. Сказал же вам. Я ее не знаю.

– Здесь немного размыто. Возьмите вот эту фотографию. – Он с размахом, будто игральной картой, шлепает по столу полароидным снимком. – Вот этот сделали, когда она еще была жива.

Гляжу на Блэйк. На лице у нее водоворот эмоций, но я не могу их распознать. Что-то похожее на сожаление или вину. Даже не взглянув, толкаю фотографию по столу обратно Конвэю.

– Я же сказал, не знаю, кто это.

– Взгляните, Ксандер. Ее звали Мишель. Кто такая Мишель, Ксандер? – спрашивает Блэйк.

Имя. Одно его звучание исподтишка колет память иглой. Вдруг я вспоминаю. Мишаль. Мишель? На кладбище. Новое надгробие. И вот я вижу его, в комнате, нависшего над ней. Он называл ее так. Разве нет? Шелл. Пытаюсь отвязать свои мысли от всего того, что вижу перед собой, от комнаты с двумя полицейскими, и заставить мысли перепрыгнуть назад в тот день.

– Пожалуй, он мог назвать ее Мишель. Но есть ве…

– Мишель? – Конвэй прерывает меня, оглядываясь на Блэйк.

– Кто он? – уточняет она.

– Убийца, Эбади.

– Да? Вы уверены? – переспрашивает Конвэй.

– Уверен? Нет. Не уверен. Я прятался за диваном. Я не уверен. Но имя. Я же видел его. Только не Мишель, как вы говорите. А Мишаль, – отвечаю я, с ударением на последнее слово.

– Значит, Мишель вы не знаете, а Мишаль вам о чем-то говорит? Расскажите-ка поподробнее, – допытывается он.

Мишаль о чем-то говорит. Что-то в его словах током пробивает меня насквозь. Глаза начинают слезиться, потому что чувствую: вот-вот ко мне вернется то, что обитает в самых отдаленных уголках сознания.

– Я видел это имя на кладбище. Эбади. Проследил за ним. Думаю, я знаю, где он похоронил ее, – говорю я.

– Вообще-то, мистер Шют, мы точно знаем, где она, и это не кладбище. Ее кремировали. Развеяли над парком.

– Но Мишаль, – возражаю я, – это должна быть она. Просто… вы обязаны взглянуть. Мишаль. Кладбище Актон. М-И-Ш-А-ЛЬ, – произношу я по буквам.

Они никак не реагируют, а затем Блэйк толкает локтем Конвэя, и тот снова показывает мне фотографию. Смотрю на нее, но заранее знаю: это бессмысленно. Вдруг мое сердце замирает.

– Как нам известно, ее зовут Мишель Макинтош. Не Мишаль. Мы установили ее личность, это она, – говорит он, ткнув пальцем в ее лицо. – А с ней рядом мужчина, которого вы, вероятно, узнаете. Полиция расследует это дело, но они пока не выяснили, что именно это за человек. Изображение, ясное дело, не самое четкое, но вы наверняка его узнаете. Не так ли, мистер Шют?

Снова опускаю взгляд на мужчину на фото и тру глаза. Я не понимаю.

– Поможете нам установить, кто это?

Таращусь на женщину рядом с мужчиной. Что-то в ней говорит мне: вот твоя погибель. Белль. Belle. Мишель. Ma belle.

Ma Belle. Мэйбл.

Женщина на фото – Грейс.

А мужчина рядом с ней – я.

Глава тридцать первая

Вторник

Снова в полицейской камере. Там, в душной комнате для допросов, когда все вокруг рассыпалось на части, я умудрился сделать единственно правильную вещь – попросить солиситора. И вот теперь я здесь, жду его или ее.

Мысль о том, что убийство случилось столько лет назад, все никак не могла раствориться и плавала в голове, словно подсолнечное масло на воде. Эта информация не впитывается. Знаю лишь одно. У данной задачи – точнее, у всех задач – математическая природа. Решения кроются в анализе, а я изучил уже все вероятности.

1. Полиция на допросе солгала мне, чтобы заставить сознаться в чем-то. Этот вариант я вычеркнул. Чтобы такое сработало, потребовалось бы нарушить закон, не говоря уж о том, чтобы железобетонно согласовать свои действия с коллегой, а я не думаю, что Конвэй способен на первое или второе.

2. Полиция говорит правду, и действительно тридцать лет назад случилось убийство, однако не то, что видел я. Это означает, было два убийства. И почти невозможно, чтобы два убийства двух молодых женщин произошли в одном и том же месте. На основе имеющихся у меня скудных данных я попробовал рассчитать вероятность, однако, как бы я их ни крутил, какие бы переменные ни использовал, вероятность получалось слишком крохотной. К тому же в наличии очевидный факт: на фотографии, несомненно, я.

А та фотография Грейс, Мишель Грейс Макинтош. Ma belle. Моя Мишель. Наша шутка. Имя, которое она ненавидела. Такое обычное. Увидеть ее теперь, увидеть нас, на этом полароидном снимке, спустя столько времени, – как будто шестеренки внутри меня вдруг расцепились и огромная тяжелая машина, грохоча, пытается затормозить. Не понимаю, какое отношение имеет она ко всему происходящему. Невероятно, чтобы убитой оказалась она. Это невозможно. И тем не менее этот вариант переместился по списку вверх, из зоны теоретически возможного в зону вероятного. Вынужден признать: то, как я помню увиденные мной события, не соответствует истине.

Сползаю на пол. Обвожу взглядом камеру, но уже знаю: мне нужно выбираться. Я должен избавиться от осколков прошлого, разбросанных вокруг меня, выбраться на свежий воздух и пройтись. Под ногами чувствую холод бетона. Я начинаю биться спиной о стену. С каждым касанием через кожу в камень уходят частицы тумана. Это не может быть она. Повторяю себе снова и снова. Я бы знал. Конечно, я бы знал. Где угодно узнал бы ее. Но что же из той ночи тогда я помню, если не имя? Разве не показалось мне, что я узнал его? Может ли Конвэй быть прав? Мог ли я подавить собственные воспоминания?

И тут меня наотмашь бьет осознание: Грейс мертва.

К тому времени, как открывается дверь, я уже потерял счет времени. Поднимаю взгляд и вижу перед собой карие глаза молодой женщины. Смотрит на меня сверху вниз, а затем кивает офицеру, чтобы тот оставил нас наедине.

Подходит ко мне и садится рядом. Костюм мешковат – похоже, она частенько его надевает по таким случаям. Тот же солиситор, что и в прошлый раз. Волосы убраны заколками, свет в камере придает им бронзовый блеск.

– Как себя чувствуете? – интересуется она, растягивая гласные.

С севера родом, значит. Смотрю на ее лицо. Из-за россыпи веснушек на переносице кажется молоденькой.

– Нормально. Только освоиться нужно. Вы вернулись?

Кивает. От одежды веет чем-то свежим. Лимон?

– Я только что пробежалась по материалам дела. И уже перемолвилась словечком с полицией насчет содержания вас под стражей.

– Ну и?

– Похоже, что вы не того. – Тут она несколько раз крутит пальцем у виска. – Вас, похоже, проверили.

– Ну и славно, – выдавливаю я из себя улыбку.

– Плохая новость: вы идиот. Но есть и хорошая новость, – тут она поднимается на ноги и помогает встать мне, – у них недостаточно оснований вас задерживать.

Поворачиваюсь к ней.

– Что? Но я был там.

– Правда были? – Она моргает своими карими глазами.

– Да. Я же описал место в подробностях. Они знают, что я был там.

– Послушала я ваш разговор. Вас не было там в восемьдесят девятом. Вы были там на прошлой неделе.

– Но… это же она. Та же женщина, которую убили у меня на глазах. И оказывается, я ее знал. Грейс была моей девушкой.

Она роется в коричневом кожаном портфеле в поисках ручки.

– Не знаю я никакой Грейс. Мишель Макинтош – вот кто их интересует. В любом случае, будь у них достаточно улик, вам бы уже предъявили обвинение. Нет у них ничего.

– Но это ведь та же женщина, мисс…

– Джанин. Джен.

– Джен, это та же женщина. Она просто называла себя Грейс. Это было ее среднее имя. Я знал ее.

– Никакого среднего имени. Я видела свидетельство о рождении. Там нет среднего имени. В любом случае, когда мы сейчас к ним пойдем, вы на все будете отвечать «без комментариев». А когда вытащим вас отсюда, все как следует обсудим. Понятно?

Беру ее за локоть, хочу, чтобы она оставалась ко мне лицом, пока я говорю. Она должна понять.

– Это она. Говорю же вам. Я не сумасшедший. И не дебил. Это она.

– Значит, так. Мы прямо сейчас идем на встречу с полицейскими. Советую следовать моим рекомендациям, если только вы вдруг не желаете сознаться в убийстве. Без комментариев. Уяснили?

– Но…

– Ладно. Спрошу прямо. Вы убили ее? Эту Грейс, Мишель или как ее там?

– Нет!

– Что ж, – она смотрит мне прямо в глаза, – тогда без комментариев.

Мы снова в комнате для допросов; перед Конвэем теперь лежит бумажка с чем-то очень напоминающим список вопросов. Рядом с ним Блэйк; она, как погонщик, пытается собрать разбежавшиеся по столу листы. Оба они напоминают воинов перед битвой.

Конвэй снова зачитывает предупреждение и представляет «под запись» моего солиситора – Джанин Каллен.

– Я рекомендовала клиенту отвечать «без комментариев», – заявляет она, как только называют ее имя.

– Что ж, мистер Шют, это ваша прерогатива. Но мы все равно можем спрашивать. И в конечном счете вам решать, отвечать или нет. Это просто рекомендация. Именно вам придется объяснять суду, почему вы не отвечали на вопросы.

– Понимаю, – говорю я и тут же ловлю на себе взгляд Джен. – Без комментариев.

– Мистер Шют, вы согласны с тем, что тринадцатого февраля сего года заявили нам об убийстве?

Джанин сразу же встревает:

– Эти улики не могут быть приняты к рассмотрению. Ему не озвучивали предупреждение перед тем, как он сообщил об этом.

– Пусть суд принимает решение насчет возможности принять или не принять к рассмотрению эти улики. Я тем не менее спрошу. Вы заявили нам об убийстве и назвали адрес: 42Б, Фарм-стрит, Мэйфейр. Вы согласны?

– Без комментариев.

– И вы описали, я бы сказал, довольно подробно интерьер помещения. Вы согласны?

– Без комментариев.

– Вы говорили правду, когда описывали помещение?

– Без комментариев.

– Вы описали помещение вплоть до плитки на полу.

– Это вопрос? – оживает Джанин.

– Вы согласны, что описали плитку в прихожей?

– Без комментариев.

– На самом деле вы описали помещение даже два раза, по независящим друг от друга поводам. Вы согласны, что полицейские фотографии квартиры сорок два Б на Фарм-стрит в точности соответствуют вашему описанию? Под запись: подозреваемому демонстрируется вещдок РГ/два.

– Без комментариев.

– Вопрос, который мы обязаны задать: как вам удалось описать место убийства почти тридцатилетней давности?

– Без комментариев.

– Потому что, если у вас есть объяснение, подтверждающее вашу невиновность, мы бы хотели его услышать. Оно у вас есть?

– Без комментариев.

– Вы могли, по вашему мнению, прочесть статью об убийстве в новостях?

– Без комментариев.

От всех этих вопросов, от каждого из них, мне становится не по себе. Но я ждал их – все до единого. Я будто мишень в тире, которую расстреливают из пулемета.

Так продолжается почти час. На Блэйк не смею даже взглянуть. Как будто я ее подвел.

Наконец вопросы начинают выдыхаться. Все больше идут как на автомате. Я постепенно теряю концентрацию и уношусь мыслями прочь. Так и твержу «без комментариев». Ритмично, будто бью в барабан, и поэтому чуть не пропускаю тот самый момент.

– Вот фотография покойной. Под запись – вещдок РГ/пять. Это вы на фотографии?

– Без комментариев.

– У вас есть объяснение, как вы оказались на фотографии с покойной, которое бы подтвердило вашу невиновность?

Ответ я хочу прокричать им в лицо. «Мы были любовниками!» Взглядом прошу разрешения у Джен, но она его не дает. Кольцо вопросов продолжает сжиматься.

Вы состояли в отношениях с Мишель? Вы жили вместе? Вы расстались? Поэтому вы сделали то, что сделали? Она встретила другого? Или вы встретили другую? Были ли у вас причины ее ревновать?

– Мы полагаем, что на момент ее смерти вы состояли в отношениях. Мы также полагаем, что вскоре после ее смерти вы исчезли. Это и стало причиной вашего исчезновения?

– Такое предположение некорректно, офицер. Нет никаких подтверждений того, что мистер Шют исчез, – вставляет Джен.

– Что ж, если вы не исчезали, то куда вы уехали? – продолжает Конвэй.

– Аналогично: нет подтверждений того, что он куда-то уезжал.

– Вам отвечать, мистер Шют. Куда вы уехали? В избирательных списках нет никаких записей на этот счет.

– Без комментариев.

– Мы раскопали, что у Мишель было несколько банковских счетов. Вы знали о том, что на момент убийства она получала солидную зарплату?

– Без комментариев, – повторяю я, однако в голове звоном звенит сигнализация.

– В деле мы обнаружили банковские выписки. Есть одна выписка со счета в долларах. И здесь мы наткнулись на кое-что любопытное. Я думаю, вы знаете, о чем речь, мистер Шют.

Джен, похоже, в ужасе. Выражение ее лица меняется, будто она раздумывает над каким-то решением.

– Выписка из банка, вещдок РГ/шесть, под запись, имеет отношение к долларовому счету на имя Макинтош и Шюта. Шют, указанный в реквизитах счета, это вы, мистер Шют?

Комната сдавливает меня со всех сторон. Смотрю на Джен, но лицо ее словно высечено из камня. Какое бы решение та ни обдумывала, оно уже почти принято.

– Без комментариев, – шепчу я.

– В этой выписке отражен один любопытный факт, мистер Шют. Оказывается, вы сняли со счета все деньги наличными всего лишь за несколько недель до ее убийства. Вы из-за этого ее убили, мистер Шют? Там существенная сумма. Немногим больше четверти миллиона долларов. Где эти деньги сейчас?

– Мы заканчиваем допрос, офицер. Это немыслимо. Мне не дали доступ к этой информации. Это неэтично, вы сами знаете. – Джен встает. – Вы предъявляете ему обвинение или нет?

– Вообще-то на данный момент у нас больше нет к вам вопросов, мистер Шют. Мы заканчиваем допрос. На моих часах двадцать один семнадцать.

Он выключает запись и поворачивается к Джен.

– По части расследования мы все еще на начальной стадии. Безусловно, это очень серьезное обвинение. Решение по залогу примет начальник следственного изолятора.

– Но ведь вы ведете это дело, – возражает Джен. – Вы знаете, решение будет таким, как вы скажете.

Блэйк поднимается и складывает документы в папку.

– Вообще-то дело веду я. А поскольку обвинение мы еще не предъявили и он, похоже, готов сам прийти сюда, если потребуется, то я принимаю эту готовность во внимание. Рекомендую освобождение под залог с обязательством явиться через четыре недели. То есть девятнадцатого марта, – говорит она, глядя в телефон. – Уж будьте добры, обеспечьте явку. Ждать суда по обвинению в убийстве в изоляторе пришлось бы слишком долго.

Удивленная до крайности Джен все же выдавливает «спасибо».

Двадцать минут спустя я уже на улице и жму руку Джен. Она не реагирует и даже не морщится, чувствуя мое прикосновение. Не могу поверить, что после всех этих вопросов меня все же выпустили. После всех этих намеков.

– Спасибо, – говорю ей.

– Не меня благодарите. А вашего следователя. Она на вас запала. – Джен поднимает голову и смотрит мне в глаза.

Между нами где-то фут разницы в росте.

Глубоко вздохнув, зажмуриваю глаза. Неужели все это взаправду?

– И что теперь? – спрашиваю я.

– Теперь? Записывайтесь ко мне на прием в четверг, – отвечает она и берет в руки портфель. – А к этому времени приготовьте объяснение, что случилось с деньгами, – получше того, что вы дали мне в камере после допроса.

– Но я же сказал вам, что не знаю, где они.

Я оставил деньги Себу. Но было это много лет назад. Понятия не имею, у него ли эти деньги сейчас. Он мог отдать их Грейс, думаю я, и тут реальность снова бьет меня по голове. Она уже тридцать лет мертва.

– Не так уж часто деньгами можно купить себе свободу, мистер Шют. Но когда можно, шанс лучше не упускать. Тут либо деньги, либо ваша жизнь.

Глава тридцать вторая

Вторник

Может ли Грейс быть мертва? Как мог я увидеть, но не запомнить – не запомнить, что это была она? Моя Грейс. Которую я любил. Любовь.

Знаю, людям свойственно подавлять болезненные и травмирующие воспоминания. Но это не похоже на подавление. Я, например, знаю, что заглушил в себе память о случившемся с папой. Похоронил глубоко в складках своего прошлого. Оно все еще там. Чувствую все время, как нечто несуразно огромное стоит прямо у меня в комнате и я каждый раз, утром и вечером, прохожу мимо. Оно всегда здесь, просто иногда так искусно маскируется, что мне удается сделать вид, будто его не существует. Однако оно существует, я это знаю и, если потребуется, смогу собрать в кулак волю, чтобы взглянуть ему в глаза.

Здесь же другое. Грейс я не хоронил. Не стирал из памяти, не покрывал слоями новой краски. Я помню ту ночь, и весьма ясно.

Это мы с ней на том полароидном снимке. Это мы. Помню ее в те годы. Однако мертвая женщина, которая всплывает перед глазами, старше и тусклее. Ее лицо сбоку казалось плоским, оно не отражало свет, как лицо Грейс. И волосы другого цвета. Но, увидев изображение на допросе, я был не столь уверен. На той полицейской фотографии лицо в профиль, как во время сна, и это вполне могла быть она. Утверждать обратное с уверенностью не могу.

Я снова у дома Себа. Вид этого старого здания внушает тепло. Переносит в то время, когда все было… бинарным. Нужно поговорить с ним и все рассказать. И еще, похоже, мне нужны деньги. Убийство из ревности или убийство из-за денег – самые древние и избитые из всех мотивов. Уверен, деньги все еще у Себа. Ну или он положил их в банк, что-то в этом роде. Точно не знаю, но как минимум их судьбу можно отследить, и он ее подтвердит. В памяти всплывает выражение его лица в тот момент, когда я возник с деньгами на пороге; потом мы запихивали деньги в сундук на чердаке вместе с другими вещами, которые мне не хватило духу выбросить: письмами, фотографиями, всякой мелочовкой.

Стучу в дверь, омываемую светом уличного фонаря. Так и не знаю, сколько времени провел в участке. Там ты лишен доступа к свету и какого-либо ощущения времени. Вычищены любые указания на время суток, а потому, когда тебя отпускают, кажется, что побывал во временной дыре.

Себ открывает дверь – таким я его еще не видел. Он обеспокоен или раздражен? Одет в пижаму, но при этом не спал – волосы аккуратно уложены. Прохожу мимо него на кухню. Ящики все вытащены, лежат на полу или еще где-то.

– Что происходит? – неуверенно спрашиваю я.

Быстро взглянув на меня, тут же отворачивается.

– Себ, ты что?

С минуту он стоит ко мне спиной, затем вскидывает руки.

– Полиция, Ксандер. После того как тебя забрали, пришли еще одни, с ордером на обыск.

– По мою душу? – озадаченно спрашиваю я.

– По твою.

Подхожу и слегка трогаю его за локоть.

– Ну… ты же сказал им, что я здесь не живу?

Он поворачивается, и я вижу, насколько трудно ему сдерживать эмоции.

– В конце концов мне удалось их выгнать, когда указал им, что обыск выписан на твое место жительства, однако они уже начали переворачивать все вверх дном. Я объяснил им, что это не твой дом, но они вернутся. Думаю, Ксандер, самое время, чтобы ты мне все рассказал.

Киваю. Откладывать, пожалуй, дальше некуда.

– Лучше присядем, – говорю я, усаживаясь за кухонный стол.

Он слушает мой рассказ молча, нервно теребит край плетеной подставки. Как только я заканчиваю свою историю про Сквайра, того забулдыгу из парка, он встает, берет в руки два бокала и, не говоря ни слова, наливает в них по дюйму дорогого коньяка. Все так же молча протягивает один мне. После чего я рассказываю про квартиру 42Б. Описываю во всех подробностях. Что я видел, как душили женщину, но не мог пошевелиться, а затем сбежал. Как я выложил все полиции, и как всего за пару дней квартира полностью изменилась.

И тут я в нерешительности замедляюсь. В своей истории я приближаюсь к краю пропасти, нас затягивает в нее, голова начинает кружиться.

– Вдруг они заявляют, что убийство и правда произошло. Только тридцать лет назад.

– Что? – наконец спрашивает он. – Ты потерял счет времени?

Ошарашенно гляжу на него.

– Нет. Времени я не терял.

– А что удивительного? – говорит он, кладя на стол подставку. – Ты был тогда не в лучшей форме, Ксандер. Помню, как впервые увидел тебя после, как бы сказать, твоего исчезновения. Когда это было – через год? Ты был похож на черт знает что. Представить не могу, что с тобой случилось.

– Я и правда не очень хорошо помню то время.

Чувствую, как моя голова наполняется жаром. Нервные окончания на лице шипят, как на сковородке, и вдруг, без предупреждения, я принимаюсь рыдать. Это как наводнение, которое мне не остановить. Зарываюсь лицом в ладони; я бессилен что-либо сделать, остается лишь смириться и прекратить сопротивление.

– Все хорошо, – успокаивает Себ; я чувствую, как он гладит меня по спине.

От этого прикосновения – первого за многие годы – мое сердце разрывается на части.

Выплакав все слезы, поднимаю глаза на Себа. Он все еще рядом, такой спокойный и невозмутимый. Снова садится на стул, ласково на меня смотрит.

– Себ, – бормочу я, вытирая лицо рукой. – Я ничего не помню. Даже те первые месяцы, совсем ничего.

Перебираю события тех лет, пытаюсь хоть что-то выцепить. День, когда я ушел. День, когда увидел Грейс на улице. Как она купила мне завтрак. Эти дни как галька, сглаженная многими годами моих терзаний из-за них. Они как археологические находки, сохранившиеся до наших дней осколки ушедшей эпохи. Даже хорошие воспоминания, как и все остальные, – лишь часть визуального образа, который я сам заново собрал и склеил. Мне больше не отличить правду от наложенных самим собой заплаток. Так, видимо, и работает память. Мы никогда не знаем, что именно есть правда. Мы знаем только то, что сами же и сплели, и нам не остается ничего другого, как верить в истинность таких воспоминаний, которые, в конечном счете, и определяют нас.

Но я ошибся. Я помню кое-что, кроме того дня в кафе. Боль прожектором выхватывает еще одно странное воспоминание. Ту ночь, когда я спал в вагоне поезда в Ватерлоо.

Последние поезда уже закончили свои путешествия и приготовились к наступлению ночи. Стояли вагоны, пустые и согретые – как минимум, в них теплее, чем на улице. Я перепрыгнул через ограду, никто из дежурных меня не увидел. То был один из вагонов старой сборки, с распашными дверьми. Как будто слегка подначивая, на меня глядело приспущенное окно, и мне удалось в него влезть. Вагон все еще хранил в себе тепло пассажиров и жар – то ли из туннелей, то ли от работы двигателя. Я растянулся на полинявшем сиденье; прикосновение мягкой обивки к щеке было сродни объятьям. Спустя несколько минут – а скорее, секунд – я уже спал прямо на той узкой скамье. Проснулся я от вспышки света и какого-то звука, раздавшегося из дальних закоулков сна. Все, что я увидел, – летящий в лицо кулак. Меня стащили на пол и вышвырнули на платформу. Ночное индиго только-только начало уступать место рассвету. Для первых пассажиров было слишком рано. Лишь несколько сотрудников в оранжевых жилетах да те люди, что волокли меня по платформе. Меня били так, что я слышал хруст собственных костей.

А потом и я решил хрустнуть в ответ.

Я ковылял прочь, а они лежали на земле, переломанные и окровавленные. Все кончилось за пару секунд, и я поспешил уйти. В плече пульсировала боль. Лицо сочилось кровью. Казалось, что проломлен затылок. К той части головы, которой я ударился о платформу, приклеилось тупое, ноющее чувство.

Однако спросите, где я провел потом остаток дня, и я не отвечу. И про остаток года тоже. Или про то, где располагается этот год в череде остальных. Оглядываясь назад, я не могу наполнить событиями ни один из тех периодов своей жизни. Думаю, для этого требуются люди. Люди – точка отсчета, они позволяют найти себя на карте и проложить маршрут. А еще напоминают тебе, словами, что каждый из вас сделал. У меня не было людей. Могли бы быть, но я никогда не стремился к этому, в отличие от некоторых других, с кем пересекался на улице.

Замечаю обеспокоенный взгляд Себа и моргаю.

– Они говорят, что знают, кто она, – прихожу я в себя.

Он наклоняется ко мне, сплетает пальцы в замок.

Я глубоко вздыхаю.

– Они говорят, что это Грейс. Что она мертва.

Он отхлебывает из стакана. Ожидаю услышать отповедь, гнев. Что-нибудь. Он открывает рот, как будто готовясь сказать, но затем закрывает его. Наконец он решается:

– Грейс? Наша Грейс. Это была она?

– Да. Говорят, она. Говорят, она мертва.

Он проводит рукой по волосам.

– Они считают, что ее убили? Это не был несчастный случай? И что это сделал ты?

Только в этот момент я разом все осознаю.

– Себ. Как-то ты не удивлен ее смерти.

– Знаю, – просто отвечает он.

– Что ты имеешь в виду?

– Я знал, что она мертва.

Когда я это слышу, вся комната ходит ходуном.

– Что ты имеешь в виду – знал?

Вскочив, я осознаю, что у меня в руках стакан и я как будто готов запустить им в него. Пытаюсь сдерживать себя, но не контролирую свои действия.

Себ по-прежнему печален.

– Мы все знали, что она мертва, Ксандер.

Я слышу слова, но они словно бесплотны, и мне требуется время, чтобы их осознать.

– А тебе не приходило в голову рассказать мне?

Внутри нарастает волна ярости – но откуда она идет, определить не могу. Она поднимается и красной вуалью застилает мне глаза.

– Ксандер, присядь, – говорит Себ.

Тон у него спокойный, как будто он привычен к такому с моей стороны.

– Нет! Не сяду! А ты? Ты был там, Себ?

– Присядь, – повторяет он.

– Тридцать лет, Себ. Все это время я… я искал ее, так или иначе. Как ты мог знать и не сказать?

– Мог, – отвечает он, вздыхает и снова расслабленно откидывается на спинку стула. – Потому что ты и так знал.

Глава тридцать третья

Среда

Лежу в спальне на полу. Кровать разворочена, покрывала сняты полицейскими во время обыска. Только я бы все равно спал на полу. Мой разум так же грязен и запятнан, как и мое тело.

Я знал. Когда он сказал, я посмотрел ему в глаза в надежде увидеть хоть искорку лукавства или сомнения, но нет. Я знал. Должен был знать. Если он так говорит, я должен ему довериться. Не могу больше доверять своим разодранным в клочья воспоминаниям. Так я и не понял, как быть со своим гневом. Он мечется у меня в голове, словно ищет себе дом или мишень. Я дышу, пытаясь утихомирить ярость.

Без памяти ты отрезан от себя самого. Я будто дрейфую в открытом море; осознание, что в те стертые дни, месяцы я совершал – мог совершить – нечто такое, повергает меня в ужас. Сама возможность давит на меня так, что не могу пошевелиться.

Горло сжимается, и я хватаю ртом воздух. Он поступает медленно, словно через трубочку. Со сдавленным свистом воздух спускается в легкие, и через несколько минут, насытившись этой тонкой, скудной струйкой воздуха, я все же могу встать. Поднимаюсь на пролет, нахожу дверь, толкаю. Тьма угнетает меня, и я включаю свет.

– Эй…

– Прости, Себ. Не могу уснуть.

– Все в порядке.

Приподнявшись на подушках, он смотрит на меня и ждет, когда я заговорю. В воздухе слышен запах древесины и одеколона, он успокаивает.

– Расскажи еще раз.

Он грустно вздыхает.

– О Грейс?

Я киваю.

– Да, что с ней случилось.

Собирается с мыслями.

– Это было ужасно, – произносит он, протирая глаза. – Нина забила тревогу, когда Грейс не вышла на связь после Рождества. То есть мы все решили, что она осталась на Филиппинах еще на пару недель.

– Почему вы так решили?

– Не знаю, Ксандер. Может, из-за ее нового бойфренда. Ты ведь знаешь, как на нее действовали те спиритические штуки, которыми она увлекалась. Поэтому мы думали, она все еще там.

Он переводит дух.

– Как бы то ни было, мы были потрясены, когда нашли ее в таком состоянии.

Сползаю на колени. Я знаю, о каком состоянии речь. Я был там. Наверняка был. Это на Грейс я смотрел в тот момент, когда по блузке расползалось вино.

– Мы пытались разыскать тебя, Ксанд, но ты пропал. Никто не знал, где ты. Когда ушел Рори, ты, так сказать, был не в порядке. Мы это видели. Никто не ожидал, что ты так быстро сдашь. Ты будто испарился. Тебя не видели год. А потом раз – и объявился. Вот так просто. Искал свои вещи. Тебе нужны были деньги.

Доллары? Я забрал доллары, думаю я, и сердце замирает. Не помню, как объявился тогда.

– Ну и? – спрашиваю я.

– Я дал тебе немного денег, и ты ушел. А ты правда не помнишь? – Он вопросительно смотрит на меня, склонив голову набок.

Качаю головой. Кое-что из услышанного похоже на мои прежние воспоминания, но, какие бы ниточки ни тянулись оттуда, их давно уже нет.

– Вы правда рассказали мне о Грейс? Не верю, что мог о таком забыть.

– Да, мы пытались сказать, но ты не хотел слушать. Что бы я ни говорил, оно будто отскакивало от тебя. Ты просто кивал и уходил. А потом взял сумку с книгами и исчез.

Его слова понемногу разжигают огонек памяти. Я помню книги – думаю, что помню. Две большие сумки, набитые книгами, которые оставил здесь. Помню красные полосы от ручек на ладонях. Помню, как с сумками бродил по улице, пока в одно прекрасное утро не обнаружил, что они пропали. Те события накрыл туман: помню чувства, связанные с ними, но очертаний не различаю. Помню печаль – она словно камень, безвозвратно утонувший в бассейне.

– А полиция не хотела со мной пообщаться?

– Полиция? Нет. С чего бы?

Он делает паузу, собирая в голове слова, сказанные мной вчера ночью.

– Не хотела. В то время они не нашли ничего подозрительного. Провели расследование и заключили, что это несчастный случай. Она упала, выпив лишнего, ударилась головой о стол. Просто не повезло, так они сказали.

– То есть версию убийства они не рассматривали? Никогда?

– Нет. Насколько мне известно.

– И что потом?

– Ну, было отпевание. Мы, конечно же, ждали тебя, но не сильно удивились, когда ты не пришел. А потом, постепенно, вернулись к обычной жизни. Ну, попытались вернуться. Нина тяжело переживала.