Красотку не приходится просить дважды.

— Обиделась? — спрашивает боксер-победитель. Она присаживается. Он кривит рот в сочувствующей гримасе.

Она засовывает между зубов тонкую сигарету и презрительно шепчет, окутавшись сладковатым тяжелым облаком:

— Грубияны. — Она вытягивает шею, чтобы сигаретой коснуться пламени, которое услужливо подносит ей пучеглазый с подошвами из микропорки. — Ни проблеска хорошего тона!

— Вандалы. — Человек на микропорках смеется. — Мы другие. У нас ценят вежливость.

Черноволосый брюзжит:

— Те никогда не будут утонченными господами.

— Конечно, — с широкой ухмылкой соглашается боксер-победитель. — Им не до этого сейчас. По крайней мере, тому долговязому. Уважаемая фрейлейн, в их кружок дам не принимают. О чем они там говорили?

— А… — Девица пренебрежительно машет рукой. — Один пустой вздор. Можно помереть со скуки. Долговязый хотел позвонить. Ничего не получилось, было занято. Но в Одном я должна признаться: мартини хорош!

— Один мартини! — кричит пучеглазый официантке. — Что еще? — спрашивает он девицу.

— Флип, если не жалко.

— Конечно, вы получите и флип тоже. Но я не это имею в виду. О чем еще они говорили?

— Еще? — Девица поправляет волосы. — Мне кажется, они хотят в зону.

— Как интересно, — бормочет пучеглазый. — Наверное, это долговязый проболтался?

— Не он.

— Значит, другой?

— Его зовут Вендлер.

За столиком у окна Вендлер потирает руки.

— Нужно предупредить Шульца-Дерге, — говорит Эдгар. — Он не догадывается, что они пронюхали о третьей копии.

— Ничего с Шульцем-Дерге не случится, — утешает его Вендлер. — В крайнем случае, он высунется и утихнет, как они того желают. Затем для него игра окончена. Хуже обстоят дела у вас. От вас потребуется приложить немало ума, и едва ли вы достигнете своего при вашей жизни.

Эдгар качает головой:

— Они не должны получить эту копию. Слишком многое зависит от нее. Я все представлял себе совсем иначе.

Вендлер смеется.

— Вы разочарованы, не так ли? Романтическая душа, вступив в противоречие с грубой действительностью, пришла в ужас. Неужели вы думали, что для победы вам стоит только съездить во Франкфурт, где вас примут с распростертыми объятиями и объявят героем?

— Если бы мне удалось удрать в Нью-Йорк или Вашингтон, моя цель была бы достигнута.

— А теперь вы добрались не только до другого штата США, но и до другой страны, но чувствуете себя, как на своей техасской родине. Верно?

— Почти. Я считаю, здесь намного хуже, чем в других штатах, почти так же плохо, как в Ивергрине.

Вендлер скрещивает на груди руки и задумчиво смотрит на Эдгара.

— Разве вам не о чем теперь думать? Вы все еще не удивляетесь?

— Чему я должен удивляться?

— Например, тому, что будете находиться под слежкой, где бы вы ни были — там и тут, как в Ивергрине, так и во Франкфурте.

— Боюсь, я вас не понимаю.

Вендлер опирается на стол, еще более удивленно смотрит на Эдгара и продолжает:

— В восточно-германских газетах можно прочитать, что ФРГ — союзник США. С позволения сказать, так было, может быть, через десять лет после войны. Сегодня уже иначе. Не будем притворяться, мистер Уиллинг. Будучи защитницей идеологического завещания нашего проигравшего фюрера, ФРГ давно перестала быть союзницей США. Наша страна одержима манией величия, которую США любыми средствами стремятся побороть — прежде всего экономическими и политическими. Современная государственная политика Соединенных Штатов кажется ФРГ слишком мягкой. Западно-германская концепция прикрывается странными внешнеполитическими представлениями сенаторов типа Мадуотера. Вам следует считаться с этим положением дел, прежде чем принимать свои решения.

Эдгар пытается улыбнуться.

— Я снова не понимаю, на что вы хотите намекнуть, — говорит он.

Вендлер, который, когда пьян, сворачивает разговор на политическую тему, сияет, изрекая:

— Если для вас важно выбраться из этой драки живым, подумайте, не поменять ли эту горячую мостовую с пока еще терпимым климатом на что-то еще.

— И куда я, по-вашему, должен отправиться?

— Например, в ваш родной город.

— В Галле?

Эдгар так недоуменно смотрит на него, словно подозревает, не сошел ли бывший преподаватель истории с ума?

— Я? — хрипло отвечает он. — Туда? Вы можете себе представить, что я там буду делать?

Вендлер смотрит на часы.

— А почему бы и нет? — весело спрашивает он. — Разве вы не рассказывали мне, что вы коренной галлиец?

— Мои галлийские времена давно канули в Лету. Я вырос в Америке.

— Разумеется. Но разве вы не говорили, что в тридцать третьем ваши родители эмигрировали в Америку?

— Чтобы скрыться от фашистской диктатуры. Но не затем же, чтобы их сын вырос под гнетом другой диктатуры.

— За что ваш отец сражался в батальоне Линкольна в Испании?

— Он защищал свободу.

— Если он в Испании защищал свободу, то должен был по крайней мере сочувствовать красным.

— Это было три десятилетия назад. Тогда на такие вещи смотрели по-другому.

— Очень может быть, — примирительно отвечает Вендлер. — Однако вот что я нахожу интересным, даже, если хотите, поразительным. Представьте себе: человек едет за границу, чтобы бороться за свободу. Через три десятилетия его сын, принуждаемый обстоятельствами, возвращается в свой родной город. Там идеалы, за которые умер отец — по крайней мере, в похожей форме — стали действительностью.

У Вендлера существовала милая привычка своими разговорами заводить собеседника. Эдгар барабанит по столу какой-то марш и не знает, что сказать.

Он решает снова добиться ясности.

— Я, пожалуй, попытаюсь дозвониться до Шульца-Дерге, — говорит он. — Неизвестность действует мне на нервы.

Он мчится к телефонной будке. За ним по пятам идет человек на микропорках. Пока Эдгар вертит диск, он стоит перед дверью. Как и раньше, линия занята. Эдгар смотрит на часы, набирает снова и снова, затем понуро бредет к столику Вендлера.

— Занято, — беззвучно говорит он. — Снова, как и раньше, занято. — Он мог бы и не говорить ничего, Вендлер хорошо видит по его лицу, как обстоят дела. Вендлер злится, что Уиллинг все еще не хочет понять, почему в данных обстоятельствах лучше всего скрыться куда-нибудь подальше.

— Кроме того, вы можете опубликовать ваши записи за рубежом, — замечает бывший историк. — На тот случай, если Шульц-Дерге провалится или сбежит. — Это последний козырь, который имеет Вендлер и он замечает, что эффект достигнут.

Глаза Эдгара выражают внимание, даже согласие, но вскоре огонек в них гаснет.

— Так нельзя, — медленно произносит он. — Я должен дождаться Джейн.

Вендлер кивает.

— Может быть, ваша невеста тоже согласится? Вы должны быстро переписать свой доклад. Там у вас получится публикация. Можете на это рассчитывать. — «Если не поздно, — думает он. — Ведь Шмидт и Хантер сделают все от них зависящее, чтобы помешать публикации». — Правда, вам придется проявить немало ловкости, — говорит он. — Вы должны быть осторожнее и умнее, чем Бертон и его люди.

Эдгар задумывается. Потом качает головой.

— Там мне придется гораздо больше лгать, чем здесь. Это не секрет, вы сами знаете. Кроме того, я не могу этого требовать от Джейн. Все это напоминает мне мышеловку с приманкой.

— Если вы хотите вырваться, вам вовсе не надо далеко уезжать, это точно, — смеясь отвечает Вендлер. — Не говоря уже о том, что в любой стране вы окажетесь иностранцем, который в поисках убежища всякий раз уезжает снова. Вы не мышь и обладаете достаточным разумом, чтобы все тщательно обдумать. Но, кстати, о мышеловке. Эта Дейзи с волосами, как водоросли, которую на самом деле зовут Лило, пышет злобой на Берлинскую стену.

— Вы близко знакомы с этой дамой? — «Странный все-таки этот Вендлер», — думает Эдгар.

— Дама хороша. — Вендлер забавно качает головой. — Бедняжка могла быть лучше. Я ее знаю гораздо дольше, чем некоего господина Уиллинга из Америки. Знаете, в этой пивной кружится много людей, которые по тем или иным причинам интересуются Востоком. Встречаются самые различные типы. Люди с Востока пользуются особым успехом. В вечерней программе выступает настоящая русская, с риском для жизни сбежавшая из застенков ГПУ, и так далее. Я передаю то, что слышал.

— Русская? — хрипит Эдгар. — Вы имеете в виду Меньшикову?

Вендлер кивает.

— Она такая же русская, как вы и я. Родилась в Ивергрине. Если я не ошибаюсь, она дочь того Меньшикова, о котором я вам рассказывал. Помните?

— Белого офицера, который после гражданской войны пересек океан, чтобы в вашей хваленой стране дожить до осуществления своих идеалов?

— Думаю, что да.

Вендлер откидывается назад, прищуривает глаза, потом широко их раскрывает и продолжает:

— На жизненном пути людей бывают странные встречи. На этот раз я не верю в случайность. Не могу убедить себя в обратном. Вся эта история производит на меня впечатление, мягко говоря, плохо разыгранного спектакля.

Вендлер выговаривает то, о чем уже Эдгар спрашивал себя: почему именно теперь заявилась во Франкфурт Меньшикова, к тому же в ресторан, в который он ходил чуть меньше недели?

— Да, — продолжает Вендлер — эта Лило с пеной у рта поносит Берлинскую стену не потому, что она кое-каким людям мешает выйти, а потому что стена помешала ей вернуться, во всяком случае, вернуться так, как она хотела. Она родом из Магдебурга, сбежала от родителей, чтобы посмотреть мир. После перемены своих первоначальных планов она занималась проституцией у американцев несколько лет, сколотила значительное состояние. С ним она хотела выехать в Западный Берлин, обменять западные марки на восточные, а потом, сделавшись баснословно богатой невестой, вернуться на родину. Но все оказалось не так просто, так представляла себе крошка Лило. Железный занавес опустился, мечта об удаче рассеялась, как сон. Мышь, как вы бы сказали, убежала из мышеловки и не хочет возвращаться. Потом мышка постепенно старилась, спрос на нее падал, стопка банкнот таяла; сегодня бедняжка, опухшая и невзрачная, как вы видите, кормится грошами от дряхлых стариков и своими несбыточными мечтами.

Вендлер тупо смотрит перед собой. Помолчав, он задумчиво говорит:

— Знаете, что мне пришло в голову? Шмидт, эмигрировавший тридцать лет назад в США, был сторонником американских нацистов. Одновременно он развился в крупного землевладельца, похожего на ненасытного крокодила. Его компаньоном стал Хантер. О нем известно гораздо меньше. Он в тени, никто его не знает. Недавно он основал радикальную фашистскую партию, — видимо, нацисты, существующие в Штатах по сей день, показались ему слишком слабыми. Этот человек не любит показываться на людях. Он создан для закулисных дел, стремится основать универсальную монополию, занять пост губернатора, а позднее, наверное, и кресло президента США. Для достижения своих целей он не гнушается преступными методами.

Столько о нем известно на сегодняшний день. Но кто этот человек? Откуда он появился? И тот, с немецким акцентом — тоже из партии Хантера? Может быть, из Южной Америки, появившийся через много лет после второй мировой войны, примерно в то время, когда исчезнувшие раньше нацистские убийцы были арестованы? Он назвал себя Бертоном, овладел баснословным богатством, но никто его не знает. Может быть, не лишено оснований предположение, что он когда-то был немалой величиной в так называемом Третьем Рейхе? Задумайтесь: после окончания войны множество нацистских преступников высадились в Южной Америке, за малым исключением, с подводных лодок. Будучи в свое время очень «бережливыми», они вывезли чудовищное количество золота и драгоценных камней, изменили с помощью пластических операций внешность, чтобы с награбленным капиталом занять важные позиции в южноамериканской экономике. Когда одного из них арестовали, у других загорелась земля под ногами. Один из них искал спасения в США. Он назвал себя Бертоном. Разве не могло так быть?

Эдгар размышляет над словами Вендлера, откидывается на спинку стула, потом снова наклоняется вперед и признается себе, что его собеседник прав и действительно так могло быть. Но в данный момент, в его душевном состоянии, его мало волнуют происхождение, судьба и устремления Шмидта, Хантера и даже его менеджера. В помещение как раз входит Бертон — худой, с покрасневшими глазами и холодным бесчувственным лицом, лицом манекена.

— Шульц-Дерге, — говорит Эдгар. — Я попытаюсь еще раз.

Он боком проходит через дверь, которую только что толкнул Бертон. С трубкой в руке он видит, как вездесущий боксер-победитель занимает свой пост около будки.

В зале Бертон небрежно разваливается на стуле, выуживает из кармана сигарету, выпускает дым и протяжно, монотонно произносит:

— Ну хорошо…

— Дейзи сидела с ним за столом, — докладывает ему человек на микропорках на английском языке. — Немножко подслушала.

— Значит, Уиллинг почти не вылезает из телефонной будку? — ворчит Бертон. — Если мне правильно доложили, он соскучился по Шульцу-Дерге?

Пучеглазый пожимает плечами.

— Может быть. Очень даже вероятно. Мы просмотрели телефонный диск. Кажется, его номер.

Указательным пальцем Бертон смахивает пепел с сигареты.

— Я раз десять звонил, с тех пор как вернулся Шульц-Дерге. Всегда занято. Сколько времени звонил ему Уиллинг?

— Он даже не звонил. Он пытался. Но телефон постоянно занят.

— Негодяй, — бесстрастно и невнятно говорит Бертон. Его бледное лицо неподвижно, как гипсовая маска. — Шульц-Дерге — негодяй. Он повесился на проводе, чтобы перехитрить нас.

— И мне так кажется, — хрипло поддакивает ему человек с подошвами из микропорки. — Он настоящий негодяй, видит Бог.

В эту минуту мимо проходит Уиллинг. Он слышит ругательство человека на микропорках.

— Что еще нового? — спрашивает пучеглазого Бертон.

— Вон там, — патетически отвечает пучеглазый, — тот, к кому садится теперь Уиллинг. — Он связан с «зоной»!

Возвращается боксер-победитель, выдвигает стул из-за стола, садится.

— Уиллинг дозвонился? — спрашивает Бертон.

Боксер-победитель качает головой:

— По-моему, снова занято.

— Занято, — беззвучно повторяет Бертон, косится на часы. — Все правильно. Этот малый хочет нас обмануть.

Черноволосый кивает, боксер-победитель раздувает ноздри, его грудь расправляется, как надувной шар. Пучеглазый шаркает подошвами из микропорки.

Бертон поднимается.

— Слим пусть позаботится о дяде, — приказывает он, обратившись к черноволосому. — Уиллинга при первой же возможности ликвидировать. С этим справиться М. До тех пор, пока не появится М., выход Уиллингу запрещен. Ни в коем случае не допустить побега. В случае необходимости убрать Уиллинга до прибытия М.

Тем временем Эдгар снова садится за стол.

— Что-то не так, — говорит он. — Я думаю, вряд ли Шульц-Дерге опубликует мой доклад.

Вендлер между делом выпил еще. Его глаза, прежде блестящие, остекленели.

— Я уже посоветовал вам, что делать, — заявляет он.

Эдгар смеется.

— Если вы так влюблены в Восток, то я не понимаю, почему вы еще живете здесь?

— Во-первых, я не влюблен, — возражает Вендлер. — Я только пытаюсь реально представить обстановку. Во-вторых, я сносный теоретик, но ничтожный практик. Я просто имею в виду следующее: будучи историком, я не могу здесь преподавать то, что касается истории новейшего времени. В противном случае я рискую в третий раз лишиться работы. Следовательно, я должен — здесь вы правы — искать счастье за границей. Но теперь мои дела обстоят так, что думаю я одно, а делаю другое. Этим противоречием я болен с детства. Поэтому у меня нет семьи, поэтому я просиживаю время в «Вечной лампаде» — между нами говоря, мне нужна такая обстановка, здесь я расслабляюсь и отдыхаю —.поэтому живу я во Франкфурте-на-Майне, а не во Франкфурте-на-Одере. Лучше бы я мечтал о семейной жизни и влачил жалкое существование, лучше бы я вел кочевую жизнь, переходил из одной школы в другую и попробовал прыгнуть выше своей головы.

«Он пьян, — думает Эдгар. — Хочет вызвать к себе интерес и впадает в сентиментальность».

— Но теперь, — говорит Вендлер, — извините меня. Я должен вас покинуть. Через полчаса я начну нести бред. Желаю вам счастья и удачи. Не принимайте всерьез болтовню стареющего человека, поступайте, как считаете нужным.

XIII

— Пощадите, — стонет Антоний Эндерс. — Дайте мне хоть несколько секунд отдыха. — Он шумно вздыхает. Во время перерыва Шульц-Дерге семенит к курительному столику, наливает коньяк и зажигает сигарету. Эндерс снова отзывается в телефонной трубке. Он мямлит: «Дальше!», и Шульц-Дерге берет в руки третью копию рукописи Уиллинга.

— Department Store, — говорит он своим густым басом. — Нашли?

— Нашел, — раздраженно подтверждает Эндерс. — Скоро начнем?

— Немедленно, — тяжело дыша, отвечает издатель. Он последний раз подносит ко рту сигару, опрокидывает в рот остаток коньяка и монотонно диктует записи Эдгара Уиллинга:

«Я спросил молодую девушку, где продаются предметы искусства.

— На третьем этаже, — прозвучал ответ.

После волнений прошедших часов я решил подняться наверх на лифте. Через пять минут я уже стоял перед ковром, поражавшим меня своей красотой. Я мог бы поклясться, что тот же шедевр видел несколько месяцев назад в магазине Исаака Порфирогенетоса.

Порфирогенетос, один из знаменитейших граждан нашего города, уже умер. В теплую мартовскую ночь его ограбили. Однажды утром, войдя в обычное для себя время в магазин, он ничего не обнаружил, кроме пустых полок. Греческий еврей, шестидесяти лет от роду, слывший в городе зажиточным человеком, в то утро поднялся по лестнице и сунул голову в петлю электрического шнура лампочки. Через несколько часов прибывшие полицейские положили его, мертвого и холодного, на пыльный пол его собственного магазина.

Порфирогенетоса ограбили. И не только его. Над Ивергрином висел дамоклов меч. Одно за другим совершались нападения на магазины, их хозяева разорялись. Когда подъезжала полиция, воров простывал и след, а хозяева пока нетронутых магазинов с возрастающей тревогой спрашивали себя, кто будет следующим. Вследствие всего этого ни одна страховая компания уже не выражала готовности заключать договор с фирмами Ивергрина, а договоры, уже составленные, расторгались по надуманным причинам.

Знает Бог — над деловым миром Ивергрина висел дамоклов меч, и то там, то здесь слетали головы несчастных. Обобранных до нитки бизнесменов захватывало щупальцами чудовище „Шмидт и Хантер“ и высасывало последнюю кровь из своих жертв.

Я видел ковер, висевший в не столь отдаленные времена в магазине Порфирогенетоса, бродил по этажам в поисках награбленных вещей, вывезенных из Ивергрина и продаваемых здесь. Я осмотрел все товары, включая телевизоры и автомобили, представленные в нижнем зале, побродил по всем отделам, заинтересовался даже бумажными коробками и грудой упаковочной бумаги, лежавшими в углах. Хотя меня трясло от волнения, я старался казаться усталым и равнодушным. На самом верхнем этаже, в книжном отделе, я наконец обнаружил тележку, нагруженную упаковочным материалом, стоявшую перед лифтом. Среди этой макулатуры, ожидавшей вывоза во двор, где ее спрессовывали в кипы, я отыскал взглядом слегка скомканный обрывок бумаги с фрагментом отпечатанного на машинке адреса: „…штейн и сын“. Ивергрин, Те…».

Притягательная сила этой бумажки оказалась так велика, что я наклонился и быстро сорвал ее, несмотря на то, что продавщица за столиком пристально глянула в мою сторону, а служащий в темном костюме, едва я наклонился и вытянул руку, направился ко мне. По-видимому, он удивился, чем это я здесь занимаюсь. Мне не пришло в голову ничего лучшего, кроме как побыстрее вскочить и устремиться ему навстречу, вытирая пальцы о кусочек бумажки.

— Торговый зал находится по эту сторону колонн, господин, — сказал человек в темном костюме.

Я дерзко заглянул в его маленькие черные глазки, пронизывающе уставившиеся на меня, попытался улыбнуться, поблагодарил за справку и счел целесообразным добавить:

— К сожалению, я был неаккуратен и испачкал в лифте пальцы.

Широкими шагами я двинулся дальше, держась прямо, будто проглотил аршин. Он смотрел мне вслед, пока я не добрался до лестницы.

Как сумасшедший я бросился вниз по лестнице и очнулся лишь в собственном автомобиле.

Передо мной загорелась реклама торгового дома «Шмидта и Хантера». Я ощущал запах кожи, бензина, видел переливающийся блеск асфальта и сияющее пятно на нем, клочок коричневатой упаковочной бумаги «„…штейн и сын“. Ивергрин, Те…»

Мне показалось, словно я держу в руке не клочок бумажки, а вещественное доказательство преступления. В моей фантазии возник огромный ящик с надписью:

«„Ибсон Бернштейн и сын“. Ивергрин, Техас».

«Бернштейн и сын» когда-то был крупнейшим книжным магазином нашего города, с оживленной торговлей, головокружительным оборотом капитала и великолепной репутацией — до конца февраля. Тогда было совершено ограбление «Ибсона Бернштейна и сына».

Порфирогенетос — Бернштейн. Два имени, две ограбленные компании, тот же след.

Снова и снова свистел над головами предпринимателей дамоклов меч, и каждый раз одинаково. Взлом происходил ночью. Брали все, что можно было унести. Когда на место преступления приезжала полиция, грабителей с добычей простывал и след, они будто проваливались сквозь землю, оказывались вне досягаемости, несмотря на охрану и многочисленный наряд полиции, прибывавший сразу после получения сигнала о преступлении.

Теперь случай дал мне в руки два важный факта. Дорогой индийский ковер, украденный у Исаака Порфирогенетоса, проданный в эстервиллском «Джайэнт Стор». Клочок бумажки от упаковки с адресом бывшего хозяина книжной лавки «Ибсона Бернштейна и сына», найденный среди макулатуры в том же торговом доме.

С этими уликами, по-моему мнению, был связан ряд важных и в высшей степени интересных вопросов.

Если все преступления носили одинаковый характер, если ворованные вещи двух ограбленных торговых домов были выставлены для продажи в универмаге «Шмидта и Хантера», возникало подозрение, что и остальное награбленное добро оседало в том же месте.

По каким же каналам транспортировалась добыча из техасского Ивергрина в луизианский Эстервилл?

Разве нельзя предположить, что «Шмидт и Хантер», будучи оптовым покупателем награбленных вещей, которые продавались по дешевке, знали об их темном происхождении? Более того, разве невозможно, чтобы предприятие-гигант было заодно с бандой и работало с ней рука об руку? Ворованные товары могли, например, отвозиться преступниками в определенное, скорее всего находящееся в Ивергрине или его окрестностях, место, там перегружаться на занимающиеся перевозками автомобили «Шмидта и Хантера» и доставляться в Эстервилл. Тогда нашлось бы объяснение загадки, почему полиция, якобы, не могла выследить ворованный товар, ведь склады «Шмидта и Хантера», их автомобили, а также эстервиллский торговый дом считались для нее запретными местами. Оба предприятия были заведомо свободны от всяких подозрений в совершении общего преступления.

Но возникает вопрос: не были ли Шмидт и Хантер напрямую заинтересованы в том, чтобы их конкурентов ограбили? Здесь мог быть даже тройной интерес. Во-первых, я не сомневался, что они покупали у банды вещи за необычно низкую цену. Во-вторых, разорение предпринимателя означало для них ликвидацию конкурента. В-третьих, они видели в ликвидации других фирм заманчивую возможность увеличить число своих филиалов. Действительно, эта преступная фирма с начала года присоединила к себе не менее трех пострадавших от налетов торговых домов.

Разве моя гипотеза одновременно не объясняла, почему преступления недавно перекинулись в другие техасские и луизианские города?

Мысли гудели в моей голове, как пчелиный рой, впивались стрелами, рассеивались в десятках направлений, инстинктивно ища факты и находя их и сообща спешили к разгадке, приближали ее. Появилось множество связей, которые, словно воздушные линии, густо пересекались и, наконец, собирались в одной точке. Там, в центре сети, словно паук в паутине, сидело чудовище «Шмидт и Хантер».

Я не чувствовал в дрожащих руках ни руля, ни ударов, когда колеса моего видавшего виды автомобиля катились по ухабам немощеной дороги в Ивергрин. Мотор выл, перед моими глазами качалось и прыгало лобовое стекло. Мир, эта огромная, искрящаяся ослепительным светом водная поверхность с фигурами работающих людей, напоминал горячую, развороченную сильным землетрясением почву, по которой я, гонимый лихорадочным чувством, вел свой разбитый автомобиль.

Жарило солнце. Я сидел, стиснув зубы, прищурив глаза, ссутулившись, в лихорадочном возбуждении, покраснев от волнения.

Камнем на душе лежали мои открытия и возникшие вслед за ними вопросы. Я должен был стряхнуть эту ношу, чтобы опять спокойно дышать. В этом я видел свой долг. Он возник от осознания страшной, только что найденной правды, которая мучила и не давала мне покоя, потому что до сих пор я был единственным, кто ее знал. Я оказался теперь в смертельной опасности и то открытие, которое я сделал, но не сообщил никому, было только моим открытием и могло исчезнуть с моей смертью.

Несколько минут я то и дело оборачивался, готовый увидеть позади себя мчащийся с бешеной скоростью автомобиль, за рулем которого сидит человек в темном костюме и пронизывающим взглядом маленьких черных глаз не выпускает из вида мою дребезжащую старенькую машину. Вместо него мог быть кто-то другой — посланец фирмы, которому поручено изъять у меня предательский обрывок бумажки с опасным для «Шмидта и Хантера» фрагментом адреса или пристрелить меня на месте. Вместе с горячей кровью меня покинуло бы знание правды, и всем моим надеждам пришел бы конец.

Все мои страхи оказались, однако, необоснованными. Я беспрепятственно достиг Ивергрина. Теперь я встал перед вопросом: что предпринять дальше, кому довериться? Некоторое время я колебался между стариком Генри, полицией и Меньшиковым. Да, как ни странно, у меня мелькнула мысль об этом старом алкоголике, бывшем любимце фирмы. Наконец я решил действовать напрямик и поехал к шефу полиции Патрику Свифту.

Мне не повезло. «Мистер Свифт проводит необычайно важное совещание», — объяснили мне и посоветовали ни под каким предлогом его не отвлекать.

— Но я по очень срочному делу, — возразил я. — Нельзя терять ни минуты!

— Если мистер Свифт проводит важное совещание, значит есть дела посрочнее ваших, — последовал ответ.

— Когда босс может освободиться? — осведомился я.

— Это неизвестно. Может быть, через пять минут, или через два часа, или еще позже. Не лучше ли вам поговорить с дежурным полицейским?

— Нет! — решительно ответил я. — Не лучше. Дело слишком серьезно. Я поеду к мистеру Кентону. Может быть, там мне повезет больше. Речь идет о случаях нападения на здешние фирмы. Пожалуйста, скажите это вашему боссу, как только его увидите. Меня зовут Уиллинг.

Неудача продолжала преследовать меня. Мэра не оказалось дома.

Служанка, открывшая мне дверь, с сочувствием пожала плечами. К сожалению, мистер Кентон уехал и неизвестно, когда он вернется.

— Могу ли я по крайней мере поговорить с миссис Кентон? — спросил я. И здесь я сморозил глупость, поступил необдуманно.

Вскоре я уже сидел в светском салоне. Через прозрачную двустворчатую дверь ко мне вышла жена мэра. Она ступала медленно, каждое ее движение было наполнено достоинством, даже высокомерием: вот и я, первая леди Ивергрина.

Я встал и сразу понял, что совершил ошибку, пожалел, что не подождал, пока кончится совещание у шефа полиции.

— Хэлло! — произнесла в нос «первая леди» и изобразила улыбку. — Если не ошибаюсь, мы видимся не в первый раз?

— Да, не в первый раз, — подтвердил я. — Я вас видел. Недавно я имел удовольствие видеть вас лежащей на проигрывателе.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Удовольствие? Это была всего лишь прелюдия удовольствия. Если мне не изменяет память, вы покинули вечеринку раньше, чем начались настоящие развлечения.

Я попытался попасть ей в тон и сказал:

— Вам память не изменяет, она у вас просто золотая. Если бы я был агентом страховой компании, я бы посоветовал вам непременно застраховать вашу память.

— Вы просто плут! — кокетливо произнесла она в нос.

— Да, — сказал я. — В тот вечер я бы охотно подождал продолжения удовольствий, но согласитесь: что слишком сладко, быстро приедается.

— Да-да, — вздохнула она. — В этом трагедия нашей жизни.

— Вот-вот, — подтвердил я. — Трагедия нашей жизни.

— И ужасный долг.

— Здесь вы тоже правы — ужасный долг.

— Вы пришли не затем, чтобы посетить Еву в ее собственном раю?

Ее последняя фраза поразила меня. У меня отнялся язык.

Миссис Кентон принесла бутылку и два стакана. Я наполнил стаканы. От предложенной сигареты я отказался, но услужливо поднес ей зажигалку.

— В сущности, я собирался зайти к вашему супругу, — сказал я. — Как я слышал, мэра нет дома?

Она посмотрела на меня странным, наполовину вопросительным, наполовину обиженным взглядом и покачала головой:

— Мэр у шефа полиции. Не стройте, пожалуйста, гримасу, будто вы и в самом деле сожалеете, что его нет дома.

Последнюю фразу я намеренно пропустил мимо ушей. Я задумался. Значит, Кентон участвует в том же совещании, которое помешало мне встретиться с шефом полиции. Когда шеф полиции освободится, освободится и мэр. Следовательно, здесь его ждать бесполезно. Не следует терять времени, тем более я поступлю не лучшим образом, если буду в обществе этой женщины распивать мадеру. Я снова представил себе, как она в тот вечер жеманилась, сидя на проигрывателе, и едва сумел скрыть улыбку. Почему-то я сидел здесь, хотя до этого узнал, что ее супруга нет дома. Разумеется, она с полным основанием ожидала от меня объяснения моего поступка.

Я находился в весьма странном настроении. Все, что я испытал в обувном магазине «Антиблистер», а потом и в «Джайэнт Стор», вывело меня из равновесия, во мне дрожало волнение, оно сливалось с разочарованием от того, что я не смог поговорить с шефом полиции Патриком Свифтом или мэром города Кентоном. Сюда же примешивалось забавное воспоминание о дурацкой позе, в которой демонстрировала себя на проигрывателе первая леди Ивергрина, а также раздражение от прошлой бессонной ночи.

Трижды затянувшись сигаретой, жена мэра смяла окурок в пепельнице и вынула новую сигарету. Мне снова пришлось поднести ей огонек. Она опять внимательно посмотрела на меня, заметила то состояние, в котором я находился, и попыталась как-то объяснить его себе. Она так ничего и не поняла. В ее глазах появился блеск.

Я ответил на ее завлекающий взгляд легкой улыбкой и поклонился.

— К сожалению, мои надежды поговорить с вашим мужем не оправдались. Пожалуйста, позвольте мне откланяться.

— Вы болван! — фыркнула она. — Вы даже не представились мне!

Ее лицо изобразило гнев.

Я попросил прощения и представился.

Теперь я должен был подняться и, уходя, пробормотать еще раз извинение. Но вдруг я заметил, что она вздрогнула. Блеск в ее глазах окончательно погас, с лица исчезло выражение молчаливого сочувствия.

— О! — произнесла она, и по тому как она это сказала, я понял, что мое имя ей известно. Наверное, она слышала его в разговорах о большой стачке полевых рабочих. Кое-кто пугал злым Уиллингом маленьких детей. Она, видимо, приняла меня за авантюриста или развратника, во всяком случае, за того, с кем приятно проводить время. В ее глазах я вдруг немедленно превратился в агента Кастро, опасного человека, врага государства, а она, супруга мэра, сидела с этим типом за одним столом. Во всем доме была одна она и служанка, ни один мужчина не может защитить ее, беспомощную, отданную на милость этому чудовищу. Ее реакция была мне вполне понятна.

— С сегодняшнего утра я работаю на фирму «Шмидт и Хантер Лтд», — быстро сказал я. Это должно было ее успокоить, но мои слова не произвели на нее заметного действия.

Что мне оставалось делать? Я встал и заявил:

— Я надеялся, что мэр скоро вернется, и хотел его подождать. К сожалению, ждать больше не могу. У меня дела. Простите за непрошеный визит.

— Что вы хотели от моего мужа?

Я повернулся вполоборота.

— Поставить его в известность о важном открытии.

— Об открытии?

— Да. Я не подозревал, что…

В душе я проклинал сам себя. Как я мог поступить так опрометчиво и прийти сюда? Эта женщина любопытна и, к тому же, страшная сплетница. Я должен был понять это по ее лицу. Но произошло несчастье.

— Давайте, выкладывайте! — настаивала она. — О каком открытии вы хотели ему доложить?

Я замялся.

— А, в сущности, ничего особенного.

Но уйти мне не удалось. Она не спускала с меня глаз.

— Садитесь, — приказала она. — Рассказывайте мне о ваших открытиях. Меня это очень интересует. Вы считаете, что не можете доверять жене мэра?

Она взглянула на меня. Мое лицо, по-видимому, выражало нерешительность.

— Что вы обнаружили?

Я боялся приступа истерики, пытался несколько минут бормотать что-то невразумительное. Напрасно! Когда я понял, что нет больше сил молчать, выдал часть правды:

— Как вам известно, с некоторых пор в городе начались многочисленные грабежи. По странному, прямо-таки мистическому совпадению все эти преступления оставались до сих пор нераскрытыми. Я не хочу утверждать, что знаю организатора этих дел, но я точно выяснил, куда попадают украденные вещи, по крайней мере, часть из них. Короче говоря, я напал на след.

— След, — повторила она. Ее голос прозвучал глухо, недоверчиво. Я взглянул на нее и увидел, что на ее лице появилось то же выражение, как в тот момент, когда я назвал свое имя. Неужели она боялась? Нет, это был не страх, скорее выражение ужаса, как у захваченного с поличным вора. Она взяла новую сигарету. Ее губы обхватили мундштук. Дым неприятно ударил мне в нос.

— Марихуана, — сказал я.

Она не обратила внимание на мое замечание и спросила, уже спокойнее:

— Это интересно. Куда же ведет след?

Я пожал плечами. Ни в коем случае она не должна это знать. Пока я вертелся на месте, как червяк на крючке, ища возможность освободиться и уйти, она спросила с наигранным безразличием в голосе:

— Следы ведут в Эстервилл, не так ли?

Удар попал в цель. Я был ошеломлен и растерянно заморгал глазами, но смолчал. Это единственное, что я мог сделать.

Откуда она это знала? Мне вспомнился человек в темном костюме с пронизывающим взглядом черных глаз. Неужели он меня узнал? Это было не исключено. Возможно, «Шмидт и Хантер» дала мою фотографию во все руководящие инстанции. Между Эстервиллом и Ивергрином существовала телефонная связь. Я покосился на угловой столик, где стоял белый телефонный аппарат. Она перехватила мой взгляд. На ее губах возникла понимающая улыбка. Как часто я жалел, что нельзя забраться в мир мыслей другого человека! Теперь я снова подумал об этом. Я задумался о человеке в темном костюме. Что, черт возьми, могло заставить его обратиться именно к жене мэра?

Будучи ведущим сотрудником связанного с преступной бандой торгового дома, он, конечно, был очень заинтересован в том, чтобы установить добрососедские отношения с супругой главы города.

Но даже если это так, все равно неясно, зачем он рассказал ей о подробностях нашей встречи в «Джайэнт Стор». Почему именно ей? Или нет? По-видимому, «первой леди» вменялось в обязанность передача ходящих в городе слухов. Для человека в темном костюме получить вовремя информацию значило спасти жизнь.

Вполне допустимо, что он звонил, так как она явно интересовалась мною. Возможно, он выдумал какую-то страшную историю, представил меня преступником и предостерег от встречи со мной. Он, видимо, рассчитывал, что я найду мэра и сообщу ему о своих наблюдениях. Но такое предположение мне показалось невероятным. В подобных случаях, как правило, приходят в полицию, а не к мэру города. Моя гипотеза имела брешь.

Но если человек в темном костюме знал, кто я, зачем я оторвал клочок бумаги и что я собираюсь сделать со «Шмидтом и Хантером» — а значит, и с ним тоже — он должен был преследовать меня, чтобы проследить, куда я поеду. Я задумался об этом и пришел к выводу, что ему достаточно наблюдать за мной, пока я не сверну на проселочную дорогу, ведущую прямиком в Ивергрин. Вдоль нее справа рос густой лес, слева — простирались поля, стоявшие под водой. Кроме того, он мог счесть, что я воспользуюсь полученными фактами прежде всего в своем родном городе. Значит, он попытается вести за мной слежку здесь. К этому он, очевидно, и призывал по телефону свою любовницу — жену мэра. Но наверняка не только ее. А кого еще? Несомненно, фирму тоже. Это заключение было весьма неутешительно. Если я вообразил, что сумею усмирить Бертона, то я ошибался.

Я вынул носовой платок и вытер губы. Не замечая, что делаю, я механически выпил вино. Жена мэра наполнила стаканы. Затем она переломила в пепельнице длинную сигарету. При этом ее голова была опущена, но я видел не сходившую с ее лица улыбку. Засунув в рот очередную сигарету, она плавно заскользила к телефону, сняла трубку, набрала номер, затянулась сигаретой, и, наконец, произнесла:

— Я жду, сижу, как на иголках. У меня здесь гость, господин Уиллинг. Я желаю срочно поговорить с моим мужем. Да, он у меня в салоне.

В моей теории возникла еще одна дыра. Миссис Кентон не считала меня преступником. Иначе она не смогла бы в моем присутствии двигаться столь свободно. Почему она так странно себя вела? Ведь от меня не укрылось, что она дважды испугалась. В первый раз, когда я назвал свое имя, и во второй — когда я сказал, что напал на след. Неужели все это мне только показалось?

Положив трубку, она вернулась в кресло и заявила:

— Я хотела поговорить с моим мужем. К сожалению, не получилось. Совещание еще продолжается. Когда оно окончится — неизвестно. Лучше всего возьмите сигарету.

Едва она это сказала, как хлопнула входная дверь и раздались четкие мужские шаги.

— Какой тупица этот сержант, — раздраженно зашептала она. — Он даже не заметил, что мой муж уже ушел. Вот он вернулся.

В комнату действительно вошел мэр Кентон. Он увидел сидящего гостя, прищурил глаза и неприветливо обратился к своей жене:

— У тебя гость? И ты с ним пьешь виски?

Она смяла сигарету и улыбнулась.

— Неужели мне нельзя его угостить? Он необычный человек, как мне кажется, и мог бы обидеться. Позволь представить тебе мистера Уиллинга. Он работает на «Шмидта и Хантера» и воображает, что напал на след преступников, которыми Бог наказал наш город.

— Этого не может быть! — буркнул Кентон, подошел к шкафу, вынул бутылку и стакан.

Я подождал, пока он выпьет, а потом рассказал ему об индийском ковре, о его обнаружении в эстервиллском «Джайэнт Стор» и о своих подозрениях, что ковер был украден из магазина покойного мистера Порфирогенетоса.

Кентон покачал головой:

— Смелое утверждение. А какие доказательства?

Я сказал, что вполне в этом уверен. Такого рода вещи нельзя купить нигде, кроме как у Исаака Порфирогенетоса. Полицейский обыск несомненно подтвердит, что я прав. Одновременно с этим я вынул из кармана бумажный клочок с фрагментом адреса и положил его на стол.

— Вот что я нашел в книжном отделе. Без сомнения, это адрес Бернштейна.

Мэр снова покачал головой, на этот раз с сомнением.

— Что вы хотите этим клочком доказать? Адрес мог написать любой человек в любом месте, на любой пишущей машинке. К тому же — не забудьте, что два магазина «Шмидта и Хантера» были также ограблены.

— Это только для вида, — сказал я. — Чтобы на фирму не пало подозрение.

— Рискованные предположения, — возразил он, — и очень приблизительные.

Я пожал плечами и встал.

— Вы хотите идти? — спросил он.

— Да, — сказал я. — К шефу полиции.

Он засмеялся:

— В этом нет смысла. Шеф полиции сейчас ни для кого не доступен. Кроме меня. В моих глазах вы — фантазер, но если хотите, я доложу ему о вашем деле.

— Буду вам очень благодарен.

Он проводил меня к двери.

— Хорошо, если вы будете в пределах досягаемости. У шефа полиции на некоторые вещи своя точка зрения. Возможно, вы ему понадобитесь.

— Я поеду в свою квартиру. Там он может найти меня в ближайшие два часа.

Я назвал ему свой адрес, поклонился его жене и ушел. На улице я снова забрался в свою дребезжащую колымагу. Мотор завелся не сразу. Я дрожал от страшного беспокойства. Это было последствием бессонной ночи, напряженных дневных событий и странных мыслей, вертевшихся у меня в голове. Как во сне я нажал на педаль акселератора и помчался на третьей скорости. Мэр был прав. У меня, в сущности, не было доказательств. Появление ковра в магазине — это не доказательство. Кто может доказать, что поставщик предметов искусства не вступил в деловую связь со «Шмидтом и Хантером» после смерти Порфирогенетоса?

Когда я свернул на Линкольн-авеню, мимо меня пронесся огромный автомобиль. Он мог быть машиной Бертона. Неужели меня начали выслеживать? Я покосился в сторону машины, но рассмотреть лица водителя не смог. Давно подоспело время подключить к делу полицию. Не лучше ли было бы подождать в приемной комнате, когда кончится совещание? Там, по крайней мере, я бы чувствовал себя уверенно. Сбавив скорость, я свернул на площадь Линкольна.

Двери обувного магазина «Антиблистер» находились в постоянном движении. Покупатели в спешке сновали туда и обратно. Перед витриной стояли люди, с интересом разглядывали выставленные образцы моделей и оживленно жестикулировали.

Хозяин обувного магазина Гольдмунд мог только радоваться — в кассы с веселым хрустом впархивали долларовые банкноты. Видимо, весь огромный объем товара, ввезенный несколько часов назад через двор, в тот же день снова покинул магазин через парадный вход, упакованный в картонные коробки и тщательно перевязанный ловкими руками.

О да, Чарли Гольдмунд вместе со своей женой Рашель имели все основания быть довольными. В «Антиблистер» приходили за покупками не только жители Ивергрина, приезжали также люди из ближних городов, те, кого не пугала дорога. Чарли знал толк в зарабатывании денег, он был трудолюбивым дельцом, каждый находил в его магазине то, что искал.

Просто чудо, что его не коснулся дамоклов меч, висевший над всем Ивергрином. Но даже, если бы его постигло несчастье, он не пошел бы по миру, как Порфирогенетос или Бернштейн. Его счет в банке был огромен. Он быстро встал бы на ноги.

Я мысленно улыбнулся. От второго посещения магазина я бы воздержался. Если меня не обманула интуиция и человек в темном костюме действительно звонил жене мэра, то «Шмидт и Хантер», разумеется, уже осведомлены о моей самовольной поездке в Эстервилл. Я почти не сомневался, что Бертон получил эту интересную информацию гораздо раньше мэра.

Если в автомобиле, мчавшемся на головокружительной скорости по улице, действительно сидел Бертон, тогда первый человек фирмы, вероятно, был на пути в Эстервилл.

Легко можно понять, что в таких обстоятельствах я не желал больше видеть ни Шмидта, ни Бертона — разве что в зале суда.

Следующее течение событий я предсказывал следующим образом. Мэр Кентон поедет в штаб-квартиру полиции, доложит шефу полиции о случившемся и одновременно выразит свое недоверие к моим открытиям и подозрениям. Шеф полиции все это внимательно выслушает. Он как опытный криминалист немедленно увидит в этом возможность одним махом навести порядок. Внимание прессы и властей города будет приковано к нему, и он сможет быстро сделать карьеру. Если он не дурак — а он, разумеется, не такой! — он непременно начнет расследование. Группа опытных работников уголовного розыска приступит к проверке документов универмага «Джайэнт Стор» фирмы «Шмидт и Хантер», пострадает руководство магазина, и вскоре в руках экспертов окажется достаточно улик, чтобы дать ордер на немедленный арест Шмидта, Хантера, а также Бертона и его сообщников.

Согласно моей теории, арест главарей преступников был делом времени.

Примерно так я представлял себе победу справедливости. Единственное, что меня еще тревожило — моя собственная судьба до того момента, когда восторжествует справедливость. Я ободрял себя: дело находится в хороших руках. После того как я запущу весь механизм, другие люди непременно позаботятся о том, чтобы он не остановился на полпути, а наращивал обороты и как можно быстрее достиг цели.

Несмотря на вспыхнувшие надежды, я не мог отделаться от предчувствия грозящей мне опасности. Мысли снова вернулись к человеку в темной костюме. Почему он позвонил жене мэра?

Было что-то не так.

Мое душевное состояние гораздо улучшилось, когда я неожиданно встретил Джейн. Я заметил ее кабриолет, стоявший на другой стороне улицы. Она улыбалась и махала мне рукой. Все мрачные мысли сразу улетучились.

Я рывком распахнул дверцу, нагнувшись вылез из машины и через дорого побежал к ней.

— Привет, Джейн. Рад вас видеть. Как дела?

Она улыбнулась:

— Вы едете не в бюро? Бертон недавно ждал вас там.

— Нет, потом. У меня еще дела.