Толпа идет не шибко; шубу нарочно слегка колыхают, чтобы она «шевелила руками».
Лунница!
«Друг ты моя, шубынька,
Радость моя, шубынька!
То-то голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!
Ты меня состарила,
Без ума оставила!»
Сигизмунд бросился в «светелку», распахнул дверцу шкафа. Лунница была на месте. Поблескивала, как ни в чем не бывало жирным тускловатым блеском.
Тут особенно громко, «с выражением» рявкнули:
Сигизмунд взял ее в руки, поразглядывал. Повесил назад. Золото не вызывало у него сейчас никаких эмоций. Да и давно уже не вызывало. Привык, что ли.
«То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!»
Сигизмунд с силой захлопнул дверцу шкафа, и тотчас сверху с гулким стуком свалилась пустая коробка. Сигизмунд машинально подхватил ее.
В покоях воеводы: сам воевода, жена его, княгиня Прасковья Федоровна, дети, брат.
Ярыга, юркий, глазастый, рассказывает:
На коробке под словами «POPCORN» и (почему–то) «SPORT» натужно висел на скале здоровенный хмырь в шортах. Нажрался, видать, попкорна и лезет. Душа в нем взыграла, должно быть.
— Один впереди идет — запевала, а их, чай, с полтыщи — сзаду орут «голубя»...
Подпрыгнув, Сигизмунд заглянул на шкаф. Аж присвистнул. Сколько дерьма наскладировано! И так заботливо!.. Из мусорного ведра, небось, таскала — какие поярче. Как сорока. Запасливая.
— Тьфу!— Иван Семенович заходил раздраженно по горнице.
— Ты уж позарился на шубу!— с укором сказала Прасковья Федоровна.
И тут — ударило!
— Думал я, что они такой свистопляс учинят? Ворье проклятое!
— Это кто же у их такой голосистый — запевает-то?— спросил Михаил Семенович.
Нет сороки.
— Скоморох. Днями сверху откудова-то пришли. Трое: татарин малой, старик да этот. На голове пляшет.
Нет запасливой.
— Ты приметь его,— велел Еоевода.— Уйдут казаки, он у меня спляшет.
Бессмысленно все… Сигизмунд еще раз посмотрел на жизнерадостного хмыря и бережно положил его обратно на шкаф.
— Сам ихний там же?
В «светелке» густо застоялся причудливый девкин быт. Ее привычки, пристрастия, странности, предпочтения.
— Стенька? Там. Со всеми вместе орет.
Сигизмунд вышел на середину комнаты, огляделся. По уму, прибрать бы здесь надо. Выкинуть весь тот хлам, который накопился и успел уже покрыться пылью. Но рука не поднималась.
— Стыд головушке!— вздохнула Прасковья Федоровна.— Людишки зубоскалить станут...
Нет уж, пусть все остается как есть. Почему–то вдруг ему стало казаться — пока комната стоит в неприкосновенности, Лантхильда может еще вернуться… каким–то непостижимым образом…
— Иди-ка отсудова, мать,— сказал воевода, поморщившись.— Не твое это бабье дело. Иди к митрополиту, детей туды же возьми.
В этот момент в дверь позвонили. Позвонили уверенно, три раза подряд.
Прасковья Федоровна ушла с детьми.
Сигизмунд медленно вышел из «светелки», закрыл дверь. Он знал, что пришла не Лантхильда. Кто–то другой.
— Ах, поганец!— сокрушался воевода.— Что учинил, разбойник. Голову с плеч снял.
Позвонили в четвертый раз. Нет, не она. Неважно, кто, но не она.
В горницу заглянула усатая голова.
Сигизмунд отворил дверь.
— Казаки!
Казаки стояли во дворе кремля. Стырь и дед Любим в окружении шести казаков с саблями наголо вынесли вперед шубу.
— Ты что, Морж, дрочишь тут?
— Атаман наш, Степан Тимофеич, жалует тебе, боярин, шубу со свово плеча.— Положили шубу на перильца крыльца.
Сигизмунд уставился на вошедших, плохо соображая. Его толкнули.
— Что встал, дай пройти.
— Вон!!!— закричал воевода и затопал ногами.— Прочь!.. Воры, разбойники! Где первый ваш вор и разбойник?
До Сигизмунда медленно стало доходить. Аська. С сестрицей.
— А вы что пришли?.. — начал он.
— Какой?— спросил Стырь.— Он там с народишком беседу...
— Не дозвониться до тебя, — сердито заговорила Аська. — Давай, ухаживай, что топчешься.
— Он больше не атаман вам! Он сложил свою власть!.. Бунчук его — вот он!— Воевода показал всем бунчук Разина.— Какой он вам атаман? Идите по домам, не гневите больше великого государя, коли он вас миловал! Не слухайтесь больше Стеньки! Он — дьявол! Он сам сгинет и вас всех погубит!
Сигизмунд машинально вынул из курток сперва Аську, потом ее сестрицу. Сестрица мельком глянула на молоток и ножницы, болтавшиеся над дверьми. Ничего не сказала. И даже виду никакого не сделала.
— Что у тебя занято все время? — ворчала Аська. — С кем ты треплешься часами? А что, девчонка твоя еще не вернулась? В общем, так, Морж, гони десятку назад. Нам жрать нечего. Пешком к тебе, говнюку, шли. Как ходоки к Максиму Горькому.
Степан торопил события. Вернувшись из Астрахани, он позвал есаулов к себе.
— К Ленину, — глупо поправил Сигизмунд.
— Сколько коней закупили, Иван?
Пошел к себе в комнату, переступая через книги, валявшиеся на полу. Достал из ящика полтинник. Заодно проверил телефон. Трубку набекрень положил. Совсем ума лишился.
— Сто двадцать. А сбруи — на полета.
Следом в комнату всунулась Аська.
— Закупить! Какого дьявола ждешь? Пошли к татарам!
— Ну и срач у тебя, Морж… А что, вы дрались? Или ты уже опустился? С десятки–то… Ты, Морж, не смей с моей десятки опускаться.
— Они посулились сами...
— «Киса, ваш дворник большой пошляк. Так напиться на рубль!..» — вяло схохмил Сигизмунд.
— Некогда ждать! Пока солнце встанет, роса очи выест. Пошли пять стружков. И пускай не скупятся. Федор, в Царицын кто поехал?
Аська нахмурилась. Лавируя среди куч и павшего стеллажа, пробралась к Сигизмунду. Тревожно посмотрела ему в лицо.
— Минька Запорожец.
— Что, так плохо, Морж?
Он молча кивнул.
— Велел передки закупить?
— А мы тебе пожрать принесли, — сообщила Аська. — Борща. Сестрица наварила. Я просыпаюсь — а у нас борщ! И говнюки какие–то сидят. Филологи. Жрать горазды — жуть берет. Сидят и рубают этот борщ, сидят и рубают!.. И словами мудреными сыплют. И водку пьют. Успели сбегать. Я говорю: ша, ублюдки, там у нас человек погибает, надо ему борща оставить! И отлила тебе в литровую банку — во, под завязку. В кастрюлю выльешь, разогреешь. А то у тебя от стресса будет язва желудка. Тебе надо жидкое есть. — Тут Аська захохотала.
— Велел.
— В Москву-то будем посылать?
Степан подумал.
— Представляешь, Морж, я как встала, мне сразу говорят: «А десятка твоя, Асенька, тю–тю!» Я спросонок не сообразила. Говорю: «Что тю–тю?» Сестрица мне так въедливо и отвечает, что, мол, какой–то синюшник выполз поутру из–за шкафа и десятку унес. Я говорю: «Это не синюшник, это генеральный директор…» Ты ведь генеральный, Морж?
— Будем. Из Царицына. Дальше: у воронежцев закупим леса, сплавим плотами... Федор, сам поедешь. Бери полета, которые с топором в ладах и — чуть свет — дуй. Скажи воронежцам: долю ихную — за свинец и порох — везем. Свяжите с десять плотов — и вниз. Там, наспроть устья Кагальника, между Ведерниковской и Кагальяицкой, островок есть — Прорва. Там стоять будем. Поделайте засеки, землянки — сколь успеете. Если кто из казаков уйдет домой хоть на день, хоть на два — тебе головы не сносить. Мы не зимовые казаки, а войско. Сам буду отпускать на побывку — за порукой. Иван...— Степан в упор посмотрел на Черноярца.— Где Фрол?
— На, — сказал Сигизмунд, протягивая полтинник.
— А я откудова знаю! Что я, бегаю за им?
Аська посмотрела на полтинник.
— Где Фрол?
— Это что?
— Не знаю.
— Дензнак.
Некоторое время все молчали.
— Ну, спасибо, — сказала Аська и заорала на всю квартиру: — Ви–ика! Гляди, чего нам дали! Я тебе говорила, что он генеральный, а ты — «синюшник, синюшник…» Иди сюда! Только ноги не сломай!
— Не трону я его,— негромко сказал Степан.— Пускай вылезает.— И повысил голос: — Взяли моду — по кустам хорониться!!
— Батька, хлопец до тебя,— сказал подошедший казак.
Вика появилась в дверях. Бесстрастно посмотрела на разгром. Сказала:
— Какой хлопец?
— Я в белой кастрюле разогрела. У вас белая — суповая?
— Трое шутовых давеч было... шубу-то когда провожали...
Сигизмунд ошалело кивнул.
— Ну?
— У тебя хлеб хоть есть, Морж? — деловито спросила Аська, карабкаясь к выходу.
— Один, малой, прибег сейчас из Астрахани: заманули их ярыги воеводины — метятся за шубу. А этот вывернулся как-то. Бьют их...
Сестры усадили Сигизмунда за стол, поставили перед ним полную тарелку борща и наказали съесть. Сами уселись напротив, принялись надзирать. При этом Аська считала своим долгом развлекать Сигизмунда рассказками.
Татарчонок плакал, вытирал грязным маленьким кулаком глаза.
— Семку и дедушку... бичишшем... Мы думали: спляшем им, поисть дадут...
— Не реви,— сказал Степан.— Позови Фрола, Иван.
— Били?— спросил Стырь татарчонка.
— Бичом. Дедушке бороду жгли...
— За шубу?
— За шубу. А Семке посулились язык срезать...
— Чайка к херам улетела, представляешь, Морж? У кошки всю рыбу сожрала и улетела. Вырвалась, падла. А мы к тебе шли — ужас, денег нет, ничего нет, у меня еще глаз подбит. Пьяных каких–то на себя всю дорогу собирала, как репей. Объяснять приходилось: супец, мол, человеку несем, его баба бросила, мы его утешать идем, так что не до блядок нам. Народ понимающий — отлипал… Мы супцом булькали, но не показывали. Сейчас люди такие — им только покажи, отберут у слабых женщин и тут же отожрут. — От темы жратвы аськина мысль причудливо скакнула к утренним визитерам. — А эти филологи под конец оказались ничего.
— А ты как же убег?
— Они мне раза два по затылку отвесили и забыли. Семку шибко мучают... Батька, выручи их, ради Христа истинного!
— Они не филологи, — подала голос сестрица.
— Вы откудова?
— Какая разница, — отмахнулась Аська. — Притомили они меня сперва, а после общие знакомые откопались, сходили за водкой, посидели по–человечески… Теоретики. Говорят, период сейчас такой. У всех. Говенная морось, говорят, сыплется. Их по деньгам кинули, а у нас под утро кто–то просто в подъезде насрал. Вот так незатейливо. Это не ты, Морж, спьяну?
— Теперь — из Казани. А были — везде. В Москве были...
— Нет, — лаконично сказал Сигизмунд, продолжая хлебать борщ.
Фрол вылез из кустов... Подошли к Степану. Фрол остановился в нескольких шагах.
— Вот и я говорю: не мог он этого сделать, он генеральный директор…
— Загостился ты там,— сказал Степан.— Аль поглянулось?
— Вы каким бизнесом занимаетесь? — вежливо спросила Вика, желая сменить тему разговора на более приятную.
— Прямо рай!— в тон Степану ответил Фрол.— Ишшо бы гостевал, да заела проклятая мошкара — житья от ее нету, от...
Аська привзвизгнула, предвкушая.
— Теперь так: бери с двадцать казаков — ив Астрахань. Вот малой покажет куды. Там псы боярские людей грызут. Отбейте.
— Тараканов морю, — ответил Сигизмунд.
— Как? Боем прямо?
— И как? — спросила Вика.
— Как хошь. Чтоб скоморохи здесь были.
— На жизнь хватает.
— Батька, дай я с ими поеду,— сказал Черноярец.
Повисло молчание. Сигизмунд будто со стороны слышал в тишине свое громкое чавканье.
— Ты здесь нужон. С богом, Фрол. Спробуй, не привези скоморохов — опять в кусты побежишь.
Аська легла на стол грудью, засматривая Сигизмунду в лицо.
— Чую.
— Ну так что, поссорились вы с ней все–таки?
— Федор, поедешь к воронежцам не ране, чем придем в Царицын...— Степан смолк, как-то странно вздохнул — со всхлипом.— Сучий ублюдок!— Вскочил.— Людей мучить?! Скорей!.. Фрол!.. Где он?!— Обезумевшими глазами искал Фрола.
— Нет.
Отряд Фрола был уже на конях.
— Точно?
— Да.
— Фрол!.. Руби их там, в гробину их!..— кричал атаман.— Кроши всех подряд! Вышибай мозга у псов!— Степана начало трясти.— Лизоблюды, твари поганые! За что невинных людей?!— С ним бывало: жгучее чувство ненависти целиком одолевало, на глазах выступали слезы; он начинал выкрикивать бессвязные, хриплые проклятия, рвал на себе одежду. Не владел собой в такие минуты. Обычно сразу куда-нибудь уходил.— Отворяй им жилы, Фрол!— Степан рванул ворот рубахи, замотал головой. Стоявшие рядом с ним отодвинулись.
— Так почему она от тебя ушла–то?
— Он уехал, батька,— сказал Иван Черноярец.— Сейчас там будут, не рви сердце.
— Пропала она, а не ушла.
Степан сморщился и скорым шагом пошел прочь.
— Думаешь, похитили?
Оставшиеся долго молчали.
— Нет.
— А вить это болесть у его,— вздохнул пожилой казак.
А может, и похитили, подумал Сигизмунд. Он не знал.
— Своими ногами ушла? — продолжала допытываться Аська.
Степан лежал в траве лицом вниз. Долго лежал так. Сел... Рядом стояли Иван и Федор. Он не слышал, как они подошли.
— Я пошел машину заводить. Пока из гаража выезжал — ба–бах, ее нет.
Степан выглядел измученным.
— Что значит ба–бах? Стреляли?
— Принеси вина, Федор,— попросил.
— Это я фигурально. Просто — нет.
Сигизмунд твердо решил не пускать взбалмошную Аську во всю эту загадочную историю. Запутает еще больше.
— Эк, перевернуло тебя!— сказал Иван, присаживаясь рядом.— Чего уж так-то? Этак — сердце лопнет когда-нибудь.
Его уклончивость не осталась для Аськи незамеченной.
— Руки-ноги отвалились — вроде жернов поднял.
— Не хочешь говорить — не надо. Я тебе так скажу: если своими ногами ушла, возможно, своими ногами и назад придет. У беременных еще и не такое бывает.
Да уж, подумал Сигизмунд. Вспомнилась вдруг неприятная встреча с беременной в тот день, когда он нашел в гараже Лантхильду.
— Я и говорю: надорвешься когда-нибудь.
— Ну ладно, Морж, — сказала Аська. — Мы пошли. За деньги спасибо. Посуду у тебя мыть уж не будем, извини.
Сигизмунд встал, проводил их. Когда закрылась дверь, в квартире стало очень тихо и пусто.
Федор принес вина. Степан приложился, долго с жадностью пил, проливая на колени. Оторвался, вздохнул... Подал чашу Ивану.
В принципе, к этой пустоте он и стремился, когда расходился с Натальей. И жил в этой пустоте, лишь изредка разбавляя ее случайными и недолговременными подругами. А теперь в квартире будто звенело. Кассету бы поставить, Мурра послушать — так разбит магнитофон.
— Пей, я успею,— сказал тот.
— Сегодня в большой загул не пускайте,— сказал Степан.— Ишшо не знаем, чего там Фрол наделает...
Сигизмунд ткнул пальцем в телевизор и плюхнулся на диван. Некоторое время бродил по каналам. Все было скучно. Засилие пошлости удручало. Шуршание памперсов не захватывало, «дэним» не привлекал. Не хотелось ни чистить зубы, ни источать ароматы Настоящего Мужчины. Ни хрена не хотелось.
Наконец набрел на академического дядю в двубортном пиджаке. Дядя бубнил про какую–то комету. Дескать, открыли в 95–м году комету. И не простую, а супер. То есть, без дураков супер, это вам не памперс–юни. И в бинокль уже эту комету видно, а скоро вовсе вырастет. Близко пройдет, но не упадет на Землю, хвост на полнеба растянет. Будет видна ночью, а если захотите — то и днем. Последним эту комету Рюрик видел, а теперь вот нам счастье привалило.
Фрол ворвался в нижний ярус угловой Крымской башни, когда там уже никого из палачей не было. Наружную охрану — двух стрельцов — казаки втолкнули с собой в башню.
Дядю сменили спортивные новости. Сигизмунд выключил ого. Нет, не ого — телевизор. Ого раньше был. Вчера.
— Живые аль нет?— спросил Фрол.
Он начал ощущать, как растет подушка времени между ним и Лантхильдой. Сперва чуть–чуть — вчера. Потом побольше — позавчера. Не успеешь оглянуться
— Живые-то живые,— простонал старик.— Никудышные только.
— месяц назад… Растянется, как хвост у кометы. На полнеба. На полжизни.
Фрол подошел ближе, вгляделся в узников.
А ведь он всерьез собирался жить с ней всю жизнь — сколько получится. Он только сейчас понял, как серьезно к ней относился.
— Как они вас!.. Мама родимая...
* * *
— Семке язык отрезали...
Из клубящегося тоскливого полусна–полубреда Сигизмунда вырвал телефонный звонок. Сигизмунд ощутил острый приступ досады: возвращаться к реальности не хотелось. Что–то было в этой реальности не так.
— Да что ты!— ахнул Фрол. Подошел к Семке, разжал окровавленный рот.— Правда.
А телефон звонил и звонил. Настырно.
В дверь с улицы заглянул казак.
Сигизмунд снял трубку. Просто чтобы звонить перестал. Машинально произнес:
— Увидали! Бегут суды от приказов.
— Алло…
— Бегите. Шевелитесь!..— велел Фрол. Подошел к стрельцам.— Вы что же это? А?
— Сигизмунд Борисович! — заверещала трубка. — Вы спите? Вы болеете? Сигизмунд Борисович!..
— А чего? Мы не били. Мы глядели только. Да подержали...
— Алло, — повторил Сигизмунд вяло.
Фрол ахнул стрельца по морде. Тот отлетел в угол.
— Вы слушаете?
— Чтоб не глядел, курва!
— Кто это звонит?
Казаки выбежали из башни, вскочили на коней. Всего их здесь было пятеро; остальные ждали снаружи. Скоморохи были уже на седлах у казаков.
— Это я, Света.
От приказных построек бежали люди. Трое передних были довольно близко.
— Какая Света?.. — начал было Сигизмунд и тут проснулся окончательно. — Светка?
— Вы спите?
Кондрат выскочил из башни последним... Глянул в сторону бегущих, потом — на Фрола.
— Да не сплю я, не сплю. Задумался. Ты что как резаная?
— Сигизмунд Борисович, нас обокрали, — выпалила трубка.
— Фрол, успею...
Сигизмунд на мгновение представил себе светящееся окно светкиной квартиры.
Фрол мгновение колебался.
— Сочувствую, — проговорил он еще более вяло.
— Да нас, нас обокрали! — надрывалась в телефоне Светка. — НАС!
— Пулей! По разу окрести, хватит.
Кондрат вернулся в башню; тотчас оттуда раздались истошные крики и два-три смачных, вязнущих удара саблей.
Сигизмунд немного подумал.
Тем временем стрельцы были совсем близко. Трое остановились, прикладываясь к ружьям.
— «Морену»? — спросил он.
— Кондрат!— позвал Фрол.
— Да, да! Приезжайте скорее!
Казаки тронули коней, чтоб не стоять на месте.
— Еду, — сказал Сигизмунд, роняя трубку.
Раздались два выстрела, потом третий.
Было одиннадцать утра. Сколько же он проспал?
Кондрат выскочил из башни, засовывая на бегу что-то в карман.
Сигизмунд был в «Морене» через час. Федор уже прибыл. Захлебываясь, Светочка принялась рассказывать. Она пришла на работу первая, открыла дверь и обнаружила… собственно, ничего она не обнаружила. Вся техника была вынесена.
— Что ты там?— зашипел Фрол.
Компьютер с бухгалтерией. Принтер — лазерный. Факс поперли, естественно. «Панасониковский» телефонный аппарат со всякими кнопками: автоповтор там, автоответчик. Сигизмундово любимое вертящееся кресло на колесиках вынесли. Обидели, блин, генерального. Две пачки бумаги для лазерных распечаток — это уже свинство — беспринципно утащили.
— Пошурудил в карманах у их...— Кондрат никак не мог попасть ногой в стремя — лошадь, не приученная к выстрелам, испугалась. Крутилась.
Светочка звонила по старому телефонному аппарату — с битым корпусом и замусоленной трубкой. Валялся в ящике стола, все руки не доходили выбросить. А тут пригодился. Воткнула и позвонила — сперва Федору, потом Сигизмунду.
— Тр!.. Стой!..— гудел Кондрат, прыгая на одной ноге.
Смежная дверь к арендаторам была заперта. Открыли. У субарендаторов было вообще пусто. Входной замок с «ихней» стороны был сломан.
Еще трое бегущих приостановились.
Сигизмунд с Федором переглянулись.
— Прыгай!— заорал Фрол.— Твою мать-то!..
— Я велел Светке ничего не касаться, — сообщил Федор. — Чтобы все хранило девственный вид.
Кондрат упал брюхом в седло. Казаки подстегнули коней... Еще три выстрела прогремели почти одновременно. Под одним из казаков конь шатнулся вбок и стал падать. Казак соскочил с него и прыгнул на ходу к Фролу.
— Дефлорированный вид, — угрюмо пошутил Сигизмунд и пошел звонить в милицию.
Вылетели через Никольские ворота... И весь отряд Фрола скрылся в улочке, что вела наискосок к берегу Волги.
Светочка хихикнула, но как–то нервно.
Дни стояли золотые. Огромное солнце выкатывалось из-за заволжской степи... И земля и вода — все вспыхивало веселым огнем. Могучая Волга дымилась туманами. Острова были еще полны жизни. Зеленоватое тягучее тепло прозрачной тенью стекало с крутых берегов на воду, плескались задумчиво волны. Но уже — там и тут — в зеленую ликующую музыку лета криком врывались чахоточные пятна осени. Все умирает на этой земле...
Менты явились через полтора часа — в лице дознавателя и еще одного. Дознаватель — коренастый мужик в черной кожаной куртке, с густыми, сросшимися на переносице бровями, — уселся за стол, вольготно разложился бумагами, начал задавать вопросы. Попросил ничего не трогать и не мельтешить, сидеть тихо. Опрашивал по одному.
Сигизмунд вяло отвечал. Происходящее воспринималось сквозь туман — слишком много за последние дни навалилось. Время от времени краем глаза ловил на себе светкин сочувствующий взгляд.
Разинская флотилия шла под парусами и на веслах вверх по Волге. Высоким правым берегом, четко вырисовываясь на небе, неторопкой рысью двигалась конница в полторы сотни лошадей.
Второй мент с Федором вышли во двор — посмотреть, как там со стороны. Когда они вернулись, Федор был очень оживлен и румян. Дознаватель мельком оторвался от бумаги, поднял голову. Второй мент кратко сказал:
Степан был на переднем струге. Лежал на спине с закрытыми глазами — дремал.
Вдруг на стругах зашумели:
— Соседи ничего не видели.
— Конные! Догоняют!..
Краем берега разинцев догоняли с полсотни каких-то конников. Шли резво.
— А как там дверь?
— К берегу!— велел Степан.
— Похоже на имитацию взлома.
Конники — те, что догоняли, и разинцы — сошлись.
В отличие от Сигизмунда, Федор так и кипел от энтузиазма. Рвался быть допрошенным.
Степан приложил ладонь ко лбу, всматривался.
Однако бойцу пришлось ждать, пока закончат беседу с генеральным.
На берегу ни с той, ни с другой стороны не выказывали воинственных намерений. В сторону стругов скакали двое конных. Спешились напротив атаманского струга, стали спускаться.
Сигизмунд поведал о субарендаторах все, что знал. Записав показания, дознаватель попросил показать договор о субаренде. Тут Сигизмунд хватился: договор находился у него дома. Предложил съездить, благо на колесах. Дознаватель не возражал. Дел хватало.
Степан выпрыгнул из струга... К нему сверху спускались десятник Ефим Скула и стрелецкий сотник.
Сигизмунд, как в дурном сне, потащился домой — за договором. Вошел в квартиру. Странным поведением озадачил даже кобеля. Непонимающе озирался вокруг. В комнате царил полнейший разгром. Стеллаж продолжал пребывать в упавшем состоянии. Чуда явлено не было, и из праха стеллаж не восставал. Чудес не бывает. Да, чудес не бывает!
— Чего?— нетерпеливо спросил Степан.
Наступая на книги, пробрался к столу. Долго шарил, не мог найти договор. Сидел на диване, глядя в потолок, двигал губами. Ему казалось — думал. Вспоминал, где этот проклятый договор может находиться.
— Провожатые,— пояснил Ефим.— Воевода отрядил полусотню до Паншина.
Да. Была протечка. После протечки бумаги перекладывали… Куда?
— Зачем?
Наконец вспомнил. Вытащил, развернул бумаги, долго вчитывался, тщась понять
— Здоров, атаман,— приветствовал сотник, смело и почему-то весело глядя на Степана.
— Здоров, коли не шутейно. Коней поразмять? Али как?..
— та бумага или не та. Вроде, та.