– Ну, здорово, старый черт. Помнишь еще меня? – сказал Феликс коню.

Мартин поднял голову. Насторожил уши. И укусил юношу. Феликс рассмеялся.

– Будем считать, помнит, – сказал он и потрепал коня по шее.

Изабель заметила, что его глаза увлажнились. «Старые лошади по-прежнему трогают его до слез. Значит, и в этом он тоже не изменился, – подумала она. – И значит, мне будет тяжело его ненавидеть».

Она снова взобралась в седло и взялась за поводья.

– Спасибо тебе, Феликс. За то, что подлатал меня, – сказала она.

Феликс так увлеченно чесал Мартина за ухом, что ответил не сразу.

– Любила, – сказал он вдруг.

– Что? – переспросила Изабель, вставляя ногу в стремя.

– Ты недавно сказала: «Я потеряла все, что было для меня важно». А хотела сказать: «Я потеряла все, что любила».

– И что с того? – настороженно переспросила Изабель. – Это что-нибудь меняет?

– Меняет. Когда-то я думал… – Он посмотрел ей прямо в глаза. – Что это относится и ко мне.

И тут вдруг маленький запас спокойствия, который Изабель растягивала изо всех сил, кончился. Да как он смеет, после того, что сделал!

– И люди еще называют меня бессердечной! Как ты можешь быть таким жестоким, Феликс? – крикнула она надтреснутым от злости голосом.

– Я? – изумился Феликс. – Но я же не…

– Нет, конечно, ты «не». С этого-то все и началось, все беды. До свидания, Феликс. До нескорого.

Изабель повернула Мартина и коснулась пятками его боков. Конь, должно быть, ощутил перемену в ее настроении и тут же пустился галопом. В считаные секунды поляна осталась позади.

Изабель уезжала, не оглянувшись.

Как и Феликс в тот день.

Глава 46

В Диком Лесу Судьба склонилась над порослью грибов на тонких высоких ножках, поднимавших призрачно-бледные шляпки к тусклому свету новорожденной луны.

И сорвала один, самый крепкий.

– Amanita virosa, истинный ангел смерти. Ужасно ядовитый гриб, Лоска, – сказала она, передавая добычу служанке. – Незаменим для чернил зеленоватых оттенков, таких как «Ревность», «Зависть» и «Злоба».

Судьба захватила с собой кое-какие чернила из палаццо, да и здесь успела приготовить свежих, но нужно было вновь заполучить карту Изабель, без которой она не могла пустить их в дело. «Да и саму Изабель неплохо было бы заполучить, – подумала она. – Как убедить ее в бесплодности сопротивления судьбе, если я так редко ее вижу?» Шанс уже дважды подстроил встречу с девчонкой. Судьба понимала, что ей надо затянуть Изабель на свою орбиту, но как?

– Хочешь приготовить чернила? Не имея карты? – донеслось вдруг из темноты.

Лоска испуганно каркнула. Судьба, которую не так легко было напугать, спокойно обернулась на голос.

– Шанс? – сказала она, вглядываясь во тьму.

Что-то ухнуло и тут же ярко, ослепительно вспыхнуло. Три пламенеющих факела вырвали из тьмы фигуры Шанса, его волшебницы и его повара.

– Нехарактерный для тебя оптимизм, – продолжал подначивать ее Шанс.

Но Судьба лишь презрительно хохотнула в ответ.

– Как там череп? Тот, что на карте Изабель? Не посветлел? – Шанс сердито взглянул на нее. – Да, вряд ли.

– Все равно я выиграю, – сказал Шанс и выставил подбородок. – Я уже помог ей вернуть один кусок сердца. Юноша любит ее, а она любит его. Любовь не раз меняла человеческие жизни.

– А я слышала, что встреча прошла не совсем по плану, – сказала Судьба, и по ее губам змеей скользнула усмешка. – И что молодые люди отнюдь не упали в объятия друг друга.

– Снова увижу этого ворона – пристрелю, – проворчал Шанс, бросая грозный взгляд на Лоску.

– Ты выиграл только сражение, не войну, – сказала Судьба презрительно. – Легко любить, когда любовь доступна. А как будет дальше, когда Изабель обнаружит, что любовь колется? Что она требует жертв? И что одной из них может стать ее жизнь?

– Смертные не рождаются сильными, они становятся такими. Станет и Изабель.

– В тебе соединилось много разного, – сказала Судьба и покачала головой. – Но беспощадности больше всего.

– А в вас – скуки, мадам, – парировал Шанс. – Вы так скучны, что, будь все по-вашему, люди каждый день ложились бы спать в восемь, выпив по стакану молока с печеньем. Разве вы не видите, что человека делает человеком только риск, только безумная радость – подбрасывать над головой золотую монетку удачи и гадать, что выпадет, орел или решка? Смертные хрупки, они обречены и слепы, как черви, но они же могут быть сильнее богов.

– Не каждый способен бросить вызов судьбе. Пить молоко и есть печенье приятнее и проще. Поэтому большинство смертных выбирают последнее. Изабель поступит так же, – заметила Судьба.

Пока они разговаривали, месяц скрылся за тучей.

– Поздно уже. Полночь миновала, – сказала Судьба. – Опасные люди рыщут по лесу в этот час, и мне с моей горничной пора возвращаться под надежный кров мадам Ле Бене.

И она накинула шаль, висевшую на сгибах рук, себе на голову. Серые глаза задержались на трех факелах в руках Шанса и его друзей. Вдруг она улыбнулась.

– Без луны так темно. Трудно найти дорогу. Не дадите ли мне один факел? – попросила она.

Шанс помешкал.

– Ай-ай-ай, – пожурила его Судьба. – Неужели ты откажешь старой женщине, которая хочет осветить себе путь?

Шанс кивнул, и волшебница протянула Судьбе свой факел.

– Доброй ночи, маркиз, – сказала та. – И спасибо.

Шанс смотрел, как она уходит, неся факел на вытянутой руке, и как следом спешит горничная. Он не видел лица Судьбы, не слышал слов, которые она сказала, уходя. А если бы услышал, то понял бы, что свалял большого дурака.

– Да, по лесам сегодня бродят опасные люди, Лоска, – говорила меж тем служанке Судьба. – Но здесь нет никого опаснее меня.

Глава 47

Пьяного качало вперед и назад так сильно, словно он плыл в лодчонке по бурному морю.

Целая бутылка вина, которую он с такой радостью высосал всего час тому назад, теперь плескалась внутри него, как трюмная вода.

В том, что случилось с ним, наверняка кто-то виноват. Иначе и быть не может. Он пока не знает кто, но, когда узнает, этот кто-то дорого заплатит.

Сегодня хозяин выгнал его с работы. За то, что он подворовывал. Тогда он взял взаймы несколько монет, купил бутылку вина, напился и поплелся домой. Жена выставила его из дома, когда узнала, что денег нет и не на что купить еды детям.

– Ступай к черту, проваливай! – кричала она ему.

Вот он и бредет один по ночной дороге, можно сказать, по тому адресу, который ему указали.

Хотя погоди-ка… что это тут? Люди? Вопят, улюлюкают. В руках комья грязи. Куда это они их швыряют?

Пьяный неровным шагом подошел ближе и увидел, куда бросают грязь. Дом – да не просто дом, а большой, красивый. Месяц снова выплыл из-за облака, пьяный увидел, что ставни в доме заперты и выглядит он нежилым.

– Что это вы затеяли? – спросил пьяный у мальчишки – нескладного коротыша с крохотными глазками и гнилыми зубами.

– Здесь живут страшные мачехины дочки, – ответил мальчишка так, словно все об этом знали. И тут же, схватив с земли камень, запустил им в дверь.

Мачехины дочки! Пьяный о них слышал. И знал их историю. «Вот нахалки, – думал он. – Какая наглость – быть злыми, когда девушки должны быть добрыми и милыми. Страшными, когда девушки должны быть хорошенькими». Это было оскорбление. Для него лично! Для всей деревни! Для всей Франции!

– Отомсти им, – шепнул кто-то у него за спиной.

Пьяный повернулся так резко, что потерял равновесие и шлепнулся лицом в грязь. Он не сразу сумел подняться, а когда все же встал на ноги, увидел, что к нему обращается добрая старушка в черном платье, с корзинкой на локте и вороном на плече. В другой руке она держала факел.

– Что вы сказали, бабушка? – переспросил он.

– Смотри: ты один, на улице, без гроша в кармане. А там – они, в тепле, в большом, удобном доме. И каждая – мегера, не хуже твоей жены. А еще стыдят тебя, наглые бабы. Отплати им за нахальство.

Мозги пьяного ворочались тяжело, осмысляя ее слова. Но вот в его подернутых кровью глазах загорелся огонек – тусклый, но опасный.

– Да. Точно, им надо отплатить. Прямо сейчас! – сказал он, вскидывая в воздух руку с вытянутым пальцем. Но палец обмяк, сложившись, сустав за суставом, а за ним повисла и вся рука. – А как?

– Ну ты ведь умный, – сказала старуха.

– Да, бабушка, я умный, точно, – согласился он. – Умнее меня не сыскать.

Старуха улыбнулась.

– Значит, сам догадаешься, – сказала она.

И сунула ему в руку факел.

Глава 48

Изабель сидела, поджав под себя ноги, на скамье у окна своей спальни и, щурясь, смотрела на серебристый серпик месяца, который играл с ней в жмурки, то прячась за тонкими, полупрозрачными облаками, то выглядывая из-за них.

Она очень устала, но лечь в постель не могла. Даже раздеваться не стала.

Опять пришли люди: кричали, улюлюкали, бросались камнями и грязью. Скоро они перестанут – когда увидят, что к двери никто не подходит, им станет скучно, и они уйдут, но до тех пор она не заснет. До тех пор она будет сидеть здесь, прислушиваться и приглядываться сквозь щелку в закрытых ставнях, следя за тем, чтобы толпа не забралась во двор или не направилась вниз, к животным.

Изабель надеялась, что Маман не проснется от шума и не расстроится. А вот за Тави можно не волноваться. В отличие от окна Изабель, которое выходило на двор и подъездную аллею, ее окно глядело в сад. Так что сестра ничего не услышит.

Изабель зевнула. Ее клонило ко сну. Еще бы, она ведь трудилась с того самого момента, как вернулась из замка Риголад, и до заката, не считая короткого перерыва на еду в середине дня.

Выскоблила полы в кухне. Выколотила пыль из половиков. Помыла окна. Подмела ступени. Прополола сад. Подрезала розы. В общем, делала все, лишь бы не думать о Феликсе, не вспоминать его добрые глаза и кривоватую улыбку. Нежные руки. Тонкую прядку волос, которая выбилась из хвоста на затылке и кудрявилась, спускаясь по шее. Подбородок, на котором пробивалась щетина. И веснушки над верхней губой.

«Перестань, – скомандовала она себе. – Сейчас же».

В этих мыслях ей виделась измена. Как можно желать человека, причинившего тебе больше боли, чем кто-либо еще за всю твою жизнь? Это все равно что выпить стакан отравы, взять в руки кобру или поднести к виску заряженный пистолет.

Она заставляла себя думать о чем-нибудь другом, но тут же начинала жалеть об этом – в голову не шло ничего, кроме утренней катастрофы. Насмешки детей из приюта звенели у нее в ушах. К ним присоединялся раздраженный визг матушки настоятельницы.

Ни на шаг не приблизилась она к потерянным кускам своего сердца, и дары Танакиль бесполезной тяжестью оттягивали карман, напоминая о ее поражении.

Но надежда стать красивой, пусть и призрачная, все же не покидала ее. Просто надо было найти другой способ получить помощь от королевы фей.

«Тави сварила джем, – думала она. – Взять бы немного и отнести старушке-затворнице… если бы я знала хоть одну. Или связать носки для солдат полковника Кафара… если бы я умела вязать. Или сварить супу для какого-нибудь больного, или беженца, или семьи бедняков с кучей детей… правда, повариха из меня никудышная».

Все так же глядя в окно, Изабель тяжело вздохнула.

– Как тебе это удавалось, Элла? Быть такой доброй? Даже со мной?

Изабель приложила усталую голову к стене. Снаружи по-прежнему доносились крик, смех, грубые слова. Она знала, что не должна спать, но ведь ничего страшного, если она просто закроет глаза? На минуточку.

Уснула Изабель мгновенно. Погружаясь в сон, она видела разное. Танакиль. Маркиза. Волшебницу, болтающуюся в петле из шелкового шнура. Обезьянку в жемчугах. Феликса.

И Эллу.

Та снова была здесь, в Мезон-Дулёр. Стояла у очага в поношенном, заплатанном платьице. Лицо и руки – в золе. Изабель была ужасно рада видеть ее, но Элла не была рада. Она металась в страхе перед очагом.

– Просыпайся, Изабель, – вдруг сказала она настойчиво. – Надо уходить.

В очаге бушевало пламя, и пока Элла говорила, оно все росло. Огненные завитки облизывали стенки очага, рвались вверх, к полке над ним. Изабель закашлялась. Стало больно дышать. Защипало глаза. Клубы едкого, густого дыма наполнили воздух. Языки пламени уже лизали стены и потолок. Комната вдруг почернела и сморщилась по краям, будто была не настоящей комнатой, а картинкой.

– Изабель, проснись!

– Я не сплю, Элла! – крикнула в ответ Изабель, отчаянно вертясь вокруг своей оси. Пламя пожирало все на своем пути. Взорвалась масляная лампа. Треснули стекла в окнах. С грозным «вуш-ш-ш» вспыхнули занавески.

– Беги, Изабель! Скорее! – кричала Элла. – Ты должна их спасти!

И тут же, прямо на глазах у испуганной Изабель, пламя поглотило ее сводную сестру.

– Элла, нет! – завизжала она так громко, что проснулась; сердце колотилось о ребра.

Она все еще чувствовала жар, слышала, как трещат в огне деревянные столы и стулья. Смотреть спросонья было трудно; глаза застилала какая-то дымка. Девушка с силой потерла их тыльной стороной ладоней.

– Все было как по-настоящему, – прошептала она.

И встала. Пол под босыми ногами был горячим. Глаза щипало. Тошнотворный страх разлился по ее нутру, когда она поняла, что это не сон туманил ее взор, а дым.

Пожар… он ей не приснился. Он настоящий. Господи боже, настоящий пожар.

Ужас придал сил Изабель, и она выбежала из комнаты.

– Маман! Тави! – крикнула она, распахивая свою дверь. – Вставайте! Бегите! Бегите! Дом горит!

Глава 49

– Изабель? – пробормотала Тави. – В чем дело? Что с… – Она не закончила фразу.

– Пожар! – кричала Изабель, выволакивая сестру из постели. – Вставай! Иди!

Выскочив из комнаты Тави, она побежала по длинному коридору к спальне матери.

– Маман! МАМАН! – завопила она, врываясь к ней.

Маман не спала. Сидя у туалетного столика, она примеряла ожерелья.

– Перестань кричать, Изабель, – отчитала она дочь. – Истинные леди так себя не ведут.

– Дом горит. Надо уходить, – сказала Изабель, хватая мать за руку.

Но Маман вырвала у нее руку:

– Я не могу показаться на людях в таком виде. Я не одета.

Изабель крепко сжала запястье матери и наполовину силком, наполовину уговорами вытащила ее из комнаты. У лестницы они встретили Тави, стоявшую с охапкой книг в руках: взгляд устремлен на плещущееся внизу пламя, на лице написан ужас.

– Не бойтесь, мы успеем, – сказала Изабель. – Смотри на дверь, Тави. Не на огонь.

Тави кивнула, словно деревянная, и следом за Изабель стала спускаться с лестницы. От жара трескались стекла. Воздух втекал в дом сквозь опустевшие рамы, отчего пламя на первом этаже разгоралось еще сильнее. Чтобы оказаться в безопасности, женщинам надо было пройти через переднюю, полную огня.

– Мы сможем. Держитесь ближе ко мне, – скомандовала Изабель.

– Я не хочу выходить! – противилась Маман. – У меня не убраны волосы!

– Когда они превратятся в золу, то будут выглядеть еще хуже! – отрезала Изабель и крепче взяла мать за руку.

Изабель продолжала спуск по извилистой лестнице, таща за собой Маман, уговаривая Тави не отставать. Когда они добрались до передней, пламя уже бушевало посередине комнаты.

– Что нам делать? – крикнула Тави.

– Бежать, – ответила Изабель. – Давай, Тави. Ты первая.

Нагнув голову, Тави опрометью кинулась к двери. Глядя, как сестра исчезает за входной дверью, Изабель с облегчением выдохнула. Теперь ее очередь. Перехватив поудобнее запястье матери, она сделала пару шагов навстречу пламени.

И тут порыв ветра проник внутрь через окно, лишенное стекол, раздул горящую занавеску, и та взметнулась им навстречу. Изабель инстинктивно вскинула руки, прикрывая лицо, и отпустила мать.

Маман не проворонила свой шанс. С диким животным криком она рванула по лестнице наверх.

– Маман, нет! – вскрикнула Изабель и побежала за ней.

Но настичь мать удалось только в комнате, где та судорожно причесывала волосы, стоя перед зеркалом. Изабель вырвала у нее щетку.

– Посмотрите на меня! – сказала она, взяв мать за обе руки и твердо глядя ей прямо в глаза. – Пожар уничтожает наш дом. Вы должны пойти со мной.

Мать вырвала у нее свои руки. Вцепилась дрожащими пальцами в волосы.

– Что мне надеть? Что, Изабель? Скажи мне! – Она подняла с полу платье, пару туфель и прижала их к груди. И вдруг кинулась к зеркалу и обеими руками потянула его с крюка. Туфли и платье упали на пол. – Нет! – вскрикнула она и схватилась за них. Выронила тяжелое зеркало. Оно повалилось вперед и прижало ее к полу.

– Прекратите, пожалуйста! – взмолилась Изабель, вытягивая ее из-под зеркала.

Но Маман не хотела с ним расставаться. Отбросив туфли и платье, она снова вцепилась в зеркало и понесла его к выходу. Дотащила до площадки, но там снова уронила. Зеркало упало стеклом вверх, и гул от его падения эхом прокатился по второму этажу. Маман села рядом с ним и заплакала.

Изабель глянула через перила вниз. Ее замутило от страха при виде того, как огонь карабкается по стене второго этажа, цепляется за нижние ступеньки лестницы.

– Маман, мы не можем взять зеркало, – сказала Изабель, чувствуя, как нарастает ее паника.

Но ее мать продолжала горестно глядеть на зеркало.

– Я не могу оставить его здесь. Я без него никто. Оно говорит мне, кто я такая.

Сердце Изабель билось все быстрее. Все внутри кричало ей «беги!», но она не побежала, а села на пол рядом с матерью.

– Маман, если вы не бросите зеркало, вы умрете.

Мать упрямо помотала головой.

– Маман, – снова начала Изабель срывающимся голосом, – если вы не оставите зеркало, я умру.

Значит ли ее смерть что-нибудь для ее матери? Изабель сомневалась. В конце концов, она не приносила матери ничего, кроме разочарований. Случалось ли когда-нибудь так, чтобы Маман не сердилась на нее, а, наоборот, была ею довольна?

Маман посмотрела на Изабель. В ледяных глубинах ее глаз что-то тяжко сдвинулось с места, так, словно по весне на реке треснул лед. Изабель заметила это и поняла, что оно происходит помимо материнской воли.

– Ты сильная. Ты такая сильная, – заговорила Маман. – Ты была еще совсем крошкой, а я уже видела это в тебе. И она пугала меня, твоя сила. Я баюкала тебя на руках и думала: «Есть ли на свете место для такой сильной девочки, как эта?»

Вдруг под ними затрещала и рухнула громадная потолочная балка. Она упала в переднюю, захватив с собой большую часть пола второго этажа. Шум был оглушительным. В воздух взметнулись тучи пыли и клубы дыма, из-за которых не стало видно ничего. Изабель закрыла голову руками и завизжала. Когда пыль стала оседать, она снова выглянула через перила и увидела внизу огромную рваную дыру, зиявшую совсем рядом с лестничным пролетом. Пламя ярилось вокруг этой черной дыры, делая ее похожей на распахнутые ворота в ад.

– Маман… прошу вас, – взмолилась она.

Но мать по-прежнему смотрела на зеркало и, казалось, совсем не слышала дочь.

От страха у Изабель подвело живот. Но тут внутри нее родилась другая эмоция, такая сильная, что задавила даже ужас. Это была ненависть. Сколько раз мать звала ее к себе в комнату, ставила перед этим самым зеркалом и смотрела на дочь поверх ее плеча? Недовольно кривилась, замечая, как платье морщится здесь и задирается там. Упрекала ее за веснушки, за кривоватую улыбку, за непослушные волосы.

И сколько раз Изабель смотрела в это самое зеркало и видела в нем неловкую, несчастную девочку?

Это зеркало и все остальные зеркала в доме украли у нее уверенность в себе, радость жизни, отвагу и силу, делая это постепенно, раз за разом. Они украли у нее душу; теперь им понадобилась и ее жизнь.

Где-то в глубине дома треснуло еще одно окно. И тут Изабель поняла, что надо делать. Она встала, вырвала зеркало у матери и с громким криком швырнула его через перила. Грохнувшись на каменный пол, зеркало разбилось на множество сверкающих кусочков.

– Нет! – только и успела вскрикнуть Маман, потянувшись к перилам. Несколько секунд она молча смотрела вниз, а потом подняла на Изабель беспомощный взгляд.

– Вставайте, Маман, – скомандовала Изабель, беря ее за руку. – Мы уходим.

И они снова стали спускаться по лестнице. Внизу обнаружилось, что большая часть пола сгорела. Осталась лишь узкая полоска вдоль одной стены, да и под ней уже пылали перекладины, неверный шаг, и они полетят в огненную бездну.

Прижимаясь к стене, Изабель провела Маман по остаткам пола к выходу. Почти у самой двери им пришлось перепрыгнуть через яму, над которой пола не осталось вовсе, и только потом они оказались на улице, где к ним кинулась плачущая Тави.

Изабель поспешила увести мать и сестру подальше от бушующего огненного ада, под сень старой липы. Там они обнялись, несмотря на обгорелые платья, обратили в сторону пожара запачканные сажей лица и стали следить за тем, как пламя грызет стены их дома, обрушивает тяжелые плиты крыши, уничтожая все, чем они владели на этом свете, все их прошлое и настоящее.

– А заодно, если повезет, – прошептала стоявшая в глубокой тени старуха в черном платье, – и будущее.

Глава 50

Утром, когда поднялось солнце, Изабель стояла под липой и смотрела на дымящиеся останки того, что еще недавно было ее домом.

Ее платье отсырело. Прядки влажных волос прилипли к коже. Утренний ливень затушил пожар, но еще до того принесший тучу ветер разметал тлеющие угли по двору так, что часть их долетела до крыши курятника и даже попала в открытое окно сеновала.

Когда это случилось, Тави открыла дверь и выгнала сонных кур со двора туда, где им не грозил пожар. Те убежали в лес, так что кур у них теперь тоже не было. Изабель успела вывести Мартина еще до того, как занялась конюшня. Сейчас он стоял с ними под липой и тряс головой, избавляясь от застрявших в гриве дождевых капель. Тави с Маман прижались друг к дружке под липой и спали, укрытые попонами, которые Изабель успела вытащить из конюшни.

Все, что было в доме, сгорело. Одежда. Мебель. Еда. Ассигнации, которые еще оставались у Маман, превратились в пепел; монеты и украшения либо расплавились в чудовищном жару, либо оказались похороненными под грудами тлеющих деревянных балок и горячих камней, так что добраться до них не было никакой возможности.

Никто из соседей не пришел на помощь. Никто не приехал поинтересоваться, живы ли они. Предложить им кров или еду. Они были совсем одни. Нищие. Всеми покинутые. И это пугало Изабель даже больше, чем пожар.

Окоченевшая под дождем, внутренне онемевшая, Изабель не знала, что они будут есть днем, где найдут кров ночью. Она не представляла, каким будет ее следующий шаг. И не видела никакого пути вперед.

Больше часа стояла она, обхватив себя руками, и молча смотрела на струйки дыма, поднимавшиеся от развалин к небу. Потом, услышав глухой стук копыт и скрип тележных колес, шагнула из-под шатра липовых ветвей посмотреть, кто это.

– Изабель, это ты? – услышала она голос. – Бог ты мой, девочка! Что здесь случилось?

Изабель увидела старого коня, запряженного в древнюю повозку, на которой высилась целая груда капустных кочанов, – все это вместе, скрипя, приближалось к ней. Правила Авара Ле Бене. Рядом с ней, с тревожным лицом, шаря вокруг блестящими глазами стервятника, сидела Тетушка.

Глава 51

– Был пожар, – тусклым голосом сказала Изабель. – Все сгорело.

Тетушка приложила к груди сморщенную руку:

– Какой ужас. Просто ужас, дитя мое!

– Что вокруг ходит, когда-нибудь да приходит, – фыркнула мадам Ле Бене.

– Как все началось? – спросила Тетушка.

– Не знаю, – ответила Изабель, прижимая ко лбу руку. – Я проснулась, а внизу все горело.

– Должно быть, искра из очага упала. Или уголек выкатился из-за решетки, – предположила Тетушка. – А где твоя мать? И сестра?

– Там. Спят, – сказала Изабель и указала под липу.

– Какой кошмар. Ты такая мокрая. И, судя по твоему виду, совсем замерзла. Тебе некуда идти?

Изабель помотала головой, потом подумала: «Может быть, маркиз сможет нас приютить. У него такой большой замок. А нам только и нужно что комната где-нибудь на чердаке. Мы могли бы…»

Тетушка побледнела. Она вскочила, напугав резким движением мадам Ле Бене и Изабель.

– Ни за что! – объявила она. – Слышать об этом не хочу. Маркиз – человек распущенный, дитя мое. Он живет с несколькими женщинами, и ни одна из них ему не жена. Нет, я не стану спокойно смотреть, как этот негодяй развращает двух молоденьких девиц!

– Но он показался мне таким…

«Милым», – хотела добавить Изабель. Но Тетушка подняла руку, призывая ее к молчанию. И повернулась к мадам Ле Бене:

– Они должны перебраться к нам, Авара. Мы их ближайшие соседи.

Авара Ле Бене чуть не поперхнулась.

– Три лишних рта, Тетушка? И это теперь, когда идет война и еды взять негде?

Изабель вспомнились бескрайние капустные поля на ферме Ле Бене. Жирные куры у них в курятнике. Ветви сливовых деревьев в саду, склонившиеся до самой земли под тяжестью плодов. Ей не очень-то нравилась идея принять милостыню от этой скупой, черствой женщины, но она знала, что выбора нет. «Пожалуйста, Тетушка, – взмолилась она мысленно. – Пожалуйста, уговорите ее».

– Да, это, конечно, обуза, – согласилась Тетушка. – Но вы ведь бескорыстная женщина, Авара. И всегда ставите чужое благо выше своего.

Мадам Ле Бене яростно закивала головой – так всегда поступают люди, получая нежданную похвалу или что-нибудь еще незаслуженно приятное.

– Вы правы. Слишком уж я добра. Доброта меня и погубит.

– Но посмотрите на это с другой стороны: в хозяйстве прибавится не только ртов, но и рабочих рук, причем руки эти принадлежат отчаянно нуждающимся людям, – сказала Тетушка. – Все работники ушли в армию. Остался один Гуго, да и то потому, что у него плохие глаза. Вся ваша капуста сгниет в поле, если некому будет возить ее на рынок.

Авара окинула Изабель внимательным взглядом с головы до пят. Прищурилась, поковыряла в зубах ногтем большого пальца.

– Ладно, – объявила она наконец. – Перебирайся с сестрой и матерью ко мне на ферму, а я буду вас кормить, если… – она подняла палец, – если ты обещаешь, что будешь как следует работать.

От радости Изабель едва не заплакала. Скоро они смогут обсушиться. Обогреться у жарко горящего очага. Может быть, им даже нальют по миске горячего супа.

– Мы будем очень стараться, мадам, я вам обещаю, – сказала она. – Я, Тави, Маман, Мартин… все мы.

Мадам Ле Бене покачала головой:

– Нет, вот уж нет. На лошадь мое приглашение не распространяется.

Изабель смотрела молящим взглядом то на мадам Ле Бене, то на Тетушку.

– Но я не могу его здесь бросить, – сказала она. – Он же старенький. Ему нужен овес. И сон в сухой конюшне.

– Вот видите, Тетушка? Меня уже шантажируют, – сказала мадам Ле Бене, вскинув руку в сторону Изабель.

– Вряд ли это животное так уж много ест, – успокоила ее Тетушка. – И потом, он тоже будет работать.

Мадам смягчилась.

– Наверное, вы правы, – сказала она и показала на свою лошадь. – Луи-то уже последние дни дохаживает в упряжке.

«Потому что ты заморила его работой, – подумала Изабель, с сочувствием глядя на бедную костлявую клячу. – Вот и нас так же заморишь». Мысль об этом словно придавила ее.

– Значит, решено, – объявила Тетушка с довольной улыбкой.

– Отправляйтесь на ферму, – сказала мадам Ле Бене. – Найдите там Гуго. Он режет капусту. Пусть покажет вам, что делать. – Она ударила поводьями по тощему крупу Луи. – А мы с Тетушкой повезем этот воз на рынок.

– Спасибо, мадам, – сказала Изабель вслед отъезжающей повозке. – Спасибо, что нашли для нас уголок в вашем доме.

Мадам Ле Бене фыркнула.

– В доме? – крикнула она через плечо. – Кто тут хоть слово сказал о доме? Вы втроем будете спать на сеновале и еще радоваться!

Глава 52

Судьба угрюмо глядела на стол перед собой. На нем стояла треснувшая кружка, где остывала крохотная порция жидкого кофе. Рядом лежала черствая хлебная горбушка, которую, видимо, надо было макать в этот кофе. Крошечный сливочник робко жался в тени кружки. И никакого сахара. Или печенья. Не говоря уже о теплых, пышных бриошах.

– Похоже, я переборщила с «Малодушием», создавая карту Авары Ле Бене, – сказала она себе и побарабанила по столу пальцами.

«Малодушие» – черного цвета чернила с оттенком пыли – действовали по-разному. В небольших количествах они лишь сообщали душе толику скупости, в изрядных могли сократить и саму душу. Они же подавляли художественные наклонности, но и тут следовало соблюдать осторожность: лишняя капля могла привести к далеко идущим последствиям.

Судьба закрыла глаза и представила себе полупрозрачную фарфоровую чашечку, над которой встает ароматный парок от горячего эспрессо, сваренного из маслянистых коричневых бобов. А рядом – тарелочку рассыпчатого анисового печенья. И бархатное кресло, в которое она могла бы опустить свои старые кости.

Но ничего, скоро она покинет Сен-Мишель. Дело движется. Пьяный дурак сжег по ее подсказке Мезон-Дулёр, и Изабель с семьей осталась без крова. Они нашли приют на ферме Ле Бене, а это значит, что теперь Судьба контролирует девчонку. И Шанс уже не возьмет над ней верх.

Она поднялась, подошла к старой каменной раковине и выплеснула в нее кофе. Сполоснула чашку, вытерла ее и вышла из кухни. Авара и Гуго были уже в поле; Изабель, Тави и их мать – тоже.

Пока Судьба любовалась поздними цветками на растрепанном плетистом розовом кусте, ветви которого ползли по стене дома, на крышу над ней опустилась Лоска.

Старая карга ухмыльнулась: она была рада видеть свою проворную любимицу.

– Ну, где ты была? Нанизывала на острый клюв толстых полевых мышей? Хватала слетков из гнезд? Или выковыривала глаза падали?

Лоска встряхнула перьями и закаркала с еле сдерживаемым восторгом. Старуха восхищенно слушала.

– В двухстах милях к западу отсюда? Фолькмар движется быстро; это хорошо. Чем раньше мы покончим с этим делом, тем лучше.

Лоска покивала головой. И затарахтела снова.

Судьба засмеялась:

– Это уже вторая хорошая новость! Лошадь у вдовы, говоришь? И конюшня разваливается? – Птица покивала. – Наверное, у нее совсем нет денег. Пара монет все решит. Сама я не могу этим заняться, слишком много крови, но я знаю человека, который такое делает. Ты хорошо поработала, девочка! Шанс нашел один кусок сердца Изабель – мальчишку – и сунул прямо ей под нос, но второй кусок – коня – он не отыщет. А если она не найдет все три, то не видать ей помощи от Танакиль.

И старуха опустила руку в карман юбки.

– На, держи! – сказала она, выудив оттуда долгоногого паука и подбросив его в воздух. Лоска с жадностью поймала его клювом в полете.

Судьба направилась к амбару. Надо попросить Гуго запрячь повозку, поехать в город и устроить дело с этим конем. Она была довольна: пройдет несколько дней, в крайнем случае пара недель, и она развяжется с этим.

Фолькмар был уже рядом.

А она рассчитывала убраться из этих мест до его прихода.

Глава 53

Изабель выпрямилась – лицом к солнцу – и потянулась, разминая затекшую спину.

Ее покрытые мозолями ладони были такими же грязными, как башмаки. Руки стали бронзовыми от солнца, на носу и на щеках прибавилось веснушек, несмотря на старую соломенную шляпку, которую Изабель все время носила в поле. Длинную юбку она подобрала и завязала узлом выше колен, чтобы та не волочилась за ней по земле.

– Изабель, Октавия, в порядке ли мои волосы? Что, если графиня или герцогиня нанесут нам визит? – с тревогой спросила Маман.

– О, непременно, Маман. Все ведь знают, что капустные грядки – излюбленное место прогулок знати, – съязвила Тави.

– Ваша прическа очаровательна, Маман. А теперь, пожалуйста, возьмите ножик и срежьте пару кочанов, – сказала Изабель, бросая на сестру убийственный взгляд.

Тут она заметила, что Тави, которая была через ряд от нее и при этом отстала на несколько шагов, подозрительно низко склонилась над капустой и чересчур внимательно вглядывается в кочан.

«Не может быть, чтобы обыкновенный овощ вызывал такой интерес», – подумала Изабель.

– Тави, что ты там делаешь? – спросила она и перескочила на междурядье сестры.

– Ничего! – тут же отозвалась Тави. – Просто стебель режу.

Но она лгала. Расплющив большой капустный лист так, что он стал плоским, как лист бумаги, Тави острым камешком царапала на нем уравнения.

– Ах вот почему ты так от меня отстала! – напустилась на нее Изабель.

Тави уныло опустила голову.

– Прости меня, Из, – сказала она. – Ничего не могу с собой поделать. Мне так скучно, хоть плачь.

– Скука лучше смерти, а мы точно умрем с голоду, если опять не успеем загрузить доверху телегу. Тогда нас не покормят, – продолжала ворчать Изабель.

Мадам Ле Бене заявила, что они втроем должны каждый день заполнять капустой большую телегу, иначе не видать им ужина.

– Прости меня, – снова сказала Тави.

Вид у нее был такой несчастный, что Изабель невольно смягчилась:

– Мы-то с тобой если и поголодаем, так ничего, а вот Маман надо есть. Ей и так стало хуже.

Обе девушки устремили тревожные взгляды на мать. Сидя прямо на земле, она старательно приглаживала волосы, расправляла рваное платье – то самое, шелковое, которое было на ней в ночь пожара, – и вела оживленную беседу с капустными кочанами. Щеки ее совсем провалились. Глаза стали безжизненными и тусклыми. Седины в волосах с каждым днем прибавлялось.

С тех пор как они поселились на ферме, она все глубже погружалась в прошлое. Та ясность сознания, которую она испытала во время пожара в Мезон-Дулёр, больше не возвращалась к ней. Изабель считала, что причиной всему – травма от потери имущества и та тяжелая жизнь, которую они теперь вели. Но и она понимала, что дело еще и в другом: в том, что Маман не выполнила основного предназначения матери, не выдала благополучно замуж своих дочерей – именно эта неудача свела ее с ума.

В первую ночь на сеновале Изабель проснулась, решив, что по ее щеке пробежала мышь, но это оказалась Маман. Она сидела рядом с ней на сене и убирала волосы с лица дочери.

– Что с вами будет? – шептала она. – Бедные, бедные мои девочки. Ваша жизнь кончилась, не успев начаться. Подумать только, вы – работницы на ферме, с грязными руками, в оборванных платьях. Кому вы теперь нужны такие?

– Ложитесь спать, Маман, – зашептала Изабель испуганно.

Мать, когда-то внушавшая ей такой страх, таяла прямо у нее на глазах. Жить с ней не всегда было просто. Приходилось бороться с ее вечным неодобрением. Терпеть ее гнев. Подлаживаться под ее строгие правила. Но, как бы то ни было, Маман всегда умудрялась оплачивать все их счета. Дважды овдовев, она все же сохранила себе и своим детям и крышу над головой, и хлеб на столе. Теперь, впервые в жизни, эта обязанность легла на плечи Изабель. Иногда Тави помогала ей, иногда нет. И это оказалось непросто.

На ферму Ле Бене они перебрались неделю тому назад, после того, как вытащили из разрушенного амбара все, что пощадил пожар, – лошадиные попоны, два деревянных стула, два седла и уздечки. Каким-то чудом уцелела повозка, но им пришлось помучиться, прежде чем они сумели извлечь ее из-под обломков крыши. Погрузив на повозку вещи, они запрягли Мартина и тронулись к Ле Бене. Когда они прибыли, мадам и Тетушка уже вернулись с рынка. Мадам тут же заставила их работать.

Теперь они знали, как резать капусту, копать картошку и морковь, кормить свиней и доить коров.

Правда, с животными у Тави получалось еще хуже, чем с капустой, и мадам приставила ее к сыродельне. Теперь ей приходилось длинной деревянной ложкой ворочать скисающее молоко в больших деревянных кадках, а потом укладывать створожившуюся массу в формы, где та вылеживалась в сыр. Это была единственная работа, которую Тави выполняла с энтузиазмом: превращения, которые претерпевало молоко, вызывали у нее острый интерес.

Дни на ферме были тягучими и трудными. Скудная еда, никакого комфорта. Спали они на сене, подстелив под себя лошадиные попоны, ими же и укрывались. Мылись раз в неделю.

Криво улыбнувшись, Изабель вспомнила, как под конец первого дня она спросила у мадам, где на ферме можно помыться.

– Как – где? – переспросила та. – В пруду для уток.

Изабель подумала, что хозяйка шутит.

– В пруду для уток? – повторила она.

– А ты чего ждала: медной ванны с кипятком и махрового полотенца? – с усмешкой ответила мадам.

Изабель пошла к пруду. Ладони у нее были в пузырях. Грязь забилась под ногти. Все мышцы ломило. От нее несло дымом, потом и скисшим молоком. Платье так загрязнилось и пропотело, что стояло колом.

Берег пруда был открыт всем взглядам, а Изабель была слишком скромна, чтобы раздеваться у всех на виду, и поэтому скинула туфли, стянула чулки, переложила косточку, скорлупку и стручок из кармана юбки в одну из туфель и, как была, одетая, вошла в воду. Потом, на сеновале, она снимет мокрое платье и развесит его сушиться на ночь. А сорочка высохнет прямо на ней, пока она будет спать. Переодеться было не во что. Все ее платья, шелковые и атласные, так тщательно подобранные Маман, чтобы привлечь ухажеров, превратились в пепел.

Пруд питался водой из родника и был таким холодным, что у Изабель перехватило дыхание, когда она ступила в него, но зато ледяная вода скоро притупила ломоту в теле и боль в натертых до мозолей руках. Она сняла с головы грязную ленту, расплела косу, опустила голову под воду и стала ожесточенно тереть ногтями кожу на макушке. Когда она вынырнула, мимо как раз проходила мадам.

– Что, отвернулась от тебя удача? – насмешливо спросила она, оглядев мокрую Изабель с головы до ног. – Видела бы тебя сейчас твоя сводная сестра. Вот она посмеялась бы – от души.

– Нет, вряд ли, – ответила Изабель, выжимая мокрые волосы.

– Еще как посмеялась бы!

Изабель покачала головой:

– Я на ее месте посмеялась бы. А Элла? Да ни за что. В этом была ее сила. И моя слабость.