Тацит — крупнейший из римских историков и один из самых выдаю­щихся античных историков вообще. Правда, его нельзя поставить на один уровень с Фукидидом и Полибием. В нем нет объективности великих греческих историков; он не обладает даром вскрывать основные причи­ны исторических событий; у него, в сущности, нет никакой общей исто­рической концепции. Тацит прежде всего художник. В этом смысле он типичный представитель античной историографии, которая, за очень немногими исключениями, была не столько наукой, сколько литерату­рой. Он большой психолог Если и можно говорить о какой-нибудь «ме­тодологической» концепции Тацита, то таковой был психологический индивидуализм: личность с ее психическим складом является главной движущей силой истории. И Тацит всю силу своего огромного художе­ственного таланта направил на изображение этих исторических лич­ностей.

В своих главных произведениях римский историк дал потрясающую по своему драматизму картину перерождения принципата Августа в крова­вую тиранию его преемников. Написанная сжатым и необычайно вырази­тельным языком, изобилующая яркими образами, эта картина оказала ре­шающее влияние на все дальнейшее развитие историографии, посвящен­ной I в. Империи. Образы, созданные Тацитом, стали каноническими и в мировой науке, и в мировом искусстве. Все попытки исправить Тацита, дать принципиально иную трактовку фигурам и деятельности первых рим­ских императоров до сих пор были безуспешны.

В какой степени картина, нарисованная Тацитом, соответствует дей­ствительности? Если говорить о фактах, то упрекнуть историка в их со­знательной фальсификации мы не можем. Он прекрасно понимает, что пер­вый долг историка состоит в добросовестном и тщательном установлении фактической стороны дела в интересах объективной истины, Тацит широ­ко использовал всю основную литературу конца Республики и начала Им­перии — исторические труды, мемуары, памфлеты, речи и т. п. Ему, не­сомненно, были доступны важнейшие официальные документы. Наконец, он сам принадлежал к высшей имперской бюрократии, был в курсе всей текущей политики и обладал необходимыми для историка знаниями в об­ласти государственных и военных вопросов.

Действительно, там, где мы можем проверить Тацита показаниями па­раллельных литературных источников (Плутарха, Кассия Диона, Светония и др.) или документальным материалом, мы не в состоянии сделать ему ни одного сколько-нибудь серьезного упрека в искажении фактов.

Иное дело — их группировка и освещение. Тацит по своим политиче­ским взглядам был сторонником аристократической республики. Его сим­патии к этой форме правления не становились меньше от того, что он по­нимал историческую неизбежность наступления монархии. Тацит не хо­чет примириться с падением Республики. В особенности ему ненавистна та деспотическая форма, в которой выступила монархия при преемниках Августа. Отсюда вытекает предвзятость историка в изображении правле­ния императоров первых двух династий. Он не искажает фактов, он толь­ко односторонне подбирает и группирует их. Произвол, кровавые наси­лия, утонченный разврат выдвигаются на первое место, тогда как положи­тельная деятельность императоров искусно остается в тени. К этому присоединяется пафос моралиста, подвергающего суровому обличению порок, и талант первоклассного художника, ищущего драматические кон­трасты и коллизии.

Благодаря сочетанию всех этих моментов в творчестве Тацита его изоб­ражение деятельности Тиберия, Гая Цезаря (Калигулы), Клавдия, Нерона и Домициана нуждается в существенных поправках. Уже априори кажется невероятным, что римское государство могло в течение многих лет суще­ствовать под властью безумцев. С другой стороны, этому противоречат факты (часто сообщаемые тем же Тацитом), говорящие о многих разум­ных мероприятиях тех людей, место которым было только в больнице. Как это могло случиться? Очевидно, великий римский историк был край­не субъективен.

Но, как было указано выше, «исправить» Тацита не легко. В частности, еще и потому, что второй основной источник по истории I в., биографии Светония, рисуют, в сущности, ту же картину безумных преступлений и кровавого разврата императоров. Мотивы Светония совершенно иные. Если Тацит, рисуя эволюцию единодержавия Августа в сторону деспотизма, вы­ражал взгляды республиканской оппозиции, то Светоний вовсе не зада­вался такими высокими целями. Автор «О жизни двенадцати цезарей» — прежде всего занимательный рассказчик. Политическая сторона дела его совершенно не интересует. Империю он приемлет целиком, и биографии ее носителей для него — только цепь занимательных рассказов и анекдо­тов. Чем острее были эти анекдоты, тем больше они нравились публике. Отсюда пристрастие Светония к грязным порнографическим деталям, к болезненной извращенности, к кровавым эксцессам. Правда, наряду с этим он сообщает и много ценного материала, но дать какое-нибудь новое осве­щение и новую оценку эпохе он не в состоянии.

Третий литературный источник — Кассий Дион — не оригинален, чер­пая свою информацию главным образом у Тацита и Светония.

То же самое приходится сказать о большинстве второстепенных пи­сателей позднеимператорской эпохи, о которых мы упоминали в I ч.: Евтропии, Аврелии Викторе и Орозии. Некоторым исключением является Гай Веллей Патеркул. Он служил офицером при Тиберии и в последней части своего произведения подробно останавливается на правлении это­го государя. Его изложение отличается здесь панегирическим тоном и с этой точки зрения могло бы служить противовесом традиции, идущей от Тацита, если бы Веллей не впадал в другую крайность. Эта придворная лесть по отношению к Тиберию выступает еще яснее у Валерия Мак­сима.

Много ценных данных по истории Ранней империи мы находим у ев­рейского писателя Флавия Иосифа (37 — около 100). Ему принадлежат четыре дошедших до нас произведения, написанные на греческом языке: «Иудейская война» (в 7 книгах), «Иудейская древняя история» (в 20 кни­гах), «Против Апиона» и «Автобиография». Наибольший интерес для ис­тории Рима представляет «Иудейская война», содержащая описание вос­стания в Иудее 66—70 гг. На протяжении большей части восстания Иосиф играл в нем ведущую роль и поэтому обладал очень полной информацией. Правда, его проримская позиция и стремление изобразить свои собствен­ные действия в наиболее выгодном освещении вносят значительный эле­мент субъективизма. Но за исключением этого момента «Иудейская вой­на» является первоклассным источником. И в других произведениях Иоси­фа содержится много ценных указаний на римские отношения.

Из римских писателей неисториков большой интерес для истории Ран­ней империи представляют произведения Плиния Младшего, друга Таци­та. Гай Плиний Цецилий Секунд Младший (62—114) был племянником и приемным сыном знаменитого ученого Плиния Старшего, погибшего при извержении Везувия 24 августа 79 г. н. э. При императоре Траяне Плиний Младший пользовался большим влиянием и занимал ряд крупных постов: в 100 г. был консулом, в 111—113 гг. управлял провинцией Вифинией и Понтом. От него сохранилась переписка с друзьями и с императором Траяном — ценнейший памятник эпохи. Панегирик Траяну представляет го­раздо меньше интереса, являясь только образчиком льстивой придворной литературы.

Научные и научно-технические произведения Ранней империи дают не только богатейший материал по истории римской науки и техники, но по­путно сообщают много интересных данных и по общей истории. Среди них необходимо отметить сочинения Витрувия «Об архитектуре» (эпоха Августа), Плиния Старшего — «Естественная история», Фронтина — «О водопроводах»[344]. Аграрные отношения и сельскохозяйственная техни­ка I в. н. э. нашли прекрасное отражение в произведении Колумеллы[345]«О сельском хозяйстве».

Многочисленные писания Сенеки на морально-философские темы так­же дают богатый материал для характеристики эпохи. Еще в большей сте­пени это нужно сказать о художественной литературе эпохи Августа и его преемников. В произведениях Горация, Овидия, Петрония, Лукана, Марциала, Ювенала и многих других хорошо отразились быт, нравы, мораль­ные и политические взгляды различных слоев римского общества.

Таким образом, I в. Империи в целом неплохо представлен в литера­турных источниках. Гораздо хуже в этом отношении обстоит дело со II и III вв. Здесь основным источником служит большой сборник биографий императоров от Адриана до Нумериана (117—284 гг.), известный под на­званием «Scriptores Historiae Augustae» («Писатели истории Августов»). Отдельные биографии принадлежат различным авторам. Таких авторов в сборнике указано шесть: Элий Спартиан, Юлий Капитолий, Вулкаций Галликан, Элий Лампридий, Требеллий Поллион и Флавий Вописк. О них мы из других источников ничего не знаем. Отсюда возникло предположение, что эти лица являются вымышленными и что весь сборник — не что иное, как грандиозная фальсификация. Вообще, относительно «Scriptores Historiae Augustae» в науке существует много гипотез. Вероятнее всего, сборник был составлен в начале IV в. при Диоклециане и Константине неизвестными авторами, но в конце IV в. переработан.

Независимо от своего происхождения сборник — весьма низкого каче­ства (несколько лучше первые биографии до Каракаллы). У его авторов нет никакого исторического чутья: важные факты тонут в массе невообра­зимого вздора и ужасающих пустяков. Еще хуже то, что в биографиях при­водятся заведомо ложные факты; в частности, почти все документы (на­пример, письма императоров) фальшивые.

К счастью, для II и III вв. мы обладаем некоторыми другими литератур­ными источниками, которые хотя бы частично могут компенсировать убо­жество «Scriptores». Из них на первом месте нужно поставить произведе­ние Геродиана, сирийца по происхождению (около 170 — около 240), под названием «Восемь книг истории от смерти божественного (divi) Мар­ка». Оно написано по-гречески, охватывает период от смерти М. Аврелия (180 г.) до смерти Максимина (238 г.). Хотя Геродиан риторичен и поверх­ностен, но иногда он сообщает ценные сведения.

В IV в. жил последний крупный римский историк — Аммиан Марцеллин, уроженец Антиохии на Оронте (родился около 330 г.). Он был импе­раторским чиновником, был близок к императору Юлиану и принимал уча­стие в его походах. Аммиану принадлежит большая «История» в 31 книге, охватывающая период от императора Нервы до смерти императора Валента (96—378). Уцелело от нее только 18 последних книг (с 14 по 31), охватывающих 352—378 гг. Аммиан трезв, объективен и пользовался хо­рошими источниками. Большое значение имеет то обстоятельство, что он прекрасно знал военное дело. Значительный интерес представляют его многочисленные экскурсы географического и этнографического характе­ра, тем более ценные, что с некоторыми странами автор ознакомился пу­тем личных наблюдений. Однако язык Аммиана очень труден: он вычурен и напыщен до того, что иногда его невозможно понять.

Из второстепенных историков IV—V вв., кроме указанных выше (Евтропия, Аврелия Виктора, Орозия и др.), нужно отметить Зосима, писателя конца V в. Этот ярый противник христианства написал на греческом язы­ке «Новую историю» в 6 книгах, почти целиком сохранившуюся. В ней он кратко сообщает о событиях с эпохи Августа до конца IV в. Более подроб­но излагается история с 395 по 410 г. (5—6-я книги). Достоинством Зоси­ма является полная свобода от риторических прикрас.

Вместе с распространением христианства и упадком исторической мыс­ли античности, начиная с III в., появляется и получает широкое распро­странение особый тип исторических сочинений. Это всемирные хроники, содержащие краткие обзоры событий всеобщей истории, начиная с «со­творения мира» и кончая чаще всего временем, в котором жил автор. Ли­шенные всякого самостоятельного научного значения, такие хроники, од­нако, иногда содержат указания на неизвестные нам факты, поскольку они пользовались недошедшими до нас источниками.

Среди позднеантичных хронистов на первое место нужно поставить Секста Юлия Африкана, пресвитера в Александрии, жившего в III в. Ему принадлежит хронологический обзор в 5 книгах событий всемирной истории от «сотворения мира» до 221 г. Хроника Юлия до нас почти не дошла, но она послужила главным источником и образцом для хрони­ки Евсевия, епископа Кесарийского (около 260—340), так называемого хронографа 354 г., и для большинства византийских хроник: Иоан­на Малалы (VII в.), Георгия Амартола (IX в.), Георгия Синкела (начало IX в.) и др.

Христианская и антихристианская литература Поздней империи дает материал не только по истории религии, но и по общей истории.

Из христианских писателей нужно упомянуть того же Евсевия Кеса­рийского, написавшего, кроме хроники, «Церковную историю» в 10 кни­гах; ритора Лактанция (начало iV в.), «отцов церкви» Оригена (II в.), Тертуллиана (II—III вв.), Иеронима (IV—V вв.) и др.

Многочисленная антихристианская литература, разумеется, сохрани­лась хуже, и часто скудные сведения о ней мы черпаем только из цитат ее противников — апологетов христианства. Среди этой литературы выда­ются сочинения Цельса (II в.), Порфирия (III в.), императора Юлиана От­ступника (IV в.) и ритора Либания (iV в.).

Научная литература II в. представлена знаменитой «Системой астро­номии» александрийца Клавдия Птолемея, которая является ярким сим­птомом начавшегося упадка научной мысли, и многочисленными меди­цинскими работами Клавдия Галена, придворного врача императора Коммода.

Философия последних столетий Империи все более теряет научный дух и превращается в этику и религию. «К себе самому» Марка Аврелия слу­жит классическим образцом позднего стоицизма и прекрасным памятни­ком общественных настроений второй половины II в. Сочинения неопла­тоников (Плотина, Порфирия, Ямвлиха и др.) также могут быть использо­ваны как исторический источник, выходящий за рамки истории религии и религиозной философии III—IV вв.

Богатая юридическая литература позднеимператорского периода пред­ставлена немногими сохранившимися произведениями и многочисленны­ми фрагментами великих юристов II—III вв.: Гая («Институции» — учеб­ник права), Папиниана, Домиция Ульпиана, Юлия Павла и др. О законода­тельных сборниках императорского периода будет сказано ниже.

Художественная литература поздней империи была верным зеркалом общественных отношений своей эпохи. Сатиры Лукиана, этого, по выра­жению Энгельса, «Вольтера классической древности» (Соч., т. 22, с. 469), и философский роман Апулея «Золотой осел» дают богатейший материал по II в. У поэта Авзония мы найдем множество интересных фактов по куль­турной истории Галлии IV в. Такое же значение для Галлии V в. имеют письма и стихотворения Сидония Аполлинария. Произведения талантли­вого поэта александрийца Клавдиана (конец IV в.) содержат богатый ма­териал и по общей истории его времени.

Первоисточники

Полное собрание сочинений. Том 2

Таковы литературные, в широком смысле этого слова, источники по истории Империи. Обратимся теперь к документальному материалу, т. е. к первоисточникам. По сравнению с республиканским периодом, этот ма­териал представлен гораздо богаче.

Отрочество. Юность

Законодательные сборники византийских императоров Феодосия II (пер­вая половина V в.) и Юстиниана (первая половина VI в.) представляют сводки ценнейшего юридического материала императорского периода.



Огромное большинство надписей (латинских и греческих), этой основ­ной категории первоисточников для римской истории, дошло как раз от императорской эпохи. Сюда относятся такие надписи, как знаменитый «Monumentum Ancyranum», императорские законы, эдикты, декреты, рес­крипты, письма, военные дипломы (указы об отставке), постановления се­ната, надписи муниципиев, коллегий и множество надписей частных лиц (на надгробных памятниках, зданиях, вещах и т. д.).

Государственное издательство

Важный документальный материал можно найти и на египетских папи­русах императорской эпохи. Например, на папирусе (правда, в сильно ис­порченном виде) дошел до нас знаменитый эдикт императора Каракаллы 212 г. (constitutio Antoniniana) о даровании прав гражданства всем свобод­ным жителям Империи.

«Художественная литература»

Москва — 1935

К римским монетам полностью применимо то, что выше было сказано о количественном распределении надписей: от императорской эпохи их до­шло неизмеримо больше, чем от республиканской. Монеты являются весь­ма важным первоисточником. Они помогают нам определять направление и характер экономических связей. С их помощью мы устанавливаем имена и титулатуру отдельных императоров или узурпаторов императорской влас­ти, а также их наружность. Для так называемой иконографии император­ской эпохи монеты служат важнейшим источником. Наконец, характер че­кана монет и процентное содержание в них благородных металлов дают воз­можность делать выводы об общем состоянии экономики, техники и культуры в ту эпоху, к которой принадлежит данная группа монет.



Многочисленные вещественные памятники императорской эпохи до­полняют письменные источники, а в некоторых случаях служат единствен­ным источником нашей информации о целых крупных разделах культур­ной истории. Раскопки Помпей дали неоценимый материал, характеризу­ющий жизнь небольшого италийского города во второй половине I в. н. э. На колоннах Траяна и М. Аврелия, до сих пор стоящих в Риме, изображе­ны сцены, прекрасно иллюстрирующие военное дело римлян II в. Раскоп­ки в римских провинциях — Африке, Галлии, Германии, Сицилии, Малой Азии и др. — вскрывают последний расцвет и надвигающееся крушение римской системы во II—III вв.

Электронное издание осуществлено компаниями ABBYY и WEXLER в рамках краудсорсингового проекта «Весь Толстой в один клик»

Одним из важнейших документальных памятников эпохи Империи является знаменитый «Monumentum Ancyranum» — «Анкирский памятник», с которого, собственно, и начинается документальная тра­диция Империи. Эта большая надпись, известная еще и под названи­ем «Деяния божественного Августа» (Res gestae divi Augusti), пред­ставляет собой автобиографическое сочинение императора Октави­ана Августа, составленное на склоне лет в 14 г. н.э. (Светоний, Ав­густ, 101, 4). Ценность этого памятника заключается не только в ис­торических сведениях о принципате Августа, но и в том, что «Дея­ния» — это своеобразная идеологическая программа принципата. Август не фальсифицирует факты, но часто прибегает к умолчани­ям, недомолвкам, искусной группировке материала, так что создает­ся образ идеального правителя. После смерти Августа надпись с тек­стом «Деяний» выгравировали на бронзе и выставили у его мавзо­лея в Риме. Август был обожествлен, и культ его распространился по всем римским провинциям. На стенах храмов, воздвигнутых в честь нового бога и богини Ромы, поместили текст «Деяний» в под­линнике и в греческом переводе.

Организаторы проекта:

Интересна история находки этого памятника. Впервые в 1555 г. Ген­рих Дорншвамм, один из членов посольства к турецкому султану от императора Фердинанда II, заметил на стенах храма Ромы и Августа на территории бывшего города Анкиры текст «Деяний». «Эта над­пись, — пишет Е. В. Федорова, — представляет собой билингву, со­держащую латинский подлинник и его греческий перевод; латинский текст размещен на двух внутренних стенах пронаоса храма. По месту находки эта надпись получила название Monumentum Ancyranum... Больших эпиграфических трудностей эта надпись не представляет, так как письмо ее достаточно отчетливо и понятно, а сокращений в тексте почти нет. В XIX в. тоже в Турции (на месте древней Аполлонии в Писидии) нашли фрагменты еще одной копии, но только с греческим текстом... В период с 1914 до 1924 г. также в Турции (на месте древ­ней Антиохии в Писидии) обнаружили остатки третьей копии, на этот раз только с латинским текстом» (Федорова Е. В. Введение в латин­скую эпиграфику. М., 1982. С. 129). Таким образом, комбинация всех трех копий позволяет восстановить надпись практически без лакун.

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

ГЛАВА II ПРИНЦИПАТ АВГУСТА

Компания ABBYY



После окончания гражданской войны перед Октавианом стояла прежде всего задача оформления собственной власти. В январе 27 г. до н. э. он сложил с себя все полномочия триумвира, но взамен получил высший империй (imperium maius), ко­торый позволял ему осуществлять контроль за деятельностью всех должностных лиц государства, быть верховным полководцем, издавать эдикты и декреты. Важ­нейшим дополнением к империю была трибунская власть (tribunicia potestas), ко­торой Октавиан обладал с 36 г. до н. э. вплоть до своей смерти. В 27 г. до н. э. Октавиан получил почетный титул Август (священный). Идеологической основой внутренней политики Октавиана Августа были консервативные традиции эпохи Республики: нравы предков, служение государству. Главное внимание было уделе­но Италии и собственно Риму. Благодаря Августу Рим впервые получил стройное городское деление на районы, четко налаженную систему управления городом. При Августе армия окончательно становится на профессиональные рельсы, общее чис­ло солдат достигало 300 тыс. человек, легионы были размещены на границах дер­жавы. Сильная армия позволила Августу проводить активную внешнюю политику, были присоединены новые территории: Норик, Реция, Иллирия, Мезия. Границей Римской империи в Европе стали Рейн и Дунай. Однако попытка завоевания Гер­мании закончилась тяжелым поражением римской армии в Тевтобургском лесу (9 г. н. э.).

Подготовлено на основе электронной копии 2-го тома Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной Российской государственной библиотекой

30 г. до н. э. — начало единоличного правления Октавиана.



27 г. — сложение Октавианом триумвирских полномочий и пожалование ему титула Август.

Электронное издание 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого доступно на портале www.tolstoy.ru

23 г. — наделение Августа высшим империем.



6—9 гг. н. э. — восстание паннонцев и далматов.

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам report@tolstoy.ru

9 г. — поражение римской армии в Тевтобургском лесу.

14 г. — смерть Августа.

Предисловие к электронному изданию

Юридическое оформление власти Октавиана

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

Пути юридического оформления власти Октавиана были показаны обо­ими его предшественниками — Суллой и Цезарем. Однако осторожный Октавиан учел опыт мартовских ид 44 г. и постарался облечь свою власть в наиболее «конституционные» формы, сохранив в государственном уст­ройстве максимум республиканских элементов. Более того, формально республика продолжала существовать, а Октавиан, в отличие от Цезаря, не обнаруживал никаких монархических тенденций.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Государственная система, сложившаяся при Августе и известная под названием принципата, оформилась далеко не сразу. Она явилась столько же плодом сознательной воли императора, сколько результатом обстоя­тельств и реального соотношения сил. Отправной точкой здесь был закон Публия Тиция 43 г., предоставивший на 5 лет неограниченные полномо­чия триумвирам. Эти полномочия в результате Тарентского соглашения были продлены до 31 декабря 33 г. включительно. Таким образом, 1 янва­ря 32 г. диктаторские права Октавиана и Антония юридически окончились. Однако они не слагали с себя власти, и еще в 32 г. Октавиан продолжал называть себя триумвиром. Строго говоря, это была узурпация, и необхо­димо было как-то ее легализовать. Одним из способов такой легализации была присяга, которую в 32 г. потребовали от своих войск сначала Анто­ний, а затем Октавиан.



Смерть Антония 1 августа 30 г. фактически сделала Октавиана един­ственным и неограниченным повелителем римской державы, но юриди­чески нисколько не изменила его положения. Тогда вспомнили, что еще в 36 г., после победы над Секстом Помпеем, Октавиану была дарована по­жизненная трибунская власть. Теперь сенат ее подтвердил и расширил.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

В 29 г. Октавиан вернулся в Рим и отпраздновал грандиозный триумф. По этому случаю титул императора, который Октавиан неофициально употреблял уже в течение нескольких лет, был присвоен ему официально и превратился, как у Цезаря, в его личное имя (преномен). На 28 г. Окта­виан был избран консулом вместе с Агриппой (это было его шестое кон­сульство). В этом году консулы провели общий ценз всех граждан[346] (он не проводился с 70 г.) и по этому поводу устроили чистку сената. Количество его членов, выросшее за последнее время до 1 тыс. человек, было умень­шено до 800. Имя Октавиана поставили первым в списке сенаторов и, та­ким образом, он сделался princeps senatus.



Наконец, 13 января 27 г. был разыгран заключительный акт: в этот день Октавиан заявил в сенате и народном собрании о сложении с себя триумвирских полномочий и о «восстановлении» республики. Благодарный се­нат три дня спустя поднес ему почетное прозвище Августа[347] и оказал раз­ные другие почести[348].



Какие же формальные права остались после этого у главы государства? У него сохранилась пожизненная трибунская власть, что давало ему всю полноту гражданской potestas[349]. Консульство, которое Август в течение нескольких лет занимал ежегодно, вместе с личным империем делало его носителем военной власти. Наконец, в качестве первого сенатора он пользо­вался всем моральным авторитетом (auctoritas) главы высшего учрежде­ния в государстве.



Что представляла собой эта система? Сам Август, чтобы скрыть мо­нархическое существо своей власти, предпочитал называть себя первым лицом в государстве (princeps civitatis). Это название было изобретено не им, его употребляли еще Цицерон и другие современники по отношению к Помпею и Цезарю для обозначения их руководящего положения в госу­дарстве. Август санкционировал термин: принципатом стали называть окончательно сложившуюся при нем и продолжавшую существовать при его преемниках систему римского государственного устройства, при ко­торой фактическая монархия была прикрыта республиканскими формами и пережитками.

Перепечатка разрешается безвозмездно

____________

Насколько резко выступали эти формы и насколько вся система внеш­не была сложна и запутанна, показывает пресловутое деление провинций на императорские и сенатские. Слагая свои полномочия триумвира, Ав­густ отказался и от власти в провинциях. Однако после долгих уговоров он согласился в течение 10 лет[350] сохранить проконсульский империй в трех провинциях: Сирии, Испании и Галлии. К ним фактически прибавлялся Египет, который с 30 г. считался личным доменом Августа. В остальных провинциях вновь устанавливалось старое сенатское управление через посредство республиканских проконсулов. Заведывание государственной казной (эрарием) также было оставлено за сенатом и его квесторами. Но для трех провинций и Египта создалась самостоятельная финансовая орга­низация, находившаяся в управлении агентов Августа. Императорская каз­на получила название фиска (fiscus).

Reproduction libre pour tous les pays.

Такой параллелизм дал основание Моммзену назвать всю систему ди­архией (двоевластием). Конечно, никакой диархии фактически не было, реальная власть отнюдь не была разделена, а целиком находилась в руках принцепса. Даже в провинциальном управлении настоящего двоевластия, строго говоря, не было, так как Август взял в свое непосредственное уп­равление важнейшие в военном отношении районы: Сирию и Египет на Востоке, Испанию и Галлию на Западе. Однако юридически существовала большая неясность в отношениях между императором и республикански­ми органами власти — народным собранием, сенатом и магистратурами. Поэтому дальнейшие годы принесли с собой значительное уточнение этих отношений и покончили даже с видимостью диархии.



Поводом к этому уточнению послужили несколько событий. В 27 г. Август уехал на несколько лет в западные провинции. Своим уполномо­ченным в Риме он оставил в должности градоначальника столицы (praefectus urbi) М. Валерия Мессалу. В прошлом это был человек рес­публиканских убеждений, позднее ставший приверженцем Августа. Од­нако через несколько дней после отъезда императора Мессала отказался от своей должности, по-видимому, из-за неясности своих взаимоотноше­ний с магистратами.



РЕДАКТОР
М. А. ЦЯВЛОВСКИЙ

В 23 г. был раскрыт заговор против Августа[351]. Заговорщиков осудили и казнили; однако этот факт испугал императора и показал ему, что даже республиканские ширмы не являются вполне надежной защитой. К этому нужно прибавить тяжелую болезнь Августа, поставившую перед ним со всей остротой вопрос о престолонаследии и вообще об упрочении динас­тического принципа.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ТОМУ.

Все это объясняет нам, почему именно на эти годы падает ряд мер, имеющих целью внести большую ясность в юридическое положение прин­цепса. Еще во время поездки в провинции Август, пользуясь своим про­консульским империем, организовал для себя личную охрану из 9 прето­рианских когорт по 1 тыс. человек в каждой (cohortes praetoriae)[352]. Вернув­шись в 24 г. в Рим, он привел с собой туда и преторианские когорты. Три из них были размещены в самом Риме, шесть — в окрестных городах Ита­лии. Кроме того, Август стал держать в Риме три городские когорты (cohortes urbanae) для полицейской охраны. Таким образом, в Риме и его окрестностях была создана непосредственная военная опора императора.

Содержание второго тома составляют «Отрочество» и «Юность».

1 июля 23 г. Август отказался от должности консула, которую он зани­мал непрерывно с 31 г. Зато с этого времени начали толковать его трибун­скую власть как годичную магистратуру[353]. Этим был создан прецедент, пре­емники Августа также стали исчислять время своего правления по годам своей трибунской власти.

Рукописный материал, относящийся к этим произведениям, довольно значителен.

Но отказавшись от консульства, Август сохранил в своих руках одну из его существенных прерогатив: право вносить в сенат предложения пре­имущественно перед другими магистратами (ius primae relationis). А в сле­дующем 22 г. ему было «даровано» право созывать сенат и председатель­ствовать в нем, сидя между обоими консулами.

Кроме общеизвестного текста окончательной редакции «Отрочества», в настоящем томе впервые печатаются находящиеся в архиве Л. Толстого два «плана» романа «Четыре эпохи развития» и два отрывка, представляющие собою первоначальные (до «первой» редакции) наброски «Отрочества».

Еще важнее было постановление, принятое сенатом в 23 г.: империй Августа был признан высшим империем (imperium maius) по отношению ко всем другим военачальникам, в частности, по отношению к проконсу­лам сенатских провинций. Таким образом, Август становился главой про­винциального управления, и с диархией было навсегда покончено.

Из печатаемых нами двадцати отрывков («вариантов») так называемой «первой» редакции «Отрочества» лишь пять опубликованы в 1912 году П. И. Бирюковым. Кроме этого, из неиспользованной П. И. Бирюковым «второй» редакции в настоящем томе печатаются семь отрывков.

Смысл преобразований 24—22 гг.[354] совершенно ясен. С одной стороны, это был дальнейший шаг в сторону «восстановления Республики». Отказы­ваясь от своего исключительного права на консульство, Август тем самым как бы делал его более доступным для других. Трибунские права в большей степени подчеркивали общенародный характер его власти. С другой сторо­ны, реформы преследовали цель усилить единоличную власть императора. Уже избрание трибунских полномочий как основной республиканской фор­мы, в которой была выражена гражданская власть Августа, говорит о тен­денции к усилению единодержавия, так как по республиканским понятиям трибунская власть представляла собой высшую власть по отношению ко всем другим магистратурам. Но, отказываясь навсегда от консульства, Ав­густ, как мы видели, сохранил свое доминирующее положение в сенате. В том же направлении усиления автократических тенденций действовали та­кие акты, как объявление империя Августа высшим империем, не говоря уже о создании в Риме постоянной военной охраны для особы императора[355].

Впервые нами печатается и глава из «Отрочества», названная в рукописи «Странная новость», не вошедшая ни в одну из сохранившихся редакций «Отрочества».

Общий результат не вызывает сомнений: несмотря на демагогическое подчеркивание республиканского начала, в итоге усилился монархиче­ский принцип, а от диархии не осталось ничего, кроме пустой формы.

Что касается рукописного наследия «Юности», то, кроме опубликованного в 1912 г. П. И. Бирюковым «плана» повести, в архиве Л. Толстого оказалась «первая» редакция «Юности», впервые печатаемая нами (полностью). Из «второй» редакции до сих пор было опубликовано П. И. Бирюковым лишь два отрывка, нами же печатается четырнадцать.

На этом эволюция принципата в основном закончилась. Нужно только прибавить, что в 13 г. Август был избран в комициях верховным понтифи­ком (pontifex maximus) и стал, таким образом, главой римской религиозной организации. К чему же в конце концов свелась формальная основа принци­пата? К трем основным моментам: расширенная трибунская власть делала Августа главой всего гражданского управления (сената, комиций и магист­ратур); высший империй давал ему верховную власть над всеми римскими войсками и провинциями; понтификат предоставлял руководящую роль в делах религии. Сюда нужно добавить различные экстраординарные полно­мочия и поручения, которые время от времени брал на себя Август: цензор­ский надзор «за законами и нравами» (cura legum et morum), забота о снаб­жении г. Рима продовольствием (cura annonae), надзор за водопроводами (cura aquarum).

Наконец, имеется перечень глав «Юности» с оценкой их, сделанной автором после того, как повесть была окончена. Перечень этот впервые печатается в настоящем томе.

Напечатанная в «Современнике» «Юность» имела подзаголовок «Первая половина». «Вторая половина», как известно, не была написана, но в архиве Л. Толстого имеются рукописи, указывающие, что автор начинал работать над «второй половиной». — Это помещаемые нами два ее «плана», из которых один напечатан П. И. Бирюковым, и впервые печатаемая нами первая глава с началом второй.

Важнейшим этапом оформления Октавианом собственной власти ста­ло демонстративное сложение им полномочий триумвира в январе 27 г. до н. э. Дион Кассий (52, 1) рассказывает, что этому шагу пред­шествовал спор трех друзей — Октавиана, Марка Випсания Агриппы и Гая Цильния Мецената. Агриппа советовал Октавиану отка­заться от единовластия, а Меценат возражал ему и, в частности, ска­зал: «Если ты заботишься об отечестве, за которое вел столько войн, за которое с удовольствием отдал бы и свою душу, то преобразуй его и приведи в порядок наиболее рациональным образом. Возмож­ность и делать и говорить все, что только кто пожелает — это источ­ник всеобщего благополучия, если имеешь дело с благоразумными людьми, но это приводит к несчастью, если имеешь дело с неразум­ными. Поэтому тот, кто дает свободу неразумным людям, все равно что дает меч ребенку или сумасшедшему, а кто дает свободу благо­разумным гражданам, тот спасает всех, в том числе и безумцев, даже вопреки их воле. Поэтому я считаю необходимым, чтобы ты не об­манывался, обращая внимание на красивые слова, но чтобы, взве­сивши настоящее положение вещей, по существу поставил бы пре­дел дерзким выходкам толпы и взял бы управление государством в свои руки совместно с другими достойными людьми. Тогда сенато­рами были бы люди, выдающиеся своим умом, войсками командова­ли бы те, кто имеет опыт в военном деле, а несли бы военную служ­бу и получали бы за это жалованье люди самые крепкие и самые бедные. Таким образом, каждый будет охотно делать свое дело, с готовностью помогать другому, не будет больше слышно о людях нуждающихся, все обретут безопасную свободу. Ибо пресловутая свобода черни является самым горьким видом рабства для людей достойных и одинаково несет гибель всем. Напротив, свобода, везде ставящая на первый план благоразумие и уделяющая всем справед­ливое по достоинству, делает всех счастливыми. Ты не думай, что я советую тебе стать тираном и обратить в рабство народ и сенат. Это­го мы никогда не посмеем, ни я сказать, ни ты сделать. Но было бы одинаково хорошо и полезно и для тебя, и для государства, если бы ты вместе с лучшими людьми диктовал законы, а чтобы никто из толпы не поднимал голос протеста» (Дион Кассий, 52,14—15, пер. дан по кн.: Федорова Е. В. Императорский Рим в лицах. М., 1979.

М. Цявловский.

С. 62—63).

Москва. 23 января 1928 г.

______________

Дион Кассий имел все основания вложить подобные слова в уста Мецената, потому что они соответствовали политике Августа. Вот что сам Октавиан писал в своем «завещании»: «Я не принял дикта­туру, предложенную мне народом и сенатом в консульство М. Марцелла и Л. Аррунция (22 г. до н. э.) и заочно, и в моем присутствии. Но при крайней нехватке продовольствия я не отказался от попече­ния о снабжении, которое я организовал таким образом, что в тече­ние нескольких дней я освободил весь город от страха и угрожаю­щей опасности, причем это было сделано на мои средства и под моим руководством. Предложенное мне тогда годичное и пожизненное консульство я не принял. Когда в консульство М. Винуция и К. Лук­реция (19 г. до н. э.), а затем П. и Гн. Лентулов (18 г. до н. э.) и в третий раз при П. Фабии Максиме и К. Тубероне (11 г. до н. э.) сенат и народ единодушно выбрали меня единственным куратором зако­нов и нравов с высшей властью, я не принял должности, установлен­ной вопреки обычаям предков. Тогда сенат пожелал, чтобы то, что делается при моем посредстве, я бы осуществлял, пользуясь вла­стью народного трибуна. И сверх того, я сам пять раз просил и полу­чал от сената коллегу, обладающего этой властью» (Деяния боже­ственного Августа,У—VI, пер. А. Л. Смышляева).

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ.

Внутренняя политика Августа

Тексты произведений, печатавшихся при жизни Л. Толстого, печатаются по новой орфографии, но с воспроизведением больших букв, когда в воспроизводимом тексте Толстого стоит большая буква, и с воспроизведением начертаний до-Гротовской орфографии в тех случаях, когда эти начертания отражают произношение Л. Толстого и лиц его круга (цаловать, скрыпеть).

При воспроизведении текстов, не печатавшихся при жизни Л. Толстого (произведения, окончательно не отделанные, не оконченные, только начатые и черновые тексты), соблюдаются следующие правила:

Внутренняя политика Августа проводилась под знаком реставрации ста­рины, что логически вытекало из духа глубокой реакции, охватившей все общество. Август в своей внутренней политике был ярким представите­лем этой реакции. Хотя в начале своей деятельности он, как и его предше­ственники, выставлял себя защитником суверенитета народа, однако при «восстановлении республики» отказался от этого принципа. Реставрация должна была идти достаточно далеко, во всяком случае дальше Гракхов. Нужно было восстановить не демократическую республику эпохи граж­данских войн, но старую аристократическую республику нобилей с преоб­ладанием сената, второстепенной ролью комиций, с ее простотой жизни, добрыми нравами и т. п.

Текст воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова, все эти различия воспроизводятся («этаго» и «этого», «тетенька» и «тетинька»).

Многое было здесь реакционной утопией. Август, как и Сулла, пыта­ясь восстановить старую республику, в действительности создавал новую монархию. Однако формально произошло возвращение к сенатскому ре­жиму. Авторитет «отцов» (patrum auctoritas) был восстановлен в прежних рамках. Постановления комиций, как и прежде, нуждались в одобрении сената. Высшему органу в государстве было даже присвоено право, кото­рого он никогда не имел раньше: право суда над своими членами. Особый комитет из высших магистратов и 15 сенаторов подготавливал проекты постановлений, вносимых в сенат.

Слова, не написанные явно по рассеянности, дополняются в прямых скобках.

Однако стремясь поднять авторитет сената так высоко, Август вынуж­ден был освободить его от всех «сомнительных» элементов. В последние десятилетия гражданских войн, начиная с Суллы, в состав сената, как мы видели, попало много случайных элементов, по своему происхождению не имевших никаких прав заседать в курии. Среди них были сулланские и цезарианские командиры, вольноотпущенники, провинциалы и т. п. Чис­ло сенаторов после Цезаря превысило 1 тыс. человек. Во время неодно­кратных «чисток» сената (в 28, 18 и 8 гг. до н. э., в 4 и 14 гг. н. э.), которые Август проводил на основании своих цензорских полномочий, он умень­шил количество сенаторов до 600.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это «ударение» не оговаривается в сноске.

Ударения (в «что» и других словах), поставленные самим Толстым, воспроизводятся, и это оговаривается в сноске.

Вместе с тем произошло окончательное обособление сенатского со­словия от двух остальных. Фактически такое обособление существовало и раньше, но только Август оформил его юридически. Для сенаторов был установлен ценз в 1 млн сестерциев. Кроме этого, чтобы принадлежать к сенатскому сословию, нужно было, помимо ценза, иметь сенаторами не менее двух поколений предков (отца и деда). Остальные граждане, хотя бы они и имели требуемый ценз, числились в сословии всадников.

На месте слов, недопустимых в печати, ставится в двойных прямых скобках цыфра, обозначающая число не воспроизводящихся слов: [[1]].

Для этого последнего ценз был оставлен старый — 400 тыс. сестерци­ев. К всадникам принадлежали и дети сенаторов до достижения ими пер­вой магистратуры (квестуры), дававшей доступ в сенат. На время Августа приходится начало трансформации всадничества как сословия. Наряду с должностями, которые могли занимать только лица сенатского сословия, появился особый разряд должностей, с течением времени все более рас­ширявшийся, которые император начал поручать только всадникам: пре­фект Египта, префект претория[356], префект пожарной команды[357] и др. Таким образом началось сближение сенатского сословия со всадническим: оба сословия делаются служилыми. Но в то время как из сенаторов шло по­полнение преимущественно старых республиканских должностей, всад­никами замещались главным образом новые должности, созданные импе­рией[358]. Таким образом, всадничество из сословия крупных торговцев, от­купщиков и ростовщиков, каким оно было при республике, стало превра­щаться в сословие имперского чиновничества. Этот процесс, начавшийся при Августе, завершается во II в.

Неполно написанные конечные буквы (как напр., крючок вниз, вместо конечного «ъ» или конечных букв «ся» в глагольных формах) воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Наряду с двумя высшими сословиями — сенатским и всадническим — существовало третье, по-старому называвшееся плебсом, но имевшее мало общего с плебсом V и IV вв.[359]. Это третье сословие не было одно­родным, так как внутри него существовало деление по имущественному признаку.

Условные сокращения (т. н. «абревиатуры») типа «к», вместо «который», и слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: «к[отор]ый» и «т[акъ] к[акъ]» лишь в тех случаях, когда редактор сомневается в чтении.

В то же время шел любопытный процесс выделения из плебса нового (третьего) служилого сословия из вольноотпущенников (либертинов). Уже при Августе вольноотпущенники играли большую роль в дворцовом хо­зяйстве на должностях финансовых агентов (прокураторов) и др. При пре­емниках Августа эта роль стала еще значительнее.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводится.

В конце Республики количество либертинов выросло в огромной сте­пени благодаря массовым отпускам на волю. Гражданские войны привели к истреблению или разорению многих богатых семей, в результате чего их рабы получали свободу (вспомним «корнелиев» Суллы). Август энергич­но боролся с вольноотпущенничеством во имя чистоты римского граж­данства. Либертины при нем не допускались в высшие сословия, если даже и имели требуемый ценз; им был закрыт доступ к военной службе (за ис­ключением службы в пожарной команде); сенаторы не могли жениться на дочерях вольноотпущенников.

Описки (пропуски букв, перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в сноске.

Наконец, Август боролся с отпусками на волю путем непосредствен­ных мероприятий. Во 2 г. до н. э. им был издан закон (lex Fufia Caninia), сильно ограничивший отпуск рабов по завещанию. Согласно этому зако­ну, устанавливалось известное процентное отношение числа отпускаемых рабов к их общему количеству у данного рабовладельца. Так, при количе­стве рабов от 3 до 10 можно было освобождать не более ¹/₂; от 10 до 30 — не более ¹/₃; от 30 до 100 — не более ¹/₄; от 100 до 500 — не более ¹/₅. Больше ста рабов вообще запрещалось отпускать по одному завещанию. При этом освобождаемые рабы должны были указываться поименно.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?].

В 4 г. н. э. Август издал второй закон (lex Aelia Sentia), ограничивший право отпуска на волю при жизни рабовладельца. Только тот господин по­лучил безусловное право отпуска, который имел не меньше 20 лет, притом по отношению к рабу не моложе 30 лет. В случае, если хотя бы одно из этих условий отсутствовало, закон требовал вмешательства особой комиссии из 5 сенаторов и 5 всадников[360], которая должна была устанавливать, что дан­ный отпуск раба (или рабов) вызван реальной необходимостью.

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] или [2 неразобр.], где цыфры обозначают количество неразобранных слов.

Определенная категория рабов в случае их освобождения вообще не допускалась в число граждан. Это были те рабы, которые подвергались наказаниям со стороны своего господина или органов государственной вла­сти. Они считались «порочными» и в случае отпуска на волю должны бы­ли находиться на положении не граждан, а «иностранных подданных» (perigrini dediticii): они не могли жить ближе, чем на 100 миль от Рима и подвергались ряду других ограничений в своей правоспособности.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь то, что признает редактор важным в том или другом отношении.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

Такими мерами Август хотел остановить массовый приток в римское гражданство чуждых ему элементов. Мы не знаем, дали ли эти меры какой-нибудь результат. Едва ли он был значительным. Закон можно было всегда обойти, а экономические обстоятельства толкали в сторону дальнейшего роста вольноотпущенничества. Правда, гражданские войны прекратились, но на смену им пришел террор императоров из дома Юлиев — Клавдиев, истребивший остатки старого нобилитета. Общий кризис рабовладельче­ской системы, начавшийся в эпоху Империи, также способствовал отпуску рабов на волю. Косвенным подтверждением этого служит рост удельного веса вольноотпущенников в имперском бюрократическом аппарате. И ха­рактерно как знамение времени, что Август, боровшийся с вольноотпущенничеством, сам вынужден был широко использовать услуги вольноотпущен­ников. Здесь выступает противоречие, типичное для многих сторон его по­литики: противоречие между словом и делом, теорией и практикой.

Более или менее значительные по размерам места (абзац или несколько абзацев, глава или главы), перечеркнутые одной чертой или двумя чертами крест-на-крест и т. п., воспроизводятся не в сноске и ставятся в ломаных < > скобках, но в отдельных случаях допускается воспроизведение и зачеркнутых слов в ломаных < > скобках в тексте, а не в сноске.

Эпоха гражданских войн знала много случаев «незаконного» обраще­ния в рабство свободных людей. В целях борьбы с этим Август не раз пред­принимал ревизии тюремных помещений для рабов (эргастулов) и осво­бождал оттуда свободных. В литературе упоминаются случаи, когда им­ператор заступался за рабов. Вообще с эпохи Августа начинается некоторое смягчение положения рабов, что также говорит о начавшемся общем кри­зисе рабовладельческой системы.

Написанное Толстым в скобках воспроизводится в круглых скобках. Подчеркнутое воспроизводится курсивом. Дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в сноске.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия (кроме случаев явно ошибочного написания) ; 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях.

Политика Августа по отношению к провинциалам, с одной стороны, была продолжением политики его предшественников, в частности Цеза­ря. Так, им была подтверждена отмена откупов для сбора прямых нало­гов. Провинциалы получили право непосредственно обращаться с жало­бами к самому императору. С другой стороны, Август отошел от поли­тики Цезаря в вопросе о расширении прав гражданства. Если в период борьбы триумвиров за власть оба они весьма широко раздавали права римского гражданства, то после смерти Антония и укрепления власти Октавиана политика его в этом отношении изменилась. По словам Светония[361], император, заботясь о чистоте крови римского народа, крайне скупо давал права гражданства. Это, конечно, было вполне в духе его охранительной политики.

При воспроизведении «многоточий» Толстого ставится столько же точек, сколько стоит у Толстого.

В духе этой же политики была и борьба Августа против распущеннос­ти нравов во имя староримской простоты жизни, крепости семейных усто­ев и пр. Огромное накопление богатств и социальные потрясения эпохи больших завоеваний и гражданских войн окончательно разрушили в выс­ших классах семью, распад которой, как мы видели, начался еще во II в. Молодые женщины не желали иметь детей, и поэтому катастрофически упал процент рождаемости: многодетные семьи стали большой редкостью. Множество мужчин вообще оставались холостыми. Женщины de facto до­бились полной эмансипации, но часто их свобода была только свободой адюльтера. В огромной степени выросло количество супружеских измен и разводов. Легкомысленная поэзия Овидия и широкая популярность, кото­рой она пользовалась в обществе, были весьма типичны для эпохи.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие в диалогах абзацы без оговорки в сноске, а в других, самых редких случаях — с оговоркой в сноске: Абзац редактора.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие Толстому и печатаемые в сносках (внизу страницы), печатаются (петитом) без скобок.

Август пытался решительными мерами укрепить семью и повысить рож­даемость. Этой цели должен был служить ряд законов, проведенных в пе­риод от 18 г. до н. э. до 9 г. н. э. (более точная датировка их невозможна). Среди них прежде всего нужно отметить «Юлиев закон против прелюбо­деяний» (lex Julia de adulteriis coercendis). Видоизменяя староримский обы­чай, закон в некоторых случаях давал право отцу замужней женщины убить свою дочь вместе с ее любовником. Точно так же оскорбленный муж при некоторых обстоятельствах получил право убить возлюбленного своей жены (но не ее самое). Однако существенным новшеством было то, что закон выносил все подобные дела за рамки семьи и делал их объектом пуб­личного разбирательства перед судом.

Переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие редактору, печатаются в прямых [ ] скобках.

Право возбуждения дела по обвинению в прелюбодеянии принадлежало в первую очередь мужу и отцу виновной, а затем, по истечении 60 дней — всякому гражданину не моложе 25 лет. Однако если муж прощал винов­ную жену и не разводился с ней, против нее нельзя было возбудить обви­нения в прелюбодеянии (за исключением тех случаев, когда было доказа­но, что муж, прощая жену, действовал в корыстных целях).

Обозначения: *, **, ***, **** в оглавлении томов, на шмуцтитулах и в тексте, как при названиях произведений, так и при номерах вариантов, означают: 

В случае вынесения обвинительного приговора виновные подвергались изгнанию на маленькие острова около побережья Италии и конфискации части имущества. Женщина, кроме этого, лишалась права вступать в но­вый брак со свободнорожденными.

* — что печатается впервые, 

Все те проявления половой распущенности мужчин, которые не под­ходили под категорию прелюбодеяния (adulterium), попадали в разряд stuprum (бесчестие, позор). Эти проступки также весьма строго карались.

** — что напечатано после смерти Толстого, 

*** — что не вошло ни в одно из собраний сочинений Толстого и 

Закон Августа о браке (lex Julia de maritandis ordinibus) своей главной целью ставил борьбу с безбрачием и бездетностью. В своей первой форме он носил очень радикальный характер. К сожалению, мы не можем восста­новить его текстуально и о многих деталях вынуждены только догадывать­ся. По-видимому, узаконивались браки между свободнорожденными и воль­ноотпущенниками (за исключением браков сенаторов). Отцам запрещалось чинить излишние препятствия бракам детей. Безбрачие наказывалось: муж­чины в возрасте от 25 до 60 лет и женщины от 20 до 50 должны были состо­ять в браке. Нарушавшие эту статью закона карались тем, что лишались права свободно передавать свое имущество по завещанию[362]. Незамужние женщины, кроме этого, подлежали налогу в размере 1 % с их имущества.

**** — что печаталось со значительными сокращениями и искажениями текста.

Эти ограничения начинали отпадать с момента вступления в брак. Рож­дение каждого нового ребенка давало родителям новые льготы. Однако не вполне ясно, содержались ли эти меры поощрения уже в lex Julia.

______________

Строгости Юлиева закона вызвали в высших слоях римского общества сильнейшую оппозицию, которая заставила Августа пойти на уступки. Результатом этого было издание в 9 г. н. э. так называемого закона Папия и Поппея (lex Papia Poppaea)[363].

Размер подлинника

Эта вторая редакция, с одной стороны, смягчала жесткие требования первоначального закона, с другой — усиливала меры, поощрявшие рожда­емость. Закон Папия и Поппея расширял рамки родственных отношений, внутри которых разрешалась свобода завещаний. Увеличивались сроки, в течение которых разведенная жена или вдова должна была найти себе но­вого мужа. Бездетные получили право передавать по наследству полови­ну той суммы, которой они могли распоряжаться в том случае, если бы у них были дети. Закон устанавливал ряд преимуществ для многодетных отцов при прохождении общественной службы и для многодетных мате­рей при распоряжении своим имуществом, а также в других случаях (зна­менитое «право трех детей» — ius trium liberorum).





Меры правительства для оздоровления семьи не ограничивались од­ним законодательным вмешательством. В литературе эпохи Августа мы находим усиленную пропаганду семейной жизни (Гораций). Вообще, им­ператор широко использовал литературные воздействия для целей обще­ственного воспитания в нужном ему направлении. Проповедь твердых се­мейных начал, борьба с роскошью, идеализация староримских нравов — все это мы находим в том литературном течении, которое пользовалось симпатией и поддержкой императора (Вергилий, Гораций, Тит Ливий).

Личный пример также должен был играть здесь известную роль: скром­ностью своей жизни Август хотел служить образцом для высших классов римского общества.





«Жил он сначала возле Римского форума, — пишет Светоний, — ...в доме, принадлежавшем прежде оратору Кальву, затем на Палатине, но и тогда — в скромном доме Гортензия. Последний не бросался в глаза ни величиной, ни роскошью. Небольшие портики были из альбанского камня; в комнатах не было ни мраморных украшений, ни красивых полов. Более со­рока лет Август жил зиму и лето в одной и той же спальне... В его береж­ливости в отношении обстановки и посуды можно убедиться еще и теперь по оставшимся ложам и столам, большинство которых годится разве толь­ко для частных квартир. Говорят, он спал только на низких и простых постелях. Платье он носил исключительно домашней работы — сделанное его женой, сестрой, дочерью или внучками»[364].

Снова поданы два экипажа к крыльцу Петровского дома; один — карета, в которую садятся Мими, Катенька, Любочка, горничная и сам приказчик Яков, на козлах; другой — бричка, в которой едем мы с Володей и недавно взятый с оброка лакей Василий.

Дала ли какие-нибудь результаты смелая попытка Августа оздоровить римские нравы? Если судить по данным ценза 28 г. до н. э. и 13 г. н. э., то за эти 41 год число римских граждан увеличилось с 4 до 5 млн[365]. Этот при­рост, небольшой сам по себе, легко можно объяснить прекращением граж­данских войн и установлением нормальных условий жизни. Вряд ли поли­тика Августа в этом вопросе могла оказать сколько-нибудь серьезное вли­яние на движение населения, хотя бы уже потому, что она затрагивала исключительно зажиточные слои, составлявшие небольшой процент рим­ского населения. К тому же эти слои всегда имели возможность обойти закон путем фиктивных браков, усыновления детей и т. п.

Папа, который несколько дней после нас должен тоже приехать в Москву, без шапки стоит на крыльце и крестит окно кареты и брычку.

Что же касается общего укрепления нравственности, то семья самого законодателя служила печальной иллюстрацией того, как мало можно было достичь правительственными мероприятиями там, где историческое раз­витие шло в совершенно другом направлении. Август боролся с развода­ми, а сам был трижды разведенным мужем, женатым на разводке.

«Ну Христос с вами! трогай!» Яков и кучера (мы едем на своих) снимают шапки и крестятся. «Но, но! с Богом!» Кузов кареты и бричка начинают подпрыгивать по неровной дороге, и березы большой аллеи, одна за другой, бегут мимо нас. Мне нисколько не грустно: умственный взор мой обращен не на то, что я оставляю, а на то, что ожидает меня. По мере удаления от предметов, связанных с тяжелыми воспоминаниями, наполнявшими до сей поры мое воображение, воспоминания эти теряют свою силу и быстро заменяются отрадным чувством сознания жизни, полной силы, свежести и надежды.

В молодости Октавиан был помолвлен с Сервилией. Но этот брак не состоялся, так как из политических соображений Октавиан женился на Клавдии, падчерице Антония. С ней он развелся в 41 г. и женился на Скрибонии, родственнице Секста Помпея, которая до этого дважды была заму­жем. Наконец, страстно влюбившись в красивую и умную жену Тиберия Клавдия Нерона, Ливию Друзиллу, Октавиан в 38 г. развел ее с мужем и женился на ней. С Ливией Август прожил до конца своей жизни.

Редко провел я несколько дней — не скажу весело: мне еще как-то совестно было предаваться веселью — но так приятно, хорошо, как четыре дня нашего путешествия. У меня перед глазами не было ни затворенной двери комнаты матушки, мимо которой я не мог проходить без содрогания, ни закрытого рояля, к которому не только не подходили, но на который и смотрели с какою-то боязнью, ни траурных одежд (на всех нас были простые дорожные платья), ни всех тех вещей, которые, живо напоминая мне невозвратимую потерю, заставляли меня остерегаться каждого проявления жизни из страха оскорбить как-нибудь ее память. Здесь, напротив, беспрестанно новые живописные места и предметы останавливают и развлекают мое внимание, а весенняя природа вселяет в душу отрадные чувства — довольства настоящим и светлой надежды на будущее.

Август боролся с развратом, а его родные дочь и внучка[366] вели себя на­столько скандально, что император вынужден был на основании собствен­ного же закона подвергнуть их пожизненному изгнанию.

Рано, рано утром безжалостный и, как всегда бывают люди в новой должности, слишком усердный Василий сдергивает одеяло и уверяет, что пора ехать и всё уже готово. Как ни жмешься, ни хитришь, ни сердишься, чтобы хоть еще на четверть часа продлить сладкий утренний сон, по решительному лицу Василья видишь, что он неумолим и готов еще двадцать раз сдернуть одеяло, вскакиваешь и бежишь на двор умываться.

Охранительная и реставрационная политика Августа коснулась всех сторон жизни римского общества. Он восстановил древние культы и жре­ческие коллегии, почти забытые к концу Республики (например, арвальских братьев), и сам был их ревностным членом. Август поощрял изуче­ние славного прошлого римского народа. При нем, по-видимому, были со­ставлены консульские и триумфальные фасты. Он покровительствовал римской историографии консервативного направления (Тит Ливий) и по­ощрял создание национального римского эпоса (Вергилий).

Народное собрание, состоявшее в эту эпоху в своей подавляющей мас­се из деклассированных городских элементов, было настолько «прируче­но» Августом, что не мешало ему проводить свою реакционную полити­ку. Преторианские и городские когорты играли здесь не меньшую роль, чем система подкупов, прямых или скрытых, народной массы. В этом от­ношении Август пошел дальше своего приемного отца. Мы видели, что Цезарь уменьшил число хлебных пайков с 300 до 100 тыс. Август снова увеличил это количество, доведя его до 200 тыс. с лишним. «Завещание» Августа упоминает также о многочисленных экстраординарных раздачах населению столицы и колонистам хлеба и денег. Более 300 тыс. солдат получили в награду за службу земельные участки или деньги. В гладиа­торских состязаниях за время правления Августа выступало в общей слож­ности около 10 тыс. человек. 26 раз император устраивал травли африкан­ских зверей, во время которых погибло около 3,5 тыс. животных.

В сенях уже кипит самовар, который, раскрасневшись, как рак, раздувает Митька форейтор: на дворе сыро и туманно, как будто пар подымается от пахучего навоза; солнышко веселым, ярким светом освещает восточную часть неба и соломенные крыши просторных навесов, окружающих двор, глянцевитые от росы, покрывающей их. Под ними виднеются наши лошади, привязанные около кормяг, и слышно их мерное жевание. Какая-нибудь мохнатая Жучка, прикорнувшая перед зарей на сухой куче навоза, лениво потягивается и, помахивая хвостом, мелкой рысцей отправляется в другую сторону двора. Хлопотунья хозяйка отворяет скрыпящие ворота, выгоняет задумчивых коров на улицу, по которой уже слышны топот, мычание и блеяние стада, и перекидывается словечком с сонной соседкой. Филипп, с засученными рукавами рубашки, вытягивает колесом бадью из глубокого колодца, плеская светлую воду, выливает ее в дубовую колоду, около которой в луже уже полощутся проснувшиеся утки; и я с удовольствием смотрю на значительное, с окладистой бородой, лицо Филиппа и на толстые жилы и мускулы, которые резко обозначаются на его голых мощных руках, когда он делает какое-нибудь усилие.

«Зрелище морского сражения, — говорит он в своем \'Завещании\", — я дал народу за Тибром, в местности, где теперь находится Роща Цезарей, выкопав для этого водоем длиной в 1800 шагов, шириной в 1200. В этом сражении бились между собой 30 ростральных кораблей с тремя или дву­мя рядами весел и еще большее количество судов меньшего размера. Кроме гребцов, на этом флоте сражалось около 3000 людей».

За перегородкой, где спала Мими с девочками, и из-за которой мы переговаривались вечером, слышно движенье. Маша с различными предметами, которые она платьем старается скрыть от нашего любопытства, чаще и чаще перебегает мимо нас, наконец, отворяется дверь, и нас зовут пить чай.

Многочисленные постройки Августа должны были покрыть неувядае­мым блеском его царствование.

Василий, в припадке излишнего усердия, беспрестанно вбегает в комнату, выносит то то, то другое, подмигивает нам и всячески упрашивает Марью Ивановну выезжать ранее. Лошади заложены и выражают свое нетерпение, изредка побрякивая бубенчиками; чемоданы, сундуки, шкатулки и шкатулочки снова укладываются, и мы садимся по местам. Но каждый раз в бричке мы находим гору вместо сидения, так что никак не можем понять, как всё это было уложено накануне и как теперь мы будем сидеть; особенно один ореховый чайный ящик с треугольной крышкой, который отдают к нам в бричку и ставят под меня, приводит меня в сильнейшее негодование. Но Василий говорит, что это обомнется, и я принужден верить ему.

В источниках упоминаются форум Августа, храм Аполлона на Палатине, портик Октавия, святилище «обожествленного Юлия» над тем мес­том, где сожжено было тело Цезаря, театр Марцелла, храм Марса Мсти­теля и множество других построек. Император реставрировал Капитолий, театр Помпея и 82 храма столицы, улучшил водоснабжение города, ис­правил Фламиниеву дорогу от Рима до Аримина и т. п.

Солнце только-что поднялось над сплошным белым облаком, покрывающим восток, и вся окрестность озарилась спокойно-радостным светом. Всё так прекрасно вокруг меня, а на душе так легко и спокойно.... Дорога широкой, дикой лентой вьется впереди, между полями засохшего жнивья и блестящей росою зелени; кое-где при дороге попадается угрюмая ракита, или молодая березка с мелкими клейкими листьями, бросая длинную неподвижную тень на засохшие глинистые колеи и мелкую зеленую траву дороги.... Однообразный шум колес и бубенчиков не заглушает песен жаворонков, которые вьются около самой дороги. Запах съеденного молью сукна, пыли и какой-то кислоты, которым отличается наша бричка, покрывается запахом утра, и я чувствую в душе отрадное беспокойство, желание что-то сделать — признак истинного наслаждения.

Император учредил культ своего приемного отца, «обожествленного Юлия», и по примеру Цезаря всячески покровительствовал культу «родо­начальницы» рода Юлиев — богини Венеры (Афродиты). Однако он запре­щал свое собственное обоготворение, по крайней мере в Риме и Италии. В провинциях разрешалось поклонение гению (т. е. духу-покровителю) импе­ратора. Точно так же там начинает широко распространяться культ богини г. Рима (Roma), появившийся в провинциях еще в республиканскую эпоху.

Я не успел помолиться на постоялом дворе; но так как уже не раз замечено мною, что в тот день, в который я, по каким-нибудь обстоятельствам, забываю исполнить этот обряд, со мною случается какое-нибудь несчастие, я стараюсь исправить свою ошибку: снимаю фуражку, поворачиваясь в угол брички, читаю молитвы и крещусь под курточкой так, чтобы никто не видал этого. Но тысячи различных предметов отвлекают мое внимание, и я несколько раз сряду в рассеянности повторяю одни и те же слова молитвы.

Вот на пешеходной тропинке, вьющейся около дороги, виднеются какие-то медленно движущиеся фигуры: это богомолки. Головы их закутаны грязными платками, за спинами берестовые котомки, ноги обмотаны грязными, оборванными онучами и обуты в тяжелые лапти. Равномерно размахивая палками и едва оглядываясь на нас, они медленным тяжелым шагом подвигаются вперед одна за другою, и меня занимают вопросы: куда, зачем они идут? долго ли продолжится их путешествие, и скоро ли длинные тени, которые они бросают на дорогу, соединятся с тенью ракиты, мимо которой они должны пройти. Вот коляска, четверкой, на почтовых быстро несется навстречу. Две секунды, и лица, на расстоянии двух аршин приветливо, любопытно смотревшие на нас, уже промелькнули, и как-то странно кажется, что эти лица не имеют со мной ничего общего, и что их никогда, может быть, не увидишь больше.

Дион Кассий подробно описал все мероприятия Августа во внутрен­ней политике. Заслуга историка в том, что он не ограничивается опи­санием, а пытается объяснить причины преобразований, а порой и их тайный смысл. О разделении провинций на сенаторские и импе­раторские он рассказывает следующим образом: «Так как он все же хотел казаться республиканцем, то, взяв на себя всю заботу и все руководство общественными делами как требующими особого по­печения, он заявил, что не будет править всеми провинциями, или не вечно будет править теми, над которыми берет власть; и он возвра­тил сенату более слабые провинции, потому что они жили в мире и не воевали, сам же взял более сильные, так как они были ненадежны и опасны или имея на границе врагов, или будучи сами по себе спо­собны к большим возмущениям; на словах так делалось, чтобы се­нат безопасно получал доходы с лучших частей империи, а он нес опасности и труды, на деле — чтобы сенаторы были безоружны и не способны воевать и чтобы только он имел оружие и содержал сол­дат. В соответствии с этим было решено, что народу и сенату при­надлежат Африка, Нумидия, Азия и Эллада с Эпиром, земли Далма­ции и Македонии, Сицилия, Крит и часть Ливии вокруг Кирены, Вифиния и соседний с ней Понт, Сардиния и Бетика; к Цезарю же отошли: остальная Иберия (Тарраконская и Лузитанская области) и все Галлии: Нарбонская, Лугдунская, Аквитания и Бельгика, как сами галлы, так и их соседи; ибо некие кельты, которых мы называем гер­манцами, заселили всю прилегающую к Рейну Бельгику и дали ей имя Германии; она простирается вверх до истоков реки, а вниз — до Британского океана. Эти провинции, а также Сирия, называемая меж­горной, Финикия, Киликия, Кипр и Египет отошли тогда к доле Це­заря. Позже он отдал народу Кипр и Нарбонскую Галлию, а сам взял взамен Далмацию... Поступавшие же под римское управление (про­винции) после этого времени всегда присоединялись к доле прави­теля» (Дион Кассий, 53, 12, пер. Н. Н. Трухиной). Дион Кассий (53, 21) отмечает как единовластие Августа, так и уме­лое прикрытие его деятельностью сената и даже народных собра­ний: «Август же более усердно стал заниматься делами государства, которое он получил как бы по всеобщему согласию; в том числе он издал много законов... Законодательствовал он, однако, не всегда по собственному усмотрению, но были законопроекты, которые выно­сились на общественный суд, чтобы в случае, если кому-то что-то не нравилось, он, узнав об этом, заранее внес исправление: и он поощ­рял каждого подавать ему советы по всем предложениям, если кто-нибудь мог придумать для них какое-нибудь улучшение, и давал со­ветчикам полную свободу слова, и кое-что из написанного изменял. Более того, он брал себе в советники на шесть месяцев консулов или консула (когда сам исполнял консульскую должность) по одно­му представителю от каждой из остальных магистратур и пятнад­цать человек, выбранных по жребию из остальной массы сенаторов, чтобы так или иначе установился обычай приобщения к законода­тельству через этих лиц и всех прочих членов курии. Некоторые предложения он вносил в собрание всего сената, но считал, что боль­шинство дел и самые важные из них лучше заранее обсуждать в ти­шине и в тесном кругу: так он и поступал, и бывали случаи, что вме­сте с этими советниками он вершил суд. Сенат же в полном составе, как и прежде, сам по себе выносил решения и давал аудиенции по­слам и глашатаям народов и царей, а народ и плебс собирались для выбора каждый своих должностных лиц; однако ничто не соверша­лось против желания Цезаря. Ибо именно он в одних случаях назна­чал кандидатов и продвигал их на должность, в другом — вверял их судьбу по древнему обычаю сборищу народа и заботился, чтобы не были избраны лица неспособные, а также выдвинувшиеся благодаря агитации или подкупу».

Вот стороной дороги бегут две потные, косматые лошади в хомутах с захлестнутыми за шлеи постромками, и сзади, свесив длинные ноги в больших сапогах по обеим сторонам лошади, у которой на холке висит дуга и изредка чуть слышно побрякивает колокольчиком, едет молодой парень ямщик и, сбив на одно ухо поярковую шляпу, тянет какую-то протяжную песню. Лицо и поза его выражают так много ленивого, беспечного довольства, что мне кажется, верх счастия быть ямщиком, ездить обратным и петь грустные песни. Вон далеко за оврагом виднеется на светло-голубом небе деревенская церковь с зеленой крышей; вон село, красная крыша барского дома и зеленый сад. Кто живет в этом доме? есть ли в нем дети, отец, мать, учитель? Отчего бы нам не поехать в этот дом и не познакомиться с хозяевами? Вот длинный обоз огромных возов, запряженных тройками сытых толстоногих лошадей, который мы принуждены объезжать стороною. «Что везете?» спрашивает Василий у первого извозчика, который, спустив огромные ноги с грядок и помахивая кнутиком, долго пристально-бессмысленным взором следит за нами и отвечает что-то только тогда, когда его невозможно слышать. «С каким товаром?» обращается Василий к другому возу, на огороженном передке которого, под новой рогожей, лежит другой извозчик. Русая голова с красным лицом и рыжеватой бородкой на минуту высовывается из-под рогожи, равнодушно-презрительным взглядом окидывает нашу бричку и снова скрывается — и мне приходят мысли, что верно эти извозчики не знают, кто мы такие и откуда и куда едем?...

Военные реформы Августа

Часа полтора углубленный в разнообразные наблюдения, я не обращаю внимания на кривые цыфры, выставленные на верстах. Но вот солнце начинает жарче печь мне голову и спину, дорога становится пыльнее, треугольная крышка чайницы начинает сильно беспокоить меня, я несколько раз переменяю положение: мне становится жарко, неловко и скучно. Всё мое внимание обращается на верстовые столбы и на цыфры, выставленные на них; я делаю различные математические вычисления насчет времени, в которое мы можем приехать на станцию. «Двенадцать верст составляют треть тридцати шести, а до Липец сорок одна, следовательно мы проехали одну треть и сколько?» и т. д.

Диктатура римских императоров, начиная с Суллы, носила ярко выра­женный военный характер. Это было совершенно естественно, поскольку их власть непосредственно опиралась на войско. Последнее, de iure про­должая оставаться гражданским ополчением, de facto уже задолго до окон­чательного падения Республики превратилось в профессиональную армию. Август своими реформами придал военной системе Империи тот вид, ко­торый она сохраняла в основном почти два столетия.

— Василий, — говорю я, когда замечаю, что он начинает удить рыбу на козлах — пусти меня на козлы, голубчик. — Василий соглашается. Мы переменяемся местами: он тотчас же начинает храпеть и разваливается так, что в бричке уже не остается больше ни для кого места; а передо мной открывается с высоты, которую я занимаю, самая приятная картина: наши четыре лошади, Неручинская, Дьячок, Левая коренная и Аптекарь, все изученные мною до малейших подробностей и оттенков свойств каждой.

Мы уже говорили о создании личной охраны императора — претори­анской гвардии. Эта была привилегированная часть войска: преторианцы служили 16 лет (легионеры — 20) и получали в год 20 тыс. сестерциев жалованья (легионеры — 12 тыс.); набирались они исключительно из ита­ликов.

— Отчего это нынче Дьячок на правой пристяжке, а не на левой, Филипп? — несколько робко спрашиваю я.

Но, конечно, не преторианцы составляли главную военную опору Импе­рии. Этой опорой были легионы вместе со вспомогательными войсками. Они стояли в провинциях, преимущественно в тех, где было напряженное воен­ное положение: на рейнской и дунайской границах, в Египте, в Северо-Западной Испании. Август уменьшил количество войск по сравнению с эпо­хой II триумвирата, снизив их до 27—28 легионов[367]. Общее число солдат колебалось от 250 до 300 тыс. человек. Половина из них служила в легио­нах, половина — во вспомогательных войсках. Последние состояли из пе­хоты, организованной в когорты, и конницы, сформированной в алы.

— Дьячок?

— А Неручинская ничего не везет, — говорю я.

Набор в войска производился в принципе добровольно, но часто при­менялся и принудительный набор, в особенности для пополнения вспомо­гательных войск из варварского населения провинций. Служба во вспомо­гательных войсках была, вероятно, бесплатной, но отслужившие в них свой срок при отставке обычно получали право гражданства. В легионы зачис­лялись только граждане.

— Дьячка нельзя налево впрягать, — говорит Филипп, не обращая внимания на мое последнее замечание: — не такая лошадь, чтоб его на левую пристяжку запрягать. Налево уж нужно такую лошадь, чтоб, одно слово, была лошадь, а это не такая лошадь.

Срок службы легионера ограничивался 20 годами, во вспомогатель­ных войсках он доходил и до 25. Однако часто случалось, что отслужив­шие свой срок солдаты принудительно задерживались на службе еще в течение некоторого времени. Это вызывало недовольство и даже откры­тые волнения. Такие задержки объясняются очень просто: при отставке солдаты получали награду в виде земельного участка или денег[368], и в слу­чае одновременного ухода из армии значительного количества солдат каз­на могла испытывать большие финансовые затруднения.

И Филипп с этими словами нагибается на правую сторону и, подергивая вожжой из всех сил, принимается стегать бедного Дьячка по хвосту и по ногам, как-то особенным манером, снизу, и несмотря на то, что Дьячок старается из всех сил и воротит всю бричку, Филипп прекращает этот маневр только тогда, когда чувствует необходимость отдохнуть и сдвинуть неизвестно для чего свою шляпу на один бок, хотя она до этого очень хорошо и плотно сидела на его голове. Я пользуюсь такой счастливой минутой и прошу Филиппа дать мне поправить. Филипп дает мне сначала одну вожжу, потом другую; наконец все шесть вожжей и кнут переходят в мои руки, и я совершенно счастлив. Я стараюсь всячески подражать Филиппу, спрашиваю у него, хорошо ли? но обыкновенно кончается тем, что он остается мною недоволен: говорит, что та много везет, а та ничего не везет, высовывает локоть из-за моей груди и отнимает у меня вожжи. Жар всё усиливается, барашки начинают вздуваться, как мыльные пузыри, выше и выше, сходиться и принимать темно-серые тени. В окно кареты высовывается рука с бутылкой и узелком; Василий, с удивительной ловкостью, на ходу соскакивает с козел и приносит нам ватрушек и квасу.

При Августе завершается процесс создания постоянной армии, причем эта армия окончательно становится профессиональной. Этому способство­вали прежде всего принцип добровольности, продолжительные сроки служ­бы и сравнительно высокое жалованье. До момента своей отставки солдат не имел права вступать в легальный брак, что отделяло его от гражданско­го общества. Воинские единицы (легионы, когорты, алы) получили посто­янные названия и нумерацию. В них развивались прочные воинские тради­ции и воинский дух. Дисциплина в армии укрепилась, с солдатской распу­щенностью эпохи гражданских войн было надолго покончено.

Параллельно с окончательным оформлением регулярной армии шло со­здание постоянного флота. Хотя в эпоху Империи не было ни одного мор­ского сражения (битва при Акции оказалась последней), интересы безопас­ности внутренних морских путей требовали содержания на Средиземном море нескольких эскадр. Такие эскадры стояли в Мизене, Равенне и Алек­сандрии. Кроме того, длительные военные операции на Рейне и на Дунае вызвали необходимость создания на этих водных путях речных флотилий.

На крутом спуске мы все выходим из экипажей и иногда в перегонки бежим до моста, между тем как Василий и Яков, подтормозив колеса, с обеих сторон руками поддерживают карету, как будто они в состоянии удержать ее, ежели бы она упала. Потом, с позволения Мими, я или Володя отправляемся в карету, а Любочка или Катенька садятся в бричку. Перемещения эти доставляют большое удовольствие девочкам, потому что они справедливо находят, что в бричке гораздо веселей. Иногда во время жара, проезжая через рощу, мы отстаем от кареты, нарываем зеленых веток и устроиваем в бричке беседку. Движущаяся беседка во весь дух догоняет карету, и Любочка пищит при этом самым пронзительным голосом, чего она никогда не забывает делать, при каждом случае, доставляющем ей большое удовольствие.

Личный состав флота, как правило, вербовался из свободнорожденных провинциалов, хотя в составе мизенской и равеннской эскадр было много рабов, захваченных Августом у Секста Помпея.

Но вот и деревня, в которой мы будем обедать и отдыхать. Вот уж запахло деревней — дымом, дегтем, баранками, послышались звуки говора, шагов и колес; бубенчики уже звенят не так, как в чистом поле, и с обеих сторон мелькают избы, с соломенными кровлями, резными тесовыми крылечками и маленькими окнами с красными и зелеными ставнями, в которые кое-где просовывается лицо любопытной бабы. Вот крестьянские мальчики и девочки в одних рубашонках: широко раскрыв глаза и растопырив руки, неподвижно стоят они на одном месте или, быстро семеня в пыли босыми ножонками, несмотря на угрожающие жесты Филиппа, бегут за экипажами и стараются взобраться на чемоданы, привязанные сзади. Вот и рыжеватые дворники с обеих сторон подбегают к экипажам и привлекательными словами и жестами один перед другим стараются заманить проезжающих. Тпрру! ворота скрипят, вальки цепляют за воротища, и мы въезжаем на двор. Четыре часа отдыха и свободы!

Консервативный характер и твердая власть Августа проявились так­же и в военных реформах. О некоторых существенных моментах преобразований сообщает Светоний (Август, 24—25): «В военном деле он ввел много изменений и новшеств, а кое в чем восстановил и порядки старины. Дисциплину он поддерживал с величайшей стро­гостью. Даже своим легатам он позволял свидания с женами только в зимнее время, да и то с большой неохотой. Римского всадника, который двум юношам-сыновьям отрубил большие пальцы рук, что­бы избавить их от военной службы, он приказал продать с торгов со всем его имуществом... Десятый легион за непокорность он весь распустил с бесчестием. Другие легионы, которые неподобающим образом требовали отставки, он уволил без заслуженных наград. В когортах, отступивших перед врагом, он казнил каждого десятого, а остальных переводил на ячменный хлеб. Центурионов, а равно и рядовых, покинувших строй, он наказывал смертью, за остальные проступки налагал разного рода позорящие взыскания: например, приказывал стоять целый день перед преторской палаткой, иногда — в одной рубахе и при поясе, иной раз — с саженью или с дерновиной в руках.





После гражданских войн он уже ни разу ни на сходке, ни в приказе не называл воинов соратниками, а только воинами, и не разрешал иного обращения ни сыновьям, ни пасынкам, когда они были военачальника­ми: он находил это слишком льстивым и для военных порядков, и для мирного времени, и для достоинства своего и своих ближних. Воль­ноотпущенников он принимал в войска только для охраны Рима от пожаров или от волнений при недостатке хлеба, а в остальных случа­ях — всего два раза: в первый раз для укрепления колоний на илли­рийской границе, во второй раз для защиты берега Рейна... Из воинс­ких наград он охотнее раздавал бляхи, цепи и всякие золотые и сереб­ряные предметы, чем почетные венки за взятие стен и валов: на них он был крайне скуп и не раз присуждал их беспристрастно даже рядовым бойцам. Марка Агриппу после морской победы в Сицилии он пожало­вал лазоревым знаменем...

Образцовому полководцу, по его мнению, меньше всего пристало быть торопливым и опрометчивым. Поэтому он часто повторял изречения: «Спеши не торопясь», «Осторожный полководец лучше безрассудно­го» и «Лучше сделать поудачней, чем затеять побыстрей». Поэтому он никогда не начинал сражение или войну, если не был уверен, что при победе выиграет больше, чем потеряет при поражении. Тех, кто домогался малых выгод ценой больших опасностей, он сравнивал с рыболовом, который удит рыбу на золотой крычок: оторвись крю­чок — никакая добыча не возместит потери» (пер. М. Л. Гаспарова).

Солнце склонялось к западу и косыми жаркими лучами невыносимо жгло мне шею и щеки; невозможно было дотронуться до раскаленных краев брички; густая пыль поднималась по дороге и наполняла воздух. Не было ни малейшего ветерка, который бы относил ее. Впереди нас, на одинаковом расстоянии, мерно покачивался высокий, запыленный кузов кареты с важами, из-за которого виднелся изредка кнут, которым помахивал кучер, его шляпа и фуражка Якова. Я не знал, куда деваться: ни черное от пыли лицо Володи, дремавшего подле меня, ни движения спины Филиппа, ни длинная тень нашей брички, под косым углом бежавшая за нами, не доставляли мне развлечения. Всё мое внимание было обращено на верстовые столбы, которые я замечал издалека, и на облака, прежде рассыпанные по небосклону, которые, приняв зловещие, черные тени, теперь собирались в одну большую, мрачную тучу. Изредка погромыхивал дальний гром. Это последнее обстоятельство более всего усиливало мое нетерпение скорее приехать на постоялый двор. Гроза наводила на меня невыразимо тяжелое чувство тоски и страха.

Внешняя политика Августа

До ближайшей деревни оставалось еще верст десять, а большая темно-лиловая туча, взявшаяся Бог знает откуда, без малейшего ветра, но быстро подвигалась к нам. Солнце, еще не скрытое облаками, ярко освещает ее мрачную фигуру и серые полосы, которые от нее идут до самого горизонта. Изредка, вдалеке, вспыхивает молния, и слышится слабый гул, постепенно усиливающийся, приближающийся и переходящий в прерывистые раскаты, обнимающие весь небосклон. Василий приподнимается с козел и поднимает верх брички; кучера надевают армяки и при каждом ударе грома снимают шапки и крестятся; лошади настороживают уши, раздувают ноздри, как будто принюхиваясь к свежему воздуху, которым пахнет от приближающейся тучи, и бричка скорее катит по пыльной дороге. Мне становится жутко, и я чувствую, как кровь быстрее обращается в моих жилах. Но вот передовые облака уже начинают закрывать солнце; вот оно выглянуло в последний раз, осветило страшно-мрачную сторону горизонта и скрылось. Вся окрестность вдруг изменяется и принимает мрачный характер. Вот задрожала осиновая роща; листья становятся какого-то бело-мутного цвета, ярко выдающегося на лиловом фоне тучи, шумят и вертятся; макушки больших берез начинают раскачиваться, и пучки сухой травы летят через дорогу. Стрижи и белогрудые ласточки, как будто с намерением остановить нас, реют вокруг брички и пролетают под самой грудью лошадей; галки с растрепанными крыльями как-то боком летают по ветру; края кожаного фартука, которым мы застегнулись, начинают подниматься, пропускать к нам порывы влажного ветра и, размахиваясь, биться о кузов брички. Молния вспыхивает как будто в самой бричке, ослепляет зрение и на одно мгновение освещает серое сукно, басон и прижавшуюся к углу фигуру Володи. В ту же секунду над самой головой раздается величественный гул, который, как будто поднимаясь всё выше и выше, шире и шире, по огромной спиральной линии, постепенно усиливается и переходит в оглушительный треск, невольно заставляющий трепетать и сдерживать дыхание. Гнев Божий! как много поэзии в этой простонародной мысли!

Сильная армия нужна была Августу для его широкой и сложной внеш­ней политики. В духе общей политики принципата, носившей охранитель­ный характер, и его внешняя политика не была наступательной. Импера­тор, всюду стремившийся восстановить старое, и здесь хотел только укре­пить расшатанные границы римской державы и поднять престиж римского имени, упавший за время гражданских войн. Однако эти задачи понима­лись Августом достаточно широко: лучшим средством для их решения должна была служить активная внешняя политика. Кроме этого, в наслед­ство от Республики Август получил несколько трудных вопросов, кото­рые необходимо было уладить во что бы то ни стало. Самым главным был парфянский вопрос.

Гибель армии Красса и неудачный поход Антония воспринимались об­щественным мнением чрезвычайно тяжело. Много римских пленных и рим­ских знамен находилось в руках парфян. Августу удалось добиться реше­ния этого вопроса дипломатическим путем. В парфянском царстве проис­ходила борьба из-за престолонаследия, и каждая из борющихся партий обращалась к Риму за поддержкой. Пользуясь этим, Август добился от пар­фян выдачи всех римских трофеев и пленных. Твердой границей между рим­скими и парфянскими владениями был установлен Евфрат. Это событие на­шло чрезвычайно благоприятный отклик в современной ему римской лите­ратуре и немало содействовало укреплению авторитета императора. В других восточных вассальных царствах также усилилось римское влияние.

Колеса вертятся скорее и скорее; по спинам Василия и Филиппа, который нетерпеливо помахивает вожжами, я замечаю, что и они боятся. Бричка шибко катится под гору и стучит по досчатому мосту; я боюсь пошевелиться и с минуты на минуту ожидаю нашей общей погибели.

Тпру! оторвался валек, и на мосту, несмотря на беспрерывные оглушительные удары, мы принуждены остановиться.

Одним из нерешенных вопросов была также Испания. Северо-запад­ный угол полуострова все еще был не завоеван и продолжал оставаться очагом антиримской пропаганды и антиримских движений. Еще в период триумвирата началась война с племенами астуров, кантабров и вакцеев. Особенно ожесточенной она стала с 26 г. Только в 20—19 гг. Агриппе уда­лось сломить последних защитников испанской свободы. Часть кантабров была выселена в другие части Испании. Покоренные области присоедини­ли к провинции Ближняя Испания[369]. После этого Пиренейский полуостров был окончательно усмирен и подвергся полной романизации.

Прислонив голову к краю брички, я, с захватывающим дыхание замиранием сердца, безнадежно слежу за движениями толстых черных пальцев Филиппа, который медлительно захлестывает петлю и выравнивает постромки, толкая пристяжную ладонью и кнутовищем.

Северные испанские племена в своей борьбе с Римом часто находили поддержку у соседних аквитанов. Эта поддержка прекратилась, после того как Аквитания была окончательно покорена в 28 г.

Тревожные чувства тоски и страха увеличивались во мне вместе с усилением грозы, но когда пришла величественная минута безмолвия, обыкновенно предшествующая разражению грозы, чувства эти дошли до такой степени, что, продолжись это состояние еще четверть часа, я уверен, что умер бы от волнения. В это самое время из-под моста вдруг появляется, в одной грязной дырявой рубахе, какое-то человеческое существо с опухшим бессмысленным лицом, качающейся, ничем не покрытой, обстриженной головой, кривыми безмускульными ногами и с какой-то красной, глянцевитой культяпкой, вместо руки, которую он сует прямо в бричку.

Граница Италии на севере шла теперь по Альпам, так как после битвы при Филиппах провинция Цизальпинская Галлия была уничтожена. По­этому римлянам было особенно важно обеспечить полную безопасность альпийских проходов. Большинство альпийских племен еще задолго до этого признало римскую власть и приняло римское административное ус­тройство. Только племя салассов, державшее в своих руках проход у Ма­лого Сен-Бернара, не удавалось подчинить полностью. Иногда случалось, что римские полководцы вынуждены были покупать у салассов право бес­препятственного прохода через их страну. В 25 г. Август, воспользовав­шись новой попыткой салассов к восстанию, приказал истребить большую часть племени. Остальные были проданы в рабство.

«Ба-а-шка! убо-го-му Хри-ста-ради», звучит болезненный голос, и нищий с каждым словом крестится и кланяется в пояс.

Не могу выразить чувства холодного ужаса, охватившего мою душу в эту минуту. Дрожь пробегала по моим волосам, а глаза с бессмыслием страха были устремлены на нищего...

Однако центр тяжести внешней политики Августа лежал на Дунае и на Рейне, так как именно здесь границы империи являлись особенно нена­дежными. В 16 г. под предлогом защиты Истрии от набегов варварских племен был предпринят поход на север против таврисков, в результате которого образовалась новая провинция Норик (Штирия и часть Каринтии), богатая железом и золотом. В следующем году были покорены пле­мена ретов и винделиков (в Центральных Альпах и на Верхнем Дунае). Несколько позднее здесь образовали провинцию Рецию. Наконец, в тече­ние четырех лет (12—9 гг.) тяжелой войны, которую римские войска вели под начальством Тиберия Клавдия Нерона, пасынка Августа, были поко­рены паннонцы, жившие в нынешних Австрии и Восточной Венгрии. Их область позднее была обращена в провинцию Паннонию.

В итоге всех этих завоеваний северная граница империи пошла по Верх­нему и Среднему Дунаю. Линия Нижнего Дуная также требовала укреп­ления. С этой целью была покорена Верхняя Мезия (Югославия), насе­ленная гетами, и присоединена к Македонии[370]. Нижнюю Мезию (Северную Болгарию) Август присоединил к вассальному фракийскому царству Котиса, на которого была возложена ее защита.

Василий, в дороге подающий милостыню, дает наставления Филиппу насчет укрепления валька и, только когда всё уже готово, и Филипп, собирая вожжи, лезет на козлы, начинает что-то доставать из бокового кармана. Но только-что мы трогаемся, ослепительная молния, мгновенно наполняя огненным светом всю лощину, заставляет лошадей остановиться и, без малейшего промежутка, сопровождается таким оглушительным треском грома, что кажется, весь свод небес рушится над нами. Ветер еще усиливается: гривы и хвосты лошадей, шинель Василья и края фартука принимают одно направление и отчаянно развеваются от порывов неистового ветра. На кожаный верх брички тяжело упала крупная капля дождя... другая, третья, четвертая, и вдруг как будто кто-то забарабанил над нами, и вся окрестность огласилась равномерным шумом падающего дождя. По движениям локтей Василья, я замечаю, что он развязывает кошелек; нищий, продолжая креститься и кланяться, бежит подле самых колес, так что, того и гляди, раздавят его. «Подай Хри-ста-ради». Наконец, медный грош летит мимо нас, и жалкое созданье, в обтянувшем его худые члены, промокшем до нитки рубище, качаясь от ветра, — в недоумении останавливается посреди дороги и исчезает из моих глаз.

Таким образом дунайская граница была обеспечена. Оставался Рейн, где положение являлось особенно тревожным. Германцы неоднократно переправлялись через Рейн и опустошали Галлию. Такие набеги имели ме­сто, например, в 29, 17 и 12 гг. К тому же германцы поддерживали восста­ния галльских племен. Август решил нанести сильный удар по герман­ским племенам. Пасынок Августа Друз Клавдий Нерон в течение несколь­ких кампаний 12—9 гг. проник в Западную Германию вплоть до Эльбы, действуя на суше и с моря. Возвращаясь из последнего похода, Друз не­удачно упал с лошади и вскоре умер. Германскую войну продолжал его старший брат Тиберий. В кампаниях 8—7 гг. до н. э. и 4—5 гг. н. э. власть римлян в Германии еще более расширилась и окрепла. Одновременно на германцев шло наступление и с юга, от дунайской границы.

Косой дождь, гонимый сильным ветром, лил, как из ведра; с фризовой спины Василья текли потоки в лужу мутной воды, образовавшуюся на фартуке. Сначала сбитая катушками пыль превратилась в жидкую грязь, которую месили колеса, толчки стали меньше, и по глинистым колеям потекли мутные ручьи. Молния светила шире и бледнее, и раскаты грома уже были не так поразительны за равномерным шумом дождя.

В 6 г. н. э. Тиберий начал большое наступление на племя маркоманнов. Их вождь Маробод создал сильное варварское королевство на территории нынешней Чехии. Хотя он вел себя очень осторожно по отношению к рим­лянам, но возбудил их подозрения реформой военного дела по римскому образцу. Его войско насчитывало до 75 тыс. человек.

Римляне планировали нанести двойной удар из Паннонии и Германии. Но в этот момент в тылу у Тиберия вспыхнуло восстание паннонцев и далматов, ненавидевших римскую власть. Поводом к восстанию послужил набор войск для германского похода. Оно приняло огромные размеры: чис­ло восставших доходило до 200 тыс. (одних только воинов). Положение осложнялось еще тем, что даки (геты) одновременно напали на Мезию. Опасность грозила Македонии и даже Италии. Август двинул в восстав­шие области крупные силы: к концу войны там было сосредоточено 15 легионов и много союзных войск. Ими командовали Тиберий и сын Друза Германик. После трехлетней борьбы восстание было подавлено в 9 г. н. э.

Но вот дождь становится мельче; туча начинает разделяться на волнистые облака, светлеть в том месте, в котором должно быть солнце, и сквозь серовато-белые края тучи чуть виднеется клочек ясной лазури. Через минуту робкий луч солнца уже блестит в лужах дороги, на полосах падающего, как сквозь сито, мелкого, прямого дождя и на обмытой, блестящей зелени дорожной травы. Черная туча также грозно застилает противоположную сторону небосклона, но я уже не боюсь ее. Я испытываю невыразимо-отрадное чувство надежды в жизни, быстро заменяющее во мне тяжелое чувство страха. Душа моя улыбается так же, как и освеженная, повеселевшая природа. Василий откидывает воротник шинели, снимает фуражку и отряхивает ее; Володя откидывает фартук; я высовываюсь из брички и жадно впиваю в себя освеженный, душистый воздух. Блестящий, обмытый кузов кареты с важами и чемоданами покачивается перед нами, спины лошадей, шлеи, вожжи, шины колес — всё мокро и блестит на солнце, как покрытое лаком. С одной стороны дороги — необозримое озимое поле, кое-где перерезанное неглубокими овражками, блестит мокрой землею и зеленью и расстилается тенистым ковром до самого горизонта; с другой стороны — осиновая роща, поросшая ореховым и черемушным подседом, как бы в избытке счастия стоит, не шелохнется и медленно роняет с своих обмытых ветвей светлые капли дождя на сухие прошлогодние листья. Со всех сторон вьются с веселой песнью и быстро падают хохлатые жаворонки; в мокрых кустах слышно хлопотливое движение маленьких птичек и из середины рощи ясно долетают звуки кукушки. Так обаятелен этот чудный запах леса, после весенней грозы, запах березы, фиялки, прелого листа, сморчков, черемухи, что я не могу усидеть в бричке, соскакиваю с подножки, бегу к кустам и, несмотря на то, что меня осыпает дождевыми каплями, рву мокрые ветки распустившейся черемухи, бью себя ими по лицу и упиваюсь их чудным запахом. Не обращая даже внимания на то, что к сапогам моим липнут огромные комки грязи, и чулки мои давно уже мокры, я, шлепая по грязи, бегу к окну кареты.

Во время паннонского восстания германцы оставались спокойны. Толь­ко в самый последний год началось движение в областях между Рейном и Эльбой. Поводом к нему послужила попытка наместника Германии Пуб­лия Квинтилия Вара ввести налоги и римское судопроизводство. В 9 г. вспыхнуло открытое восстание, во главе которого стояло племя херусков (на Среднем Везере), руководимое молодым вождем Арминием. Вар, воз­вращавшийся из летних лагерей с 3 легионами и союзными войсками, по­пал в засаду в Тевтобургском лесу (между Везером и Эмсом). В четырех­дневной отчаянной битве все римское войско было уничтожено; Вар по­кончил жизнь самоубийством.

— Любочка! Катенька! — кричу я, подавая туда несколько веток черемухи: — посмотри, как хорошо!

Девочки пищат, ахают; Мими кричит, чтобы я ушел, а то меня непременно раздавят.

В Риме поражение Вара вызвало сильное беспокойство: боялись напа­дения германцев на Галлию и общего восстания галлов. Этого не произош­ло; однако все завоевания за Рейном были потеряны. Тиберий в 10 и 11 гг. предпринял карательные экспедиции и с помощью флота снова проник в глубь Германии. Но Август понимал, что прочно удержать эту террито­рию едва ли будет возможно. Поэтому римские войска в конце концов были оттянуты к Рейну, который и остался на будущее время границей. Только узкая полоса на его правом берегу и треугольник между верховьями Рей­на и Дуная остались в руках римлян. Здесь граница была искусственно укреплена валом и системой сторожевых постов (так называемый limes (пограничный вал)).

— Да ты понюхай, как пахнет! — кричу я.

Необходимо признать, что внешняя политика Августа в целом была очень успешна. Тем болезненней воспринимались неудачи, самой тя­желой из которых была гибель в Тевтобургском лесу 30-тысячной римской армии вместе с полководцем Квинтилием Варом (9 г. н. э.). Светоний (Август, 23) красочно описывает реакцию Августа на из­вестие об этом поражении: «При вести об этом Август приказал рас­ставить по городу караулы во избежание волнений; наместникам про­винций он продлил власть, чтобы союзников держали в подчинении люди опытные и привычные; Юпитеру Благому и Величайшему он дал обет устроить великолепные игры, если положение государства улучшится, как делалось когда-то во время войн с кимврами и мар­сами. И говорят, он до того был сокрушен, что несколько месяцев подряд не стриг волос и бороды и не раз бился головою о косяк, восклицая: \"Квинтилий Вар, верни легионы!\", а день поражения каж­дый год отмечал трауром и скорбью».





Смерть Августа. Его личность и историческое значение

Катенька сидела подле меня в бричке и, склонив свою хорошенькую головку, задумчиво следила за убегающей под колесами пыльной дорогой. Я молча смотрел на нее и удивлялся тому не детски грустному выражению, которое в первый раз встречал на ее розовеньком личике.

В такой тревожной обстановке в августе 14 г. умер 77-летний импера­тор. Август не был гением, подобно своему приемному отцу. Он не обла­дал сверхчеловеческой энергией Цезаря, широтой его кругозора и его изу­мительной одаренностью. Однако Август оказался умным и трезвым по­литиком, расчетливым и осторожным. Он был хорошим организатором, умевшим подбирать себе первоклассных помощников. Развивая основы нового строя, заложенные Суллой и Цезарем, Август создал государствен­ную систему, продержавшуюся около трех столетий.

— А вот скоро мы и приедем в Москву, — сказал я: — как ты думаешь, какая она?

Историческая обстановка сложилась для Августа чрезвычайно удачно. Он воспользовался политическим наследством Цезаря. Эпоха, в которую он действовал, уже не требовала ярких фигур и героических личностей. Осторожный и хитрый Октавиан вполне отвечал той задаче, которую воз­ложила на него история, отвечал гораздо больше, чем все его соперники. Поэтому Октавиан вышел победителем в борьбе и правил в течение 44 лет, окруженный необычайной популярностью и почти не встречая сколь­ко-нибудь организованной оппозиции: несколько мелких заговоров не име­ли серьезного общественного значения.

— Не знаю, — отвечала она нехотя.

— Ну всё-таки как ты думаешь: больше Серпухова или нет?...

Каким же был этот человек, положивший конец гражданским войнам, 44 года единолично правивший Римом и признанный соотечественни­ками счастливейшим из принцепсов? «С виду он был красив, — пи­шет Светоний (Август, 79—84), — и в любом возрасте сохранял при­влекательность, хотя и не старался прихорашиваться. О своих воло­сах он так мало заботился, что давал причесывать себя сразу несколь­ким цирюльникам, а когда стриг или брил бороду, то одновременно что-нибудь читал или даже писал. Лицо его было спокойным и ясным, говорил он или молчал: один из галльских вождей даже признавался среди своих, что именно это поколебало его и остановило, когда он собирался при переходе через Альпы, приблизившись под предлогом разговора, столкнуть Августа в пропасть. Глаза у него были светлые и блестящие; он любил, чтобы в них чудилась некая божественная сила, и бывал доволен, когда под его пристальным взглядом собеседник опускал глаза, словно от сияния солнца. Впрочем, к старости он стал хуже видеть левым глазом. Зубы у него были редкие, мелкие, неров­ные, волосы — рыжеватые и чуть вьющиеся, брови — сросшиеся, уши — небольшие, нос — с горбинкой и заостренный, цвет кожи — между смуглым и белым. Росту он был невысокого... но это скрыва­лось соразмерным и стройным сложением и было заметно лишь ря­дом с более рослыми людьми...

— Что?

— Я ничего.

При расстроенном здоровье он с трудом переносил и холод и жару. Зимой он надевал не только четыре туники и толстую тогу, но и сорочку, и шерстяной нагрудник, и обмотки на бедра и голени. Ле­том он спал при открытых дверях, а иногда даже в перистиле, перед фонтаном, обмахиваемый рабом. Солнце не терпел он и в зимнее время и даже дома не выходил на воздух с непокрытой головой. Пу­тешествовал он в носилках, ночами, понемногу и медленно, так что до Пренесте или Тибура добирался только за два дня; а если до мес­та можно было доехать морем, он предпочитал плыть на корабле. Свое слабое здоровье он поддерживал заботливым уходом. Прежде всего, он редко купался: вместо этого он обычно растирался маслом или потел перед открытым огнем, а потом окатывался комнатной или согретой на солнце водой... Упражнения в верховой езде и с оружием на Марсовом поле он прекратил тотчас после гражданских войн. Не­которое время после этого он еще упражнялся с мячом, набитым или надутым, а потом ограничился верховыми и пешими прогулками; в конце каждого круга он переходил с шага на бег вприпрыжку, завер­нувшись в одеяло или простыню. Для умственного отдыха он иногда удил рыбу удочкой, а иногда играл в кости, камешки и орехи с маль­чиками-рабами...

Но по тому инстинктивному чувству, которым один человек угадывает мысли другого, и которое служит путеводною нитью разговора, Катенька поняла, что мне больно ее равнодушие; она подняла голову и обратилась ко мне:

Красноречием и благородными науками он с юных лет занимался с охотой и великим усердием. В Мутинской войне среди всех своих за­бот он, говорят, каждый день находил время и читать, и писать, и де­кламировать. Действительно, он и впоследствии никогда не говорил ни перед сенатом, ни перед народом, ни перед войском, не обдумав и не сочинив свою речь заранее, хотя не лишен был способности гово­рить и без подготовки. А чтобы не полагаться на память и не тратить время на заучивание, он первый стал все произносить по написанно­му. Даже частные беседы, даже разговоры со своей Ливией в важных случаях он набрасывал заранее и держался своей записи, чтобы не сказать по ошибке слишком мало или слишком много. Выговор у него был мягкий и своеобразный, он постоянно занимался с учителем про­изношения; но иногда у него болело горло, и он обращался к народу через глашатая».

— Папа говорил вам, что мы будем жить у бабушки?

— Говорил; бабушка хочет совсем с нами жить.

ГЛАВА III РИМСКАЯ КУЛЬТУРА КОНЦА РЕСПУБЛИКИ И НАЧАЛА ИМПЕРИИ

— И все будем жить?

— Разумеется; мы будем жить наверху в одной половине; вы в другой половине; а папа во флигеле; а обедать будем все вместе, внизу у бабушки.

На исходе старой эры римская культура достигает высшей точки своего разви­тия. Этому содействовал целый ряд исторических факторов, важнейшими из кото­рых были: усвоение римским обществом многих элементов греческой культуры и образованности; социальная и политическая мобильность времени гражданских войн, развязавшая творческую активность личности; наконец, чуть позже, во времена Принципата, атмосфера вновь обретенного внутреннего мира, благотворная для всех видов интеллектуального и художественного творчества. Не удивительно, что это время, несмотря на все коллизии, связанные с крушением республиканского строя и утверждением Империи, было отмечено грандиозным гуманитарным взры­вом — невиданным взлетом публичного красноречия (Цицерон), развитием высо­кой историографии (Юлий Цезарь, Саллюстий, Тит Ливий), успехами философии (тот же Цицерон и Лукреций), наконец, расцветом новой поэзии (Катулл, Верги­лий, Гораций, Овидий).

— Maman говорит, что бабушка такая важная — сердитая?

Основные даты: