Придя в редакцию «Таймс», Филби был тут же представлен редактору иностранного отдела Ральфу Диккену, пятидесятилетнему холостяку, «немножко помпезному, с налетом снобизма, но по сути своей доброму человеку», и главному редактору Доусону. Ему предложили перед отправкой в Испанию поработать две-три недели в редакции «Таймс», чтобы познакомиться с тем, как делается газета.

В лондонской резидентуре подготовка к отъезду Филби в Испанию также шла своим чередом. Ему были даны условия связи с А.М. Орловым, который после отъезда из Англии занимал пост резидента НКВД и советника по вопросам безопасности при республиканском правительстве в Испании. Встречи должны были происходить в приграничном с Испанией французском городке Нарбоне, куда могли выезжать и тот и другой. Поезд, который шел от Байона вдоль всей франкоиспанской границы до Нарбона по красивейшим долинам Пиренеев, славился своей великолепной кухней и был любимым видом досуга для отдыхающих и туристов.

В перерывах между встречами с Орловым Филби направлял информацию, написанную симпатическими чернилами, по адресу в Париже. В качестве симпатических чернил использовался самый обыкновенный фотографический раствор, который можно было купить в любом магазине. Его хранение дома не вызывало никаких подозрений. А вот с парижским адресом мог произойти серьезный провал. Дело в том, что это был адрес советского посольства. Много позже, когда Ким уже вернулся из Испании, он пришел в ужас, узнав об этом. Но, к счастью, провала не произошло: контрразведки тогда не были столь сильны, как сейчас.

В мае 1937 года с благословения «Таймс» и Арнольда Дейча Ким вновь выехал в Испанию. На этот раз он заручился рекомендательными письмами от немецкого посольства в Лондоне, где был хорошо известен как «сочувствующий». Но и без этого отношение к нему франкистов заметно изменилось к лучшему. Корреспондент «Таймс» считался важной персоной. Тем не менее Филби продолжал использовать свое прошлое знакомство с Риббентропом для укрепления положения и расширения связей. Даже пятиминутная встреча с Риббентропом, которая ничего не давала Филби с точки зрения информации, оказывала громадное влияние на развитие его контактов с нужными людьми. Как только они узнавали, что Филби был принят Риббентропом, то начинали вести себя гораздо свободнее и говорили о тех вещах, о которых никогда бы не посмели говорить ему, будь он простым журналистом. Может быть, именно эта тактика открыла Филби дорогу к знакомству и «дружбе» с начальником абвера в Испании.

Работать в стане франкистов человеку с коммунистическими убеждениями означало постоянно испытывать большой психологический стресс. Ему приходилось посещать поля сражений, усеянные телами убитых и раненых товарищей, быть свидетелем их расстрелов и казней. «Это почти невозможно описать, — рассказывает Филби. — Это было страшное испытание. Я старался в своих статьях подавить всякое чувство. Я старался сообщать только холодную информацию».

Война в Испании закончилась. Воцарился фашистский режим Франко. Для разведчиков и журналистов страна превращалась в тихую заводь. В начале августа 1939 года Филби вернулся в Лондон. Над Польшей уже нависла военная угроза. В редакции «Таймс» ему сказали, что в случае войны он будет главным военным корреспондентом и его корпункт будет находиться при штабе английских войск.

…В 1940 году, уже после падения Франции под натиском гитлеровских войск и возвращения Филби в Лондон, его вызвали в редакцию «Таймс» и сказали: «Вам звонили из Военного министерства. Капитан Шелдон хочет видеть вас».

Первые шаги Филби на пути в английскую разведку закончились. Он «вышел на большую дорогу». Как и другие члены «кембриджской пятерки», Ким Филби еще долгие годы продолжал работу в советской разведке. Рассказ об их делах — в следующих томах очерков.

3. Дональд Маклин: первые шаги

В январский день 1936 года Сталин просматривал документы, присланные ему Главным управлением государственной безопасности. Его внимание привлекло сообщение внешней разведки о секретных переговорах с Гитлером представителей английского правительства. Сведения были крайне важными. В разведывательном сообщении говорилось о подготовке заключения воздушного пакта и обмене данными о состоянии военно-воздушных сил между Англией и Германией.

Лондонская нелегальная резидентура сообщала, что документ МИД Англии получен ею через вновь приобретенного источника «Вайзе». Так начал свою оперативную жизнь один из лучших и ценнейших советских разведчиков, вошедший впоследствии в так называемую «кембриджскую», или «великолепную», пятерку. Сегодня его имя, как и имя Кима Филби, широко известно в мире — Дональд Маклин.

Дональд Маклин был выходцем из семьи, принадлежавшей к кругам лондонской политической элиты и имевшей широкие связи в правительственных кругах. Его отец был членом послевоенного кабинета. Как и Филби, Маклин учился в Кембриджском университете. Со своими друзьями-единомышленниками он тоже задумывался над острыми проблемами современности, искал свое место в политической борьбе. Примкнув к подпольной коммунистической студенческой ячейке, активно участвовал в ее работе, одно время был ее секретарем. Филби характеризовал Маклина как исключительно способного и убежденного в своих антифашистских взглядах человека. В Кембридже он получил диплом с отличием по иностранным языкам и намеревался держать экзамен на должность в Министерстве иностранных дел Великобритании.

Резидент нелегальной резидентуры в Лондоне А.М. Орлов (псевдоним Швед), принял решение о привлечении Маклина к сотрудничеству с советской разведкой и поручил это Арнольду Дейчу.

В 1939 году Арнольд Дейч, описывая историю создания кембриджской группы, вспоминал:

«У Шведа был план привлечь «Вайзе» и «Медхен» (Гая Берджесса. — Авт.) через «Зенхен» (Филби. — Авт.). «Зенхен» получил указание поговорить с «Вайзе»:

а) установить его возможности и связи;

б) узнать, готов ли уже «Вайзе» отказаться от активной партийной работы и, как и «Зенхен», начать с нами работать.

«Зенхен» выполнил наше поручение с положительным результатом для нас. «Вайзе» изъявил свою готовность».

Но события, которые Дейч уместил в несколько строчек текста, в действительности происходили не столь гладко. В августе 1934 года в один из приездов Маклина в Лондон Ким Филби пригласил его к себе в гости. Когда зашел разговор о партийной работе, Филби спросил, как его друг собирается вести ее в Министерстве иностранных дел, куда он намерен поступить на службу.

— Если ты будешь продавать там газету «Дейли уоркер», то не думаю, что долго продержишься. Но ты можешь вести там специальную работу.

И Филби пояснил, что он имеет в виду. Маклин задал только один вопрос:

— Ты имеешь в виду советское правительство или Коминтерн?

— Честно говоря, я не знаю. Но люди, с которыми я имею дело, занимают очень важные посты, работают в очень серьезной организации и связаны с Москвой.

Маклин задумался на минуту и спросил, можно ли ему посоветоваться со своим большим приятелем Джеймсом Клугманом.

— Если ты это сделаешь, то можешь забыть о нашем разговоре, — ответил Ким.

Через два дня Маклин сказал Филби:

— Я согласен.

В августе 1934 года Орлов находился по делам в Москве и обязанности резидента нелегальной группы советской разведки в Лондоне временно исполнял его заместитель Марр — нелегал Игнатий Рейф. Он выехал на связь в Копенгаген и 26 августа 1934 г. телеграфировал в Центр о результате беседы Филби с Маклином. Справка, снятая с этой шифртелеграммы, хранится в деле «Вайзе», как с тех пор стал именоваться Маклин в секретной переписке, и скупо информирует нас:

«Марр сообщает, что «Зенхен» связался со своим другом. Последний согласился работать. Хочет вступить в прямую связь с нами. Марр просит согласия».

Поскольку почтовой связи между лондонской резидентурой и Центром в течение длительного времени — с июня 1934 года по январь 1935 года — не было, то Москва имела весьма смутное представление о работе с членами будущей кембриджской группы. Центр осторожно ответил:

«От прямой связи воздержаться до проверки и выяснения его возможностей. Использовать пока через “Зенхен”».

18 сентября 1934 г. Орлов вновь вернулся в Лондон и, оценив ситуацию, самостоятельно принял решение об установлении непосредственного контакта с «Вайзе». Это дело было поручено Марру, который успешно провел первую встречу с Маклином в октябре 1934 года. В ноябре об этом докладывалось в Центр:

«С другом «Зенхен» — «Вайзе», о котором мы вам писали, мы связались. Он совершенно прекратил свои связи с земляками (имеются в виду коммунисты) и стал членом общества высших кругов… Его связи исключительны, и возможно, что он получит хорошую должность».

В феврале 1935 года в связи с вынужденным отъездом Марра из Лондона контакты с «Вайзе», учитывая его ценность и перспективность как источника, стал поддерживать сам Орлов. В то время Мак-лин был занят главным образом подготовкой к сдаче экзаменов на поступление в Министерство иностранных дел Великобритании, учился на специальных подготовительных курсах. Центр, однако, не был удовлетворен его работой только на перспективу, хотя и весьма заманчивую, и в начале 1935 года дал указание А.М. Орлову:

«Необходимо использовать «Вайзе» даже тогда, когда он еще не получил интересующую нас должность. Пришлите свои конкретные соображения».

Орлов через некоторое время сообщал в Центр:

«“Вайзе” готовится к экзаменам по МИД.

а) стал членом Women’s club, где сосредоточены женщины, преимущественно секретарши министерств и политорганизаций;

б) познакомился там с секретаршей жены Саймона (МИД);

в) подружился с сотрудником МИД Шакбергом. Последний, сам работая по Испании, не интересен, но через него он встречается со служивой публикой из МИД;

г) через американского журналиста познакомился с сотрудником МИД Стречером. Из 2-х источников подтверждается связь С. с секретным отделом;

д) познакомился с неким Craw Hunt, также сотрудником секретного отдела МИД».

Центр отреагировал на сообщение Орлова письмом от 7 марта 1935 г. В нем излагалась концепция работы Маклина на будущее так, как она виделась в Москве:

«9. О «Вайзе».

Ваше сообщение о нем чрезвычайно нас удовлетворяет. В отношении его наша основная установка: проникнуть через него в МИД. Просим направлять свою работу с ним неуклонно и твердо по этому направлению, поскольку «Вайзе» благодаря своим связям имеет реальные возможности добиться своего назначения в МИД.

Его новые связи, в особенности Шакберг и Стречер, поскольку они являются сотрудниками секретного отдела МИД, чрезвычайно интересны для нас.

Наше общее замечание о «Вайзе»: он, несомненно, перспективный источник, заслуживающий особенного внимания к себе, тем более что, судя по Вашим сообщениям, он действительно расположен к нам и работает не из-за материальных выгод. Последнее обстоятельство, естественно, не следует расценивать как наше указание на то, чтобы Вы не платили ему, тем более что, вероятно, ему необходима будет материальная поддержка в связи с тем, что он устраивается в МИД».

Появление у Маклина знакомств в высшем лондонском обществе само собой способствовало и выполнению важнейшего из поставленных перед ним условий секретной работы, а именно полному разрыву с компартией и отходу от нее. Вполне естественно, что «земляки», видя пассивность и даже некоторую холодность Маклина по отношению к бывшим товарищам по кембриджской партийной ячейке, через 3–4 месяца поставили, как писал Марр, «крест на его работе».

Итак, освободившись от связи с компартией, возобновив старые и заведя новые полезные связи в британском истеблишменте, окончив специальные подготовительные курсы, Маклин был готов к тому, чтобы выполнить свою главную задачу — поступить на работу в Министерство иностранных дел. Но для этого было недостаточно успешно сдать вступительные экзамены. В такой кастовой системе, как британская государственная служба, дополнительной гарантией и даже необходимостью были соответствующие рекомендации. Маклин приложил все усилия для того, чтобы получить их, и преуспел в этом на самом высоком уровне. Марр, уже вернувшись в Москву, в своем отчете о работе в Лондоне писал:

«Так как Болдуин (консерватор, в 1923–1929 и в 1935–1937 годах был премьер-министром Великобритании. — Лет.) является личным другом семьи Маклина, то матери «Вайзе» удалось получить письмо от него (письмо я лично видел), в котором он пишет, что всеми силами поможет «Вайзе» пойти на дипломатическую карьеру. В письме упоминается, что соответствующее лицо в МИД поставлено им, Болдуином, в известность, что он лично заинтересован в продвижении “Вайзе”».

В этих обстоятельствах ни Швед, ни Марр не сомневались, что блестяще подготовленный «Вайзе» сдаст экзамены и будет принят на работу в Форин офис. Так оно и произошло в октябре 1935 года.

Орлов, вынужденный покинуть Великобританию из-за опасности быть раскрытым, привез в ноябре в Москву копию поздравительного письма лорда Саймона Маклину в связи с поступлением последнего на работу в МИД. К тому времени Маклин уже знал, что работает не просто на антифашистскую организацию, а, по словам Марра, «является агентом Союза, и еще с большим желанием отдался нашей работе». Для него начался долгий период подпольной жизни и труда.

В МИД Маклин получил ранг третьего секретаря и назначение в Западный отдел министерства, ведавший отношениями Великобритании с такими странами, как Франция, Голландия, Бельгия, Испания, и делами Лиги Наций. Советский Союз находился тогда в ведении Северного отдела МИД. В этом отделе у Маклина был друг по фамилии Лебуше, который мог бы, по его словам, помочь с переходом туда, но эго было бы непросто. Да, впрочем, сначала Маклину приказано было лишь вжиться в атмосферу британского Министерства иностранных дел и установить там связи.

Истекшие несколько месяцев показали, что «Вайзе» пользуется свободным доступом ко всем документам, проходящим через его отдел. Обнаружилась вполне благоприятная обстановка для изъятия документов и их фотографирования.

По заведенному в то время в Форин офис порядку все входящие документы поступали сначала к секретарям отделов и затем, уже после обработки, докладывались чиновникам более высокого ранга — заместителям и начальникам отделов. При этом каждый второй или третий секретарь имел свободный доступ к материалам своих коллег. Можно было также брать секретные документы для работы на дом. И уже в начале 1936 года «Вайзе» принес на встречу с А. Дейчем первую пачку секретных документов. Со временем их поток и ценность стали возрастать. 24 мая 1936 г. Манн (Теодор Малли), уже принявший на себя с апреля руководство нелегальной лондонской резидентурой, сообщал в Центр:

«Пришел вечером «Вайзе», принес огромную пачку докладов… Мы сняли только часть (обозначена W — это от «Вайзе»), т. к. у нас вышли пленки, а сегодня воскресенье, да еще ночь. Хотел вынести бюллетень «Милитари интеллидженс» — не удалось сегодня. На Троицу он должен остаться в городе, надеемся, что сможет принести больше и того, что он еще до сих пор не сумел вынести». Это сообщение хорошо передает ту обстановку деловой озабоченности, которая сложилась в лондонской нелегальной резидентуре. Важное и опасное дело — добыча секретной информации — складывалось из обычных, на первый взгляд, будничных дел.

После вынужденного отъезда Орлова из Англии в конце 1935 года в лондонской нелегальной резидентуре остался только один оперативный работник — Арнольд Дейч. Несмотря на свои выдающиеся способности, он не мог один контролировать всю агентурную сеть, вести новые разработки и решать многочисленные технические вопросы. И хотя в январе 1936 года в Лондон приехал наш нелегал Теодор Малли, по чисто формальным причинам от него просто нельзя было требовать серьезной оперативной помощи. В его задачу входило исключительно поддержание связи с ценным агентом в английском МИД — «Магом». Но, поскольку Малли был опытным разведчиком, за плечами которого была и работа в контрразведке, и практика сложных вербовочных операций в Западной Европе, в Центре возникла идея именно ему поручить руководство нелегальной резидентурой. Малли был на короткое время отозван в Москву для инструктажа и в апреле 1936 года вновь вернулся в Лондон — уже резидентом.

В новом качестве Малли, по достоинству оценив способности и возможности Маклина, пришел к выводу о необходимости выделения работы с ним в самостоятельную линию. Это было бы и безопаснее, и эффективнее. Он бомбардировал Центр депешами: «Опять подчеркиваю Вам, что «Вайзе» нужно будет выделить в изолированную линию». На что Центр отвечал: «Берегите «Вайзе» как зеницу ока. Уделяйте ему максимальное внимание и осторожность».

Тем временем Маклин продолжал вести внешне ничем не примечательную, но напряженную и опасную жизнь. Он регулярно встречался с Малли или Дейчем и передавал им пачки важнейших документов, проходивших через его отдел в Форин офис. Документы фотографировались на квартире курьера резидентуры «Терты» и возвращались ему так, чтобы на следующий день он мог положить их на место. На тот случай, если очень ценные документы попадут к нему лишь на несколько часов, Малли передал ему фотоаппарат, чтобы Маклин мог переснять их сам. Все это было, конечно, чрезвычайно опасно, особенно после нескольких разоблачений, сделанных в Форин офис английской контрразведкой, и ужесточения в связи с этим режима работы с документами.

Но Маклин не был просто передаточным звеном в цепочке «МИД — советская разведка». Имея обширные связи, он сам осмысливал и анализировал получаемую информацию. Особый интерес представляли поступавшие от него сведения о постановке шифровального и дешифровального дела в Форин офис. Маклин сообщил, что англичане читают все телеграммы Коминтерна, дешифруют американские и немецкие шифртелеграммы. Особенно любопытен прием, к которому прибегала английская дешифровальная служба в надежде «расколоть» советский дипломатический шифр. Маклин писал, что с этой целью в британском парламенте инспирировался какой-нибудь запрос, касавшийся Советского Союза. На него, естественно, давался ответ английского правительства. Дешифровальщики при лом рассчитывали, что текст вопроса и ответа буквально будут переданы советским посольством в Москву шифртелеграммой. Поскольку шифрпереписка шла по открытым каналам и перехватить ее не представляло большого труда, то обращалось особое внимание на все шифртелеграммы, отправленные непосредственно после запроса и ответа в парламенте. Затем путем наложения известного текста на зашифрованный англичане пытались проникнуть в тайны советского шифра. По словам Маклина, советский шифр английская сторона все же не раскрыла.

Для советской контрразведки было интересно и то, что по информации, поступавшей в английский МИД, можно было вычислить ее источники. Так было установлено, что в Народном комиссариате иностранных дел действует английский агент и что в окружении известного деятеля международного коммунистического движения Мюнценберга также имеются агенты британской контрразведки.

Кое-что из того, что сообщал Маклин, было полезным для проникновения непосредственно в спецслужбы Великобритании. В августе 1936 года к Маклину попало письмо за подписью сэра Вернона Келла. Из него, как писал Малли в Центр, следовало, что Келл является «начальником секретной части МИ-5». «…Мы установили адрес Келла и в ближайшие дни установим за ним наблюдение, чтобы узнать, куда он ходит на службу».

В начале октября 1936 года Маклин сообщил, что у него в МИД побывал некто Дэвид Футман, который является сотрудником разведки Великобритании. Малли и Дейч решили направить Гая Берджесса на установление контакта с Футманом и подставить его тем самым английской разведке.

В середине 1937 года Арнольд Дейч в связи с истечением срока пребывания в Великобритании, где он изучал в университете психологию, должен был покинуть Лондон. Он только ненадолго вернулся туда осенью того же года, чтобы законсервировать все источники резидентуры. Дональд Маклин, как и другие, остался на некоторое время без связи.

Центр реализовал идею Теодора Малли о выделении работы с Маклином в отдельную линию только весной 1938 года, когда самого Малли уже не было в живых. К этому времени в нелегальную резидентуру в Лондон прибыла молодая разведчица Норма. Она сняла более или менее подходящую квартиру и скоро освоилась в этом большом городе. Ее единственной оперативной задачей было поддержание связи с «Лириком», как тогда именовался Маклин в оперативной переписке.

Норма была пятым по счету советским контактом Дональда Маклина, что по законам конспирации для четырех с небольшим лет работы слишком много, но такова была реальность тех лет.

Норма получила разрешение Центра на установление связи с Маклином 4 апреля 1938 г., а уже через шесть дней новый резидент советской разведки в Лондоне Сэм телеграфировал в Москву: «Связь Нормы с «Лириком» установлена». Началась будничная разведывательная работа. Маклин приносил документы Форин офис на квартиру Нормы, где она их фотографировала, и затем уносил с собой. Норма же, в свою очередь, передавала пленки Сэму.

Для постороннего глаза, если бы такой появился, скажем, в лице хозяйки дома, отношения Нормы и «Лирика» выглядели вполне естественно: молодой человек навещает молодую женщину: невесту ли, любовницу ли, и частота посещений зависит, наверное, от силы взаимного влечения, а не от того, как часто к третьему секретарю МИД попадают интересные документы. Однако то, что было легендой, вскоре переросло в близкие отношения. Норма и Маклин были молоды и красивы, делали одну работу, и это было естественно. Конечно, Центр никогда не узнал бы об этом, если бы Маклин, сам того не желая, не выдал их маленькую тайну.

Летом 1938 года он написал и передал через Норму письмо в Центр. Когда его вскрыли в Москве, то обнаружили сюрприз: письмо было подписано оперативным псевдонимом Маклина — «Лирик». По правилам конспирации Маклин не должен был знать свой псевдоним. В Лондон последовало указание разобраться, в чем тут дело. Сэм на встрече с Нормой спросил ее, как случилось, что Маклин знает свой псевдоним. Та призналась, что они влюблены и она назвала другу свой и его псевдонимы. Норма раскаивалась в легкомысленном поступке, Центр не знал, что делать. С трудом налаженная линия связи оказалась под угрозой. В конце концов решили оставить все как есть, сменив псевдонимы Норма и «Лирик» на Ада и «Стюарт». Хотя Ада и продолжала любить Маклина, на сей раз она не проговорилась. Доказательство тому — в автобиографии, написанной Дональдом в 1942 году: «В какой-то момент, я не помню, я получил тогда сладкозвучную кличку «Лирик» и, не имея противоположных данных, полагаю, что я ношу это имя и сейчас».

Еще в 1937 году Маклин предупредил Арнольда Дейча, что через некоторое время ему предложат поехать на работу в одно из посольств Великобритании. Он спрашивал, какое ему лучше выбрать Советская разведка была, конечно, больше заинтересована в его работе в Лондоне, но, понимая неизбежность отъезда, предприняла все возможное, чтобы приобрести в Форин офис другие источники информации.

Летом 1938 года Маклин сообщил, что вскоре выедет в Париж, где будет работать в качестве второго секретаря посольства Великобритании. Встал вопрос о том, как наладить с ним связь во Франции. Ада сильно переживала, что ее, помня прежнюю провинность, со «Стюартом» в Париж не направят, но Центр, решив, что создавать новую линию связи для Маклина было бы сложно, а разлука молодых людей нанесла бы им тяжелый душевный удар, приказал Аде в августе 1938 года собираться в Париж. «Норма приехала в Париж работать со мной, — писал Маклин в автобиографии, — и продолжала работать до моего отъезда вместе с посольством в июне 1940 года».

В Париже возможности Маклина получать информацию значительно сузились. Он понимал, что делает мало, и переживал из-за этого. К тому же ему пришлось включиться в светскую жизнь, которую он, как человек замкнутый, не любил. Видя надвигающийся кризис, Ада в декабре 1938 года писала в Центр:

«Работа в Париже является полным изменением для него во многих отношениях. Когда он был в Лондоне, он мог поступать так, как ему хотелось. Он имел своих друзей, имел возможность много читать. Иначе обстоит дело в Париже. Он должен вести совершенно иную общественную жизнь. Он должен посещать обеды и вечера. Вся жизнь сконцентрирована вокруг консульского круга. Он ненавидит эту атмосферу, но в то же время должен работать здесь. Я знаю, что он очень хороший товарищ, и новая обстановка не произведет на него влияния, но думаю, что письмо из дома будет ему очень приятно в этой обстановке. Он питает ко мне очень большое доверие и часто делится со мной своими мыслями, поэтому я знаю, что письмо для него значит очень многое. Я приносила ему инструкции по работе, а иногда и личные письма и поэтому знаю, какое впечатление они на него производят».

«Письмо из дома» означало «письмо из Москвы». Оно было написано Арнольдом Дейчем и действительно заметно подняло настроение Дональда, который ответил Дейчу посланием с благодарностью за поддержку.

В январе 1940 года Ада условным сигналом попросила о срочной встрече со своим вышестоящим контактом, советским разведчиком в Париже Фордом. После встречи Форд сообщил в Центр:

«На свидании Ада сообщила следующее:

За последнее время она заметила, что «Стюарт» сблизился с какой-то женщиной, хотя сам он об этом ничего Аде не говорил. Заметив ряд перемен в его поведении и комнатной обстановке, Ада решила прямо спросить об этом «Стюарта». Последний был удивлен, что Ада знает об этом, и признался, что интимно сблизился и любит молодую американку… Эта американка — Мелинда Марлинг — либеральных взглядов, дочь состоятельных родителей, живущих в Америке, без особого интереса к политике. «Стюарт» признался Аде в том, что сообщил Мелинде Марлинг о своей принадлежности к компартии и связи с нами по «шпионским делам». При этом «Стюарт» заверяет, что фамилии Ады он своей возлюбленной не выдал, хотя вообще говорил ей, что осуществляет связь с нами через одну женщину… Ада сообщает, что, согласно ее наблюдениям, поступок «Стюарта» объясняется несерьезностью и что он по-прежнему искренне и с воодушевлением работает с нами».

То, что Ада называла «мальчишеской несерьезностью», было на самом деле сильным чувством, которое Маклин испытывал к Мелинде, желанием заинтересовать ее собой и удержать таким образом. Это чувство Маклин пронес через всю жизнь. В 1942 году он объяснял свое давнее признание Мелинде о сотрудничестве с советской разведкой так:

«Когда мы впервые узнали друг друга, она не имела оснований думать о том, что я являлся чем-то большим, чем обыкновенным чиновником британской дипломатической службы… Через некоторое время она пришла к заключению, что мой образ жизни как дипломата делает наши отношения невозможными, и она ушла. Я сказал ей о причине, почему я веду такую жизнь. Тогда она вернулась, и мы с тех пор находимся вместе». Будучи человеком серьезным и глубоко порядочным, Маклин не считал возможным связывать свою судьбу с женщиной, которая не знала бы, чему он решил посвятить свою жизнь.

10 июня 1940 г. Мелинда и Дональд поженились. 12 июня британское посольство было эвакуировано из Парижа в связи с поражением Франции в войне с Германией. «Стюарт» вернулся в Лондон, чтобы продолжить работу в Форин офис. Ада уехала в Москву, чтобы потом снова, как она писала, вернуться на «внешнюю работу».

На конец 1940 года дело «Стюарта», где накапливались его материалы, составляло уже много томов. Пройдя треть своего пути работы в советской разведке, в письме в Центр, датированном 29 декабря 1940 г., он писал:

«Эта работа имеет для меня такое же значение, как для вас, если не большее, потому что она — моя жизнь, для нее я живу, и я изо всех сил буду стараться не делать ничего такого, чтобы подвергнуть ее опасности. Я не могу сказать, чтобы мне нравилась моя работа, но я признаю, что это один из постов в нашей великой борьбе, к которому я больше всего подхожу, и я намерен стоять на нем до тех пор, пока меня от него не освободят».

4. Гай Берджесс: путь в английскую разведку

Среди членов «кембриджской пятерки» имя Гая Берджесса стоит на особом месте. Мало о ком писалось и рассказывалось столько былей и небылиц, мало на кого выливалось столько грязи. Действительно, Гай Берджесс был далеко не ординарной и весьма противоречивой личностью. Наряду с исключительной природной одаренностью, острым аналитическим умом и широким разносторонним образованием он порой удивлял свое окружение экстравагантными поступками. Отмежевываясь от «буржуазного мировоззрения», Берджесс с присущими его характеру неуравновешенностью и открытостью демонстрировал этот разрыв своим «возмутительным» поведением и богемным образом жизни. Он нарочито неряшливо одевался, много пил, был агрессивен в спорах со своими оппонентами.

Существует мнение, что именно эти черты его личности и дали возможность советской разведке установить с ним сотрудничество. В действительности это не так. Хранящиеся в архиве СВР документы свидетельствуют, что дело обстояло как раз наоборот: отрицательные качества Берджесса были препятствием к его работе. Получив от Филби полную характеристику Берджесса, резидент лондонской нелегальной резидентуры А.М. Орлов и его помощник А. Дейч долго ломали голову, прежде чем приняли решение о начале работы с ним. Да и решение это носило скорее вынужденный характер: Маклин, уступая настойчивым расспросам своего друга Берджесса о причинах отхода от прежней деятельности в компартии, не выдержал и проговорился о том, что выполняет особое задание. Берджесс все мгновенно понял. В этих условиях Орлов и Дейч решили не выпускать его из поля зрения, постоянно держать под контролем. Повлияло на их решение и то, что Филби отозвался о Берджессе как об очень убежденном человеке. Будучи хорошими психологами, Орлов и Дейч поняли, что за необузданным характером Берджесса в действительности кроется легкоранимый, исключительно честный и порядочный человек, бунтующий против ненавистной ему среды.

Гай Берджесс родился в 1911 году в семье морского офицера, дослужившегося до вице-адмирала. Учился в одной из самых привилегированных частных школ Англии — Итоне. За Итоном последовал университет в Кембридже, где Берджесс изучал, а затем преподавал историю. Здесь в атмосфере всеобщего увлечения студентов и преподавателей марксизмом он стал членом подпольной коммунистической группы. Но его путь к марксизму не был лишь данью моде 30-х годов. Берджесс прочел огромное количество книг прошлых и современных мыслителей. И к марксизму он пришел через изучение теоретических трудов.

В январе 1935 года Дональд Маклин устроил Дейчу встречу с Берджессом. Гай с радостью принял сделанное ему предложение, сказав, что это для него большая честь и он готов пожертвовать всем ради дела. Так возникла кембриджская группа советской разведки, работавшая в составе трех человек (Филби, Маклин, Берджесс) до 1937 года, когда в нее начали вливаться новые выпускники Кембриджа.

Включение Гая Берджесса в нелегальную группу Орлова и появление в переписке резидентуры нового псевдонима — «Медхен», а также разработка некоторых оперативных комбинаций с его участием были для Центра совершенно неожиданными и вызвали вопросы. «Вы недоумеваете, кто такой «Медхен», и приказываете порвать с ним до объяснения Вам, кто он. Я отдал распоряжение Стефану (Арнольду Дейчу. — Лет.) по телефону с ним связь приостановить во исполнение Вашего указания, — писал Орлов в одном из своих писем в Москву. — Но я весьма удивлен недоразумением: я начинаю подозревать, что наши письма не полностью доходят к Вам или, может, часть из них была неполно проявлена… Наводчиками к нему были «Зенхен» и «Вайзе» (Филби и Маклин. — Лет.), расценивающие его как очень способного и авантюрного малого, могущего проникнуть всюду… «Медхен» — бывший земляк кембриджской группы, очень образованный парень, незаменимый в обществе, с авантюрными наклонностями. Хотя я его расцениваю ниже «Зенхен» и «Вайзе», считаю все же, что он пригодиться может».

Гай Берджесс, так же как Филби и Маклин, прекратил связь с подпольной партийной группой в Кембридже и переехал в Лондон. Встал вопрос о том, что делать дальше и на какую работу устроиться, чтобы быть ближе к выполнению главной задачи — проникновению в британскую разведку, а именно такую цель поставил перед новым сотрудником Дейч. Решено было идти классическим для разведки путем — использовать связи Берджесса. Вскоре Гай начал работать в Британской радиовещательной корпорации и несколько раз выступил по радио. Эти выступления привлекли к нему внимание. Теперь Берджесса можно было «подставлять» Интеллидженс сервис.

Весной 1937 года Маклин, служивший тогда в Министерстве иностранных дел, узнал и передал советскому разведчику данные на человека, который определенно являлся сотрудником английских спецслужб. Его звали Дэвид Футман. Арнольд Дейч вместе с Теодором Малли, сменившим в апреле 1936 года Александра Орлова на посту резидента нелегальной лондонской группы, разработали план комбинации с целью организации знакомства Берджесса и развития отношений с этим человеком. Теодор Малли в одном из своих писем в Центр писал о «Медхен»:

«Раньше он вел безалаберный образ жизни. Теперь стал серьезнее. Он не застенчив, а, наоборот, немного дерзок; какие бы ему ни дать задания, он везде пролезет. Когда ему скажешь: «Ты должен с тем-то и тем-то познакомиться», он это очень быстро сделает. Причем он не навязывается, а умеет сделать так, что интересующее нас лицо само его приглашает».

Дейч также считал, что Гай обладает такими способностями. Сумел он познакомиться и с Дэвидом Футманом. Было известно, что Футман кроме работы в английской разведке занимается также литературным трудом, пишет книги по истории (в том числе русской). Гай под этим предлогом связался с ним и предложил выступить на Би-Би-Си. Футман согласился, но запросил довольно высокий гонорар. Гай сумел уладить и этот вопрос. Между ним и Футманом завязались деловые, а затем и дружеские отношения. «Наконец мне удалось пригласить Футмана отобедать, — писал Берджесс. — В результате успешного и дружеского разговора я сблизился с ним настолько, что он пригласил меня к обеду на завтра». Гай суммировал свои первые впечатления о Футмане в емком портрете:

«Он интеллигентный, спокойный человек английского типа, но быстрый, сообразительный и красноречивый… Я узнал кое-что о его прошлом. Примерно в 1920–1924 годах он был вице-консулом в Египте. Затем он находился на аналогичной работе в Белграде. После этого он ушел с консульской службы и представлял на Балканах крупные фирмы. Этим он занимался несколько лет, а затем был вновь принят на государственную службу, где работает и сейчас, а именно в Контрольное бюро паспортов (прикрытие для офицеров разведки. — Авт.). Мы немного говорили об этом учреждении. Контрольное бюро паспортов, по его словам, наблюдает за иностранцами и за осложнениями в паспортном вопросе. Это я проверил через другого чиновника государственной службы — Проктора. Ф. держится настороже… Но я думаю, что я ему понравился, а этого я и хотел добиться».

Не ограничиваясь словесным пор третом Дэвида Футмана, Берджесс набросал его профиль карандашом. Этот рисунок до сих пор хранится в архиве СВР.

За этим ленчем последовали другие. Футман подготовил для Би-Би-Си две передачи, и, по словам Гая, он с ним очень подружился. В мае 1938 года Берджесс узнал от одного из своих многочисленных знакомых, что в отделе контроля паспортов «имеется работа». На следующей же встрече он сказал Футману, что слышал о вакансиях в его отделе, и спросил, не смог ли бы тот помочь ему устроиться туда, так как работа на Би-Би-Си его не очень устраивает. Футман ответил, что Берджесс является как раз тем человеком, который им подходит. Через пару дней Дэвид пригласил Гая на ланч и доверительно сообщил ему, что в действительности он сотрудник разведки и считает Берджесса вполне подходящим для этой работы человеком.

Это был первый успех лондонской нелегальной резидентуры в ее настойчивых попытках проникнуть в СИС. Путь через журналистику оказался верным. Но впереди было еще очень много работы — Гая Берджесса надо было продвинуть на такое место, где он мог быть максимально полезным для советской разведки.

Через неделю Футман познакомил Берджесса с командором Норманом, бывшим резидентом в Праге, откуда велась разведывательная работа против Советского Союза.

Встреча с Норманом проходила в Королевском автомобильном клубе. Позднее Берджесс на собственном опыте и из разговоров сотрудников спецслужб узнал, что этот клуб часто используется для встреч с агентами. Во всяком случае, все коллеги Берджесса были его членами и имели там открытые счета в ресторане.

Началось изучение Берджесса английской разведкой, которая также искала пути его наиболее эффективного использования. Вслед за Норманом появился майор Валентин Вивиан. Это был уже чиновник рангом повыше Нормана. Впоследствии он стал заместителем начальника британской разведки. Рассматривался вариант направления Берджесса в Италию для сбора сведений о намерениях итальянского правительства в отношении будущей франкистской Испании. Однако английская разведка затруднялась с выбором прикрытия Гая Берджесса для выполнения этого задания. Вивиан считал, что с позиций журналиста ему будет трудно справиться с этим заданием, а путь к дипломатическому прикрытию был бы слишком сложным и долгим.

Затем, узнав, что Берджесс ранее был коммунистом, Вивиан подумал об использовании его для изучения коммунистического движения Англии. «Мы хотим, чтобы вы работали не только в партии, — развивал свою мысль Вивиан, — но и среди отдельных лиц. Легальные члены партии не опасны. Вы не должны работать среди активистов.

Это — полицейское дело ими занимается специальный отдел. Вы должны интересоваться людьми, которые не состоят в партии. Вам следовало бы сперва познакомиться с Виктором Голланцем. Он имеет важное значение и очень опасен. Затем в Оксфорде имеется молодой студент по имени Деннис Джонс, Он настоящий революционер с шестнадцати лет. И в Оксфорде, и в Кембридже это конспиративное членство должно быть вскрыто. Затем на Би-Би-Си есть секретная коммунистическая организация. Надо выяснить, кто к ней принадлежит».

В конце беседы Футман и Вивиан объяснили Берджессу, что его основной и конечной целью будет добиться назначения от партии на какой-либо пост в Москве, имеющий отношение к культурной работе. По их мнению, ему это было бы сделать нетрудно.

Выход Гая Берджесса на контакт с антикоммунистической секцией И лтеллидженс сервис был его собственной инициативой — в то время он оказался без связи с Центром. Москва сочла такую игру слишком сложной и рискованной. Кроме того, это отвлекало его от главной цели — проникновения в те сферы английской государственной службы, которые имеют отношение к Советскому Союзу. Поэтому Берджессу запретили заниматься такого рода работой для английской разведки. Гай не был согласен с таким решением Центра. В своем следующем письме он объяснял свои мотивы следующим образом:

«Один антикоммунист, которого я встретил позже, сказал мне, что он использовал своего сына, оксфордского студента, как шпиона в левом крыле студенческого движения. Весьма вероятно, что таким образом они могут подставить кого-либо в Оксфорд или Кембридж и он сможет вскрыть меня или других известных вам лиц.

Я привел этот пример, чтобы показать и отметить, что лучше будет, если человеком, проводящим такую работу, будет наш человек, который имел бы возможность скрыть нужных нам людей или представить факты в таком виде, чтобы они выглядели маловажными или вводили в заблуждение. Иначе они могут сами найти кого-нибудь для этой работы.

Я говорю это потому, что хочу оправдать свое мнение о том, что я не совсем убежден вашим запрещением на такую работу. Если они поступают таким образом с нами, почему мы не можем делать то же с ними?»

Но указание Центра следовало выполнять, и через некоторое время Берджесс сообщил:

«Согласно вашим распоряжениям я сказал Ф., что не думаю, чтобы я когда-либо смог сделаться «левым» и работать провокатором в английской коммунистической партии. Они слишком не доверяют мне».

Дэвид Футман согласился с Берджессом в том, что компартия его назад не примет, и похвалил за честность в оценке собственных возможностей в этом отношении.

Целенаправленность и настойчивость Центра в достижении поставленной цели оправдали себя. Вскоре Футман познакомил Берджесса с майором Лоуренсом Брэндом, начальником созданной в марте 1938 года секции «Д» английской разведки. Эта секция была сформирована по указанию начальника разведки Синклера, и в ее задачу входило изучение альтернативных способов ведения войны. Секция «Д» действовала под прикрытием отдела статистических исследований Военного министерства. Фактически это было подразделение, которое занималось дезинформацией и проводило мероприятия по активному воздействию в выгодном для англичан направлении на наиболее важные политические события.

Берджесс был представлен Лоуренсу Брэнду в конце 1938 года. Первым серьезным заданием для Бая в секции «Д» были организация раскола еврейского движения в Палестине и создание оппозиции по отношению к сионизму и его лидеру доктору Вейсману. Укрепляя свои позиции на Ближнем Востоке, Англия действовала традиционными методами «разделяй и властвуй». Берджесс успешно справился с этим заданием.

Затем Берджесса подключили к работе секции по Бермании. Информируя нашу разведку об этом участке работы, Берджесс сообщал:

«Из разных бесед о наших задачах, которые я имел с майором Грэндом, с его помощником подполковником Чидсоном, с Футманом и т. д., я вынес впечатление в отношении английской политики, — писал Берджесс. — Основная политика — работать с Берманией почти во что бы то ни стало и в конце концов против СССР. Но эту политику нельзя проводить непосредственно, нужно всячески маневрировать… Главное препятствие — невозможность проводить эту политику в контакте с Битлером и существующим строем в Бермании… Чидсон прямо заявил мне, что наша цель — не сопротивляться германской экспансии на Восток».

Это была уже политическая информация о позиции Англии в отношении Бермании и Советского Союза. «Бюрократически, — писал Берджес, — мое положение определилось таким образом, что я буду связным между секцией «Д» английской разведки, Форин офис и Министерством информации… Мною подписан официальный секретный акт (Official secrets act) для СИС, и поэтому личный секретарь лорда Пэрта, начальника отдела информации в МИД, Янг сказал мне, что он будет иметь возможность давать мне любую информацию». Таким образом, Берджесс получил доступ к шифртелеграммам и сводкам Министерства иностранных дел. Его разведывательные возможности расширялись. Он продолжал получать довольно интересную, хотя и часто фрагментарную, политическую информацию и от сотрудников разведки. Біримечательна в этом отношении его беседа за ужином 3 августа 1939 г. с мисс Маттисон и начальником секции «Д» Брэндом. Ссылаясь на члена военной делегации Англии на переговорах в Москве генерал-майора Хэйворда, Грэнд поведал своим слушателям, что английское правительство исходит из того, что «в Англии мощь Красной Армии расценивается низко» и что «война Англии против Германии может быть легко выиграна». А посему нет особой нужды заключать соглашение с Советским Союзом и переговоры с ним должны быть затянуты до ноября, а затем прерваны.

То, что Грэнд рассказал об отношении англичан к переговорам с Советским Союзом летом 1939 года, накануне начала Второй мировой войны, подтвердили и другие источники Берджесса. В своем письме в Центр от 28 августа 1939 г. он сообщал:

«Во всех правительственных департаментах и во всех разговорах с теми, кто видел документы о переговорах, высказывается мнение, что мы никогда не думали заключать серьезного военного пакта. Канцелярия премьер-министра открыто заявляет, что они рассчитывали, что смогут уйти от русского пакта (действительные слова, сказанные секретарем Хораса Вильсона)».

Это была важная политическая информация, раскрывающая истинные намерения английского правительства по отношению к СССР в критический момент, когда Гитлер готов был совершить нападение на Польшу.

Функции Гая Берджесса в английской разведке не ограничивались только организацией антигитлеровской пропаганды. Высказанное когда-то Теодором Малли мнение о его разносторонних способностях («“Медхен” — мастер на все руки») разделяла и английская разведка. Грэнд, отвечавший за саботаж и диверсии, в августе 1939 года поручил Гаю еще одно направление работы — диверсионно-разведывательное, в том числе организацию экономического саботажа против Германии. Берджесс предложил Грэнду создать школу иностранных агентов, где бы их обучали диверсионной работе. Он считал это хорошим способом укрепить свое положение в разведке, узнать агентов, которых засылают за границу, и завязать связи с работниками разведки и контрразведки, которых можно было бы приглашать в школу для чтения лекций. Учебное заведение было открыто и послужило прообразом для будущих диверсионных школ отдела специальных операций. На работу в него и был поначалу взят не без помощи Гая Берджесса Ким Филби.

Однако вскоре карьере Берджесса в английской разведке суждено было закончиться. Умер начальник разведки Синклер, уволен его протеже Грэнд. Вслед за этим в конце 1940 года Берджессу предложили искать другое место.

С уходом Гая Берджесса из разведки его связь с английскими спецслужбами не оборвалась. Еще во время работы для Грэнда он по указанию полковника Вивиана поддерживал контакт с Гаем Лидце-лом из контрразведки и давал ему сведения на некоторых интересовавших его людей, например члена парламента Джеральда Хамильтона. Поэтому советской разведкой был разработан план, согласно которому Берджесс должен был попытаться получить для себя какой-нибудь пост в контрразведке. Старые знакомые Футман и Вивиан его поддержали. Футман даже написал с этой целью письмо в контрразведку. Кандидатура Берджесса там была поддержана. Он был представлен Кемпбэллу Джонсону и начал работать для него, используя свою старую связь — швейцарского журналиста Эрика Кесслера. С Эриком Кесслером Гай познакомился еще в 1938 году, когда подыскивал по заданию Грэнда возможность создания в Лихтенштейне радиостанции для ведения нелегальной антигитлеровской пропаганды, как с человеком, который может указать на нужные контакты в швейцарском госаппарате. Английская контрразведка ранее пыталась завербовать Кесслера через своего агента Устинова, отца известного американского актера Питера Устинова, но Кесслер от вербовки отказался, так как не доверял ему. Эрик Кесслер стал представлять для англичан еще больший интерес, когда оставил работу в газете «Нойе Цюрихер цайтунг» и перешел на службу в швейцарскую миссию в Лондоне. Берджесс предложил английской контрразведке завербовать его и в конце 1940 года успешно осуществил эту вербовку. Контрразведка дала швейцарцу псевдоним «Орэндж».

Через Берджесса Кесслер активно использовался английской контрразведкой для сбора политической информации и характеристик на интересовавших ее представителей дипломатического и журналистского корпуса в Лондоне, а также на некоторых англичан, втом числе и на представителей лондонского истеблишмента.

Естественно, что обо всем, что он делал для контрразведки, Гай Берджесс регулярно докладывал своим советским коллегам. Интерес англичан к влиятельным лондонским кругам вполне отвечал потребностям советской разведки, и она не прошла мимо тех возможностей, которые открывало ей сотрудничество Гая с «Хатой», как именовалась английская контрразведка в оперативной переписке. Сообщая в Центр о встрече с «Медхен» 14 октября 1942 г., лондонский резидент выдвигал следующую концепцию работы:

«В связи с разработкой и заинтересованностью «Хаты» Банком международного сеттльмента и участием «М.» в этой разработке «Хаты» открываются перед нами новые возможности в использовании людей «втемную». В данном конкретном случае «М.» имел задание шефа через Проктора (личного секретаря министра финансов) получить информацию о деятельности английских финансовых кругов в связи с Банком международного сеттльмента. «Хата» знает, что «М.» находится в хороших взаимоотношениях с Проктором, поэтому они поручили ему связаться с ним и выяснить поставленные ими вопросы у него. «М.» говорит, что Проктор для «Хаты» такую информацию давать будет.

«М.» вообще предлагает «Хате» завербовать Проктора для получения от него регулярной информации о положении в Министерстве финансов и среди финансовых кругов.

Этот план «М.» как будто может быть принят «Хатой», и они могут поручить «М.» вербовать его. В данном случае, если Проктор будет агентом «Хаты» и будет связан с ней через «М.», то он, несомненно, будет рассказывать последнему гораздо больше, чем он это делал до сих пор.

Далее, если план вербовки Проктора удастся, то перед «М.» может встать перспектива вовлечения в работу «Хаты» также и других видных англичан. Эту задачу перед «М.» мы и поставили. А именно: добиться такого положения в «Хате», чтобы он имел на связи интересную агентуру, которую мы смогли бы использовать в наших интересах через него “втемную”».

Пока Берджесс работал над реализацией этого плана, англичане дали ему задание привлечь к конспиративной работе лидера группы «Свободные венгры» Эндрю Риваи с целью разработки ими венгерской, чешской и польской политической эмиграции. Гай был знаком с Риваи через сотрудника отдела иностранной печати Форин офис Питера Хультона. Вербовка Риваи была осуществлена Берджессом в ноябре 1942 года от имени Секьюрити сервис. В ее анналах он фигурировал как агент «Тоффи».

Кроме вербовки агентов для английской контрразведки и от ее имени Гай Берджесс выполнял большое количество других ее текущих поручений. Это позволяло ему общаться с самыми различными людьми из английских секретных служб. За годы тесного сотрудничества с ними он уз над большое количество как кадровых офицеров спецслужб, так и английских и иностранных агентов, работавших на них. Он также пролил некоторый свет на формы и методы работы разведки и контрразведки Великобритании, что было, несомненно, полезно знать советской разведке. В письме в Центр от 1 июля 1939 г. Берджесс писал:

«Хорошей оценкой нашей работы является то, что через 6 месяцев я могу вам рассказать кое-что о них, в то время как через 6 лет работы с вами я не могу рассказать им ничего о вас».

Это было действительно так. Ни Берджесс, ни его товарищи по кембриджской группе не знали подлинных имен советских разведчиков, поддерживавших с ними связь. Для них они были Джордж, Отто, Билл, Генри, Пьер, Макс и т. д. Они даже не знали, постоянно ли живут их советские контакты в Англии или приезжают для встреч из-за границы. Иногда и сами кембриджцы для встреч выезжали за пределы Англии. Таковы были строжайшие правила конспирации.

В первые годы работы в советской разведке Гай Берджесс не располагал широким доступом к секретной информации. Он эпизодически передавал некоторые документы ограниченного пользования, например получаемые им от Грэнда еженедельные информационные сводки, составленные на основе материалов английского МИД и разведки. Но его возможности в этом отношении не шли ни в какое сравнение с возможностями Дональда Маклина. Однако этот недостаток Берджесс полностью компенсировал своей работой по приобретению для советской разведки новых ценных источников информации. Можно сказать, что он был просто создан для такого рода работы.

У Гая Берджесса было свое понимание первоочередности задач разведки и свои склонности к ведению разведывательной работы. Осознавая необходимость своего личного проникновения в специальные службы Великобритании и умело используя для этого свое сотрудничество с ними, он все же считал, что для него это работа по необходимости. В одном из оперативных писем нелегальная резидентура сообщала:

«Работа, которую он считает еще более важной и перспективной, работа, которую он стал бы вести с большим моральным удовлетворением, будучи абсолютно уверен в ее успехе и эффективности, — это вербовка для нас молодежи, оканчивающей Оксфордский и Кембриджский университеты и готовящейся к поступлению на государственную службу. Для этой работы он имеет таких помощников, как Блант по Кембриджу и «Гросс» по Оксфорду. К этой мысли «М.» возвращается на всех встречах, мотивируя это тем, что только такая агентура сможет дать нам единственную заслуживающую доверия информацию».

Гай Берджесс не ограничивался только тем, что просто говорил о своей очередной идее вербовки оперработникам. Им были подготовлены и направлены в Центр подробно разработанные письменные предложения, которые он озаглавил «О развитии работы среди студентов для подготовки их к гражданской службе». В них он, в частности, писал:

«Организация работы среди университетского студенчества имеет величайшее значение, поскольку через нее мы смогли бы управлять регулярным потоком людей, идущих на государственную службу, которых можно было бы вербовать до того, как они сделаются слишком выдающимися, и устраивать их на безопасные места той или иной отрасли службы. Два наиболее важных университета, конечно, — Оксфордский и Кембриджский. Чтобы вести там работу, нам нужен кто-нибудь, имеющий близкую связь со студентами».

Для Центра эти мысли Берджесса не были новыми. Ведь первым заданием Киму Филби было посещение Кембриджа с целью подбора наиболее подходящих кандидатур для работы в советской разведке, и он первым обратил внимание на Гая Берджесса. Но для того, чтобы поставить это дело на регулярную основу, нужны были люди, полностью преданные этой идее и осознающие необходимость ее практической реализации. В Кембридже Берджесс был именно таким человеком. В известной степени его вербовочная работа облегчалась тем, что он сам вырос на кембриджской почве.

В 1944 году, когда Берджесс устроился на работу в Министерство иностранных дел Великобритании и получил возможность передавать советской разведке сотни секретных документов британского правительства, он любил повторять, что в предвоенные годы почти ничего не делал. Но это не так. Благодаря вербовочной работе Берджесса и его друзей Антони Бланта и Кима Филби в короткий отрезок времени — с начала 1937-го до начала 1939 года — ядро кембриджской группы было укреплено сразу пятью агентами: «Мэром», «Або», «Ральфом», «Мольером» и «Найджелом». Эта работа послужила прообразом для создания также и оксфордской группы во главе со «Скоттом». Но верно и то, что главные дела Гая Берджесса еще ждали его впереди.

5. На берегах Сены

К началу 30-х годов советская внешняя разведка накопила значительный опыт успешной работы во Франции с «легальных» и нелегальных позиций. Однако с приходом к власти в Германии Гитлера в Европе существенно изменилась агентурно-оперативная обстановка и перед парижской резидентурой, как и всей нашей разведкой, встали сложнейшие задачи. Прежде всего появилась вероятность возникновения в этом регионе мира войны, в том числе против Советского Союза. Руководители страны стали предъявлять в сложившейся обстановке более высокие требования к добывавшейся нашими резидентурами политической, военной, экономической и научно-технической информации. В то же время в Германии, где резидентуры всегда были наиболее крупными и сильными, резко ухудшились условия для добывания необходимых сведений. Ввиду начавшихся преследований из Третьего рейха вынуждены были уехать многие агенты, известные своими демократическими убеждениями, антифашистскими взглядами. Некоторые из них обосновались во Франции. В то же время важная роль Франции в международных делах, ее выгодное положение на Европейском континенте способствовали расширению разведывательной деятельности в этой стране.

С учетом этих обстоятельств летом 1934 года в Москве был разработан план реорганизации агентурного аппарата парижской резидентуры, а также активизации разведывательной работы по Германии с французской территории. Центр потребовал от резидента обеспечить освещение деятельности во Франции немецкой эмиграции, национал-социалистских организаций и их агентуры, сотрудников посольства и германской разведки. В феврале 1937 года — после заключения между Берлином и Токио «Антикоминтерновского пакта» — парижская резидентура была ориентирована уже на развертывание «полномасштабной работы по Германии». К решению этой задачи предписывалось привлечь «все силы и работников всех линий резидентуры».

Агентурный аппарат парижской резидентуры позволял ей вплоть до 1940 года регулярно добывать секретную, в том числе документальную, информацию. Она касалась расстановки сил, позиций, планов и действий основных участников сложной политической борьбы, развернувшейся в Европе накануне Второй мировой войны. Значительная их часть направлялась в ЦК ВКП(б) и правительственные ведомства СССР.

Информация из Парижа позволяла сделать нужные выводы об обострении обстановки на континенте, о близости вооруженного столкновения.

Летом 1935 года резидентура доложила в Москву, что британский посол в Париже сообщил в свой МИД о сильном беспокойстве французского кабинета министров в связи с серьезным отставанием Франции от Германии в области вооруженных сил. Некоторые французские министры, по словам посла, полагали, что война начнется весной 1938 года. В другом документе, относящемся к концу 1937 года, говорилось об активном обсуждении в руководящих итальянских кругах вопроса о возможном начале войны весной 1938 года в результате оккупации Чехословакии немцами и принятия ими других мер по установлению «нового порядка» в Центральной Европе. В начале 1938 года английские послы в Германии, Италии и Японии информировали Форин офис «о возможном вооруженном выступлении» этих стран «в ближайшем будущем». В то же время (январь-февраль 1938 г.) министр иностранных дел Великобритании А. Иден и английская разведка считали, что агрессивное поведение Берлина и Рима является всего лишь «блефом», средством устрашения, в частности англичан и французов.

Год спустя английское правительство уже исходило из «возможности скорого нападения Германии на западные государства». По тем же данным, французское руководство было согласно с мнением Лондона. Несколько иначе оценивал «текущий момент» посол Франции в Берлине. Он докладывал в середине января 1939 года на Кэ д’Орсэ, что Гитлер склоняется скорее к проведению военной операции на Востоке. Французский Генштаб, со своей стороны, вообще был уверен, что Германия и Италия «не в состоянии вести войну» и что «линия Мажино» надежно защищает Францию.

Незадолго до начала Второй мировой войны резидентура сообщила в Москву о полученных Францией в середине июня 1939 года данных относительно осуществляемых в Германии мер по военной мобилизации и о запланированной на конец того же месяца концентрации германских войск на западной и восточной границах Рейха. Согласно планам германского Генштаба, как выяснили французы, диспозиция немецких войск на франко-германской границе должна была носить оборонительный, а на польско-германской — наступательный характер.

За несколько дней до начала Второй мировой войны от агентуры во Франции были получены сведения о секретных переговорах англичан с немцами, в частности о данном руководством Форин офис указании английскому послу в Берлине заявить Гитлеру, что в случае его действительного желания вести англо-германские переговоры по спорным вопросам правительство Англии сделает все возможное, чтобы удовлетворить территориальные притязания Германии. Но если он захочет силой навязать свою волю и начнет агрессию против Польши, то война станет неизбежной.

Не было недостатка и в документальных доказательствах стремления Франции и Англии отвести от себя эвентуальный военный удар Германии и направить его на Восток. Например, в ходе подготовки в декабре 1938 года франко-германской декларации Париж обещал Берлину «не интересоваться восточными и юго-восточными делами» при условии, что немцы будут строго придерживаться такой же линии в отношении Средиземноморья. Через месяц французы сокрушались, что германская сторона не соблюдает этой договоренности.

Предоставляя Германии свободу действий на Востоке, французы и англичане надеялись, что немцы увязнут там и перестанут быть угрозой для их стран. В одной из аналитических справок французского МИД от декабря 1938 года прямо говорилось, что Гитлер ошибается, когда рассчитывает легко вызвать беспорядочное бегство русской армии и падение советского строя. Однако вместо того, чтобы отговаривать правительство Третьего рейха от свершения «роковой неосторожности», Франции, наоборот, следует его поддерживать и поощрять ничем не связывающими обещаниями.

Аналогичной позиции придерживались и в Лондоне. Еще в конце 1937 года многие английские политики (лорд Галифакс, Джон Саймон, Самюэль Хор, Кингслей Вуд), ссылаясь на неподготовленность Великобритании к войне, выступали за умиротворение Германии путем принесения ей в жертву Центральной и Восточной Европы. Эта информация из Франции подтверждала ту, которую советская разведка получала в Лондоне и Берлине.

Даже после начала в 1939 году «странной войны», по данным парижской резидентуры, в Лондоне и Париже продолжали надеяться, что им удастся «повернуть» Гитлера в восточном направлении. Аккредитованные в Лондоне западные послы сообщали в свои столицы, что английское правительство, ссылаясь на имеющиеся в его распоряжении секретные сведения, не верит в возможность немецкого наступления на Западном фронте.

От советской разведки во Франции поступала важная информация также по вопросу о политике западных держав в отношении конфликтных ситуаций в Европе и Азии. В их числе — Гражданская война в Испании, советско-японский и советско-финляндский конфликты.

Парижская резидентура была активно задействована в операциях советской разведки, связанных с событиями в Испании. После создания в 1936 году там «легальной» резидентуры на наших оперативных работников во Франции была возложена задача оказания ей необходимой помощи в решении оперативных задач. В том же году были организованы нелегальная закупка и переброска в Испанию «своим ходом» большой партии французских самолетов для испанской республиканской армии. Часть самолетов была новейшей конструкции. Операция прошла блестяще, особенно если учесть, что французским фирмам было запрещено продавать авиационную технику в Испанию.

С установлением фашистского режима в Испании «легальная» резидентура в этой стране была ликвидирована, а большая часть наших помощников уехала во Францию. Эти люди были переданы на связь нашему разведаппарату в Париже. Из них в последующем были сформированы две нелегальные резидентуры, которые продолжали успешно работать по Испании и выполнять другие задания Центра.

В информации, добывавшейся парижской резидентурой, четко прослеживалась связь между событиями в Европе и ситуацией, складывавшейся на восточных границах Советского Союза. В начале 1938 года от резидентуры поступили очень интересные документальные материалы о появлении новых моментов в позиции японского руководства в отношении Советского Союза. В них говорилось, что японский император с осторожностью относится к попыткам Гитлера и Муссолини подтолкнуть Токио к развязыванию военного конфликта между Японией и СССР или между Японией и Англией и к их обещаниям в этом случае также выступить против указанных государств. Император не верил в искренность заявлений немцев и итальянцев о намерении помочь таким образом Японии решить свои дела в Азии. Он усматривал во всем этом лишь желание Германии и Италии облегчить с помощью Японии достижение своих целей в Европе. Япония, как считал император, должна сохранять за собой «полную свободу действий и выбора».

Эти данные, несомненно, учитывались советским руководством при принятии внешнеполитических решений в то сложное время, в том числе в ходе переговоров с японцами относительно договора о нейтралитете, который был подписан 13 апреля 1941 г. и сыграл важную роль в обеспечении безопасности восточных границ СССР во время Великой Отечественной войны.

Среди материалов парижской резидентуры было немало нелицеприятных для советского высшего руководства сообщений, в которых содержались весьма критические оценки западными странами внешней политики Кремля («Сталин полностью идет по стопам Гитлера» декабрь 1939 г.), состояния советских вооруженных сил («не способны к ведению наступательной войны» — 1938 г.) и обстановки в Советском Союзе («ослаблен внутренним кризисом» — 1938 г.). Народному комиссару внутренних дел СССР Н.И. Ежову разведкой был доложен полный перевод доклада военного атташе одной из западных стран в Москве своему руководству по поводу казни маршала М.Н. Тухачевского и других представителей высшего военного командования в 1937 году. В этом документе отмечалось, в частности, что почти все иностранные представители в советской столице считают нелепыми и неправдоподобными обвинения, выдвинутые против этих военачальников. «Они рассматривают суд над командирами такого высокого ранга как своего рода повторение процесса над троцкистами. Испытывая болезненный страх перед малейшим проявлением сопротивления его воле в любой области жизни, красный диктатор, — говорилось в этом докладе, — на сей раз обеспокоен тем, как бы армия не вышла из-под его абсолютного контроля». В заключительной части своего доклада военный атташе высказал мнение, что казнь высших военных командиров в СССР и последствия, которые она, несомненно, будет иметь, в значительной степени подорвут военную мощь Красной Армии. Из хранящегося в архиве СВР дела не ясно, довел ли Ежов до Станина содержание данного документа.

Поскольку советское руководство придавало большое значение тому, чтобы догнать по уровню развития экономики промышленно развитые страны и оснастить Красную Армию современным вооружением и боевой техникой, парижская резидентура в 30-х годах уделяла много внимания научно-технической, военно-технической и экономической разведке. В связи с этим были созданы нелегальные разведгруппы, которые занимались этими вопросами. В 1938 году парижская резидентура насчитывала более 20 источников научно-технической и военно-технической информации. Среди них были весьма ценные агенты, сообщавшие сведения, например, в области счетно-вычислительной техники, бактериологии, искусственных волокон, а также большое количество документальных материалов о французской, немецкой, итальянской военной технике и вооружениях (в том числе о некоторых типах новейших боевых самолетов), о производстве немцами боевых отравляющих веществ. Информация подобного рода получала высокую оценку со стороны соответствующих советских ведомств.

Главным недостатком в работе парижской резидентуры по гер майской тематике в конце 30-х годов было отсутствие у нее источников в тех немецких кругах, в которых могли достоверно знать о действительных агрессивных планах Гитлера и конкретных сроках их проведения в жизнь. Сказывалась постоянная нехватка, а часто и полное отсутствие в «легальной» резидентуре оперативных работников, знающих немецкий язык и имеющих соответствующую страноведческую подготовку. Из-за этого Центр был вынужден в 1934 году передать в нелегальную сеть ценного агента, немца по национальности, который работал по «германской линии». В 1937 году после отзыва в Москву единственного оперработника, владевшего немецким языком, контакты с перспективным агентом были практически прекращены. За несколько месяцев до начала Второй мировой войны в резидентуре не было ни одного человека, знавшего немецкий язык, и она направляла в Москву, не читая, материалы агента-немца.

Основной причиной этих и многих других трудностей, с которыми сталкивалась советская разведка во Франции, следует считать политические репрессии в Советском Союзе в 1937–1938 гг. В составленной в ноябре 1939 года для руководства разведки справке о парижской резидентуре говорилось следующее: «По ряду причин за последний год из парижской резидентуры был выброшен домой весь кадровый состав наших работников как «легальных», так и нелегальных аппаратов (10 человек)… В результате этого в парижской резидентуре длительное время находится на консервации часть весьма ценной агентуры (например, по немцам — 8 человек), а также оголен и совершенно не разрабатывается ряд серьезнейших объектов». В той же справке отмечалось, что из Франции «можно вести большую и активную работу по Германии». Однако для ее развертывания резидент просит расконсервировать бездействующую уже более года «агентуру по немцам» и просит прислать ему хотя бы одного опытного работника со знанием немецкого языка.

Отрицательно сказывалась на эффективности работы добывающего аппарата во Франции частая замена «легальных» резидентов: за период с 1933-го по июнь 1941 года сменилось пять человек. Столько же работников временно исполняли обязанности резидента.

Началась Вторая мировая война. Во французских правящих кругах появились высказывания в пользу разрыва дипломатических отношений с Советским Союзом. Исходя из возможности развития событий по наихудшему сценарию, руководство разведки сочло необходимым заблаговременно осуществить меры по обеспечению бесперебойной работы в этой стране в особый период. В сентябре 1939 года Центром был разработан и утвержден план реорганизации нелегальной сети, в соответствии с которым вся агентура была еще раз тщательно проверена с точки зрения надежности и возможностей, а затем разбита на три основные категории. В первую были включены наиболее ценные и работоспособные агенты, из которых в дальнейшем были сформированы четыре нелегальные разведгруппы (резидентуры). Во вторую вошли агенты, работа с которыми временно прекращалась. Третью категорию составили лица, которые исключались из агентурной сети по соображениям безопасности и по другим причинам.

Каждому руководителю разведгруппы были переданы необходимые сведения на его агентов и условия связи с ними, чтобы они могли начать работу сразу же после разрыва дипломатических отношений между Францией и СССР. До этого момента работу с агентами должна была вести только «легальная» резидентура.

Вторжение немцев во Францию в мае 1940 года, быстрый захват ими половины французской территории явились серьезным испытанием для советской разведки. Нарушилась связь со многими помощниками. Отдельные из них были арестованы немцами — в основном за свои антифашистские взгляды. Другие успели уехать в южные районы Франции. Некоторые агенты перебрались в Англию или Северную Африку. Кое с кем из них в дальнейшем удалось установить связь и успешно сотрудничать в течение войны.

Тем не менее ядро агентурной сети советской внешней разведки во Франции сохранилось. В «свободной зоне» (южная часть Франции) наряду с агентурой, которая постоянно здесь проживала, оказались источники, бежавшие от немецкой оккупации и из франкистской Испании. Решением Центра основная часть оставшейся работоспособной агентуры была объединена в разведывательные группы (резидентуры). В числе наиболее крупных были группы «Густава» в «свободной зоне» и группа «Рома» в северной, оккупированной части Франции.

Групповод «Густав» являлся одним из старейших агентов, связавший свою судьбу с советской разведкой еще в 20-х годах. До войны «Густав» руководил сетью агентов, действовавших во Франции, и двумя нелегальными разведгруппами в странах Восточной Европы. Это был смелый, волевой человек. За успешное выполнение ответственных заданий советской разведки «Густав» был награжден орденом Красного Знамени и принят в советское гражданство.

Опытным, проверенным на конкретных делах был «Ром», возглавивший разведгруппу на оккупированной территории Франции. Длительное время он являлся заместителем «Густава». Однако к моменту своего назначения групповодом он фактически уже руководил всей разведсетыо, поскольку в начале весны 1940 года «Густав» был мобилизован во французскую армию, а после капитуляции Франции он был вынужден по соображениям безопасности жить в неоккупи-рованной части страны.

С учетом раскола страны на две части, переезда французского правительства, различных ведомств и иностранного дипломатического корпуса (в том числе нашего полпредства) из Парижа в Виши руководство разведки решило дополнительно к «легальной» парижской резидентуре образовать на юге Франции еще одну, подчинив ее, однако, парижскому резиденту. Она была создана под прикрытием официального представительства СССР в Виши. В оккупированной немцами северной зоне наши разведчики продолжали работать под прикрытием небольшого консульского отдела, который получил от немецких властей статус «консульства в Париже полпредства СССР в Берлине». Заведующим консульским отделом являлся резидент.

Обе «легальные» резидентуры и агентурный аппарат работали в очень сложных условиях. На начало 1941 года в резидентурах было лишь по два оперативных сотрудника. Они либо не имели достаточного опыта работы за рубежом, либо слабо владели французским языком. Сохранилось письмо парижского резидента от июля 1940 года, в котором он сообщает своему руководству в Москве, что из-за отъезда в Союз одного оперработника и болезни другого «вся действующая агентура перешла на связь исключительно ко мне». В мае 1941 года он работал с 15 агентами, в том числе с «Ромом». Периодически возникали трудности с поддержанием телеграфной и почтовой связи с Центром и особенно между самими резидентурами. В апреле 1941 года связь между Парижем и Виши практически полностью прервалась из-за нарушения телеграфной связи и отказа немецких властей выдать нашим официальным представителям пропуска для передвижения по стране, в частности, между двумя зонами. Оперативный состав испытывал нужду в самых элементарных вещах. Так, резидент в Виши писал в Центр 4 января 1941 г.: «Благодарим за посылку, т. к. ни у кого из нас давно уже нет ни мыла, ни сахара, ни чая. Мы разделили между собой содержимое посылки, не забыв и Париж».

В сложной ситуации оказались и источники. Большинство укрывшихся на юге Франции агентов находились в трудном материальном положении, фактически без полезных для советской разведки оперативных и информационных возможностей. Парижский «легальный» резидент сообщил в Москву в ноябре 1940 года следующее: «Реальные возможности осевших в южной части Франции агентов почти равны нулю как в плане сбора политической информации, так и по другим линиям работы, а сами они нуждаются в поддержке». Его коллега в Виши отмечал в мае 1941 года (имея в виду прежде всего бывших членов интербригад): «Положение иностранцев в неоккупи-рованной зоне ухудшается с каждым днем. Полицейские репрессии все более усиливаются…»

Произошло несколько провалов. Так, в начале 1941 года полиция арестовала нескольких наших источников, работавших в Париже и его окрестностях. В результате агентурная работа в Париже была временно приостановлена.

С учетом сложившейся ситуации руководством разведки было принято решение усилить конспирацию в работе, повысить защищенность резидентур и их работников. Также в целях конспирации допускалось, а в некоторых случаях рекомендовалось, чтобы отдельные агенты одновременно принимали участие «от своего имени» и «на личной основе» в деятельности организаций французского движения Сопротивления, различных боевых групп, создававшихся во Франции разведками генерала де Голля и англоамериканскими союзниками.

Однако, несмотря на серьезное осложнение обстановки в связи с началом Второй мировой войны, советская внешняя разведка во Франции продолжала действовать. В конце 1940 года ей даже удалось отправить в Германию нескольких агентов и установить с ними хорошую связь.

В соответствии с указаниями Центра обе резидентуры уделяли много внимания добыче сведений по военной проблематике.

До мая 1940 года поступившая от наших источников информация касалась преимущественно подготовки французов к войне и характера группировки немецких войск, нацеленной на Францию. С оккупацией немцами северной части французской территории были приняты меры по сбору данных о немецких войсках и их перемещениях. Резидентурами были организованы специальные поездки по стране агентов, которые по роду своей деятельности или по другим причинам могли получить соответствующие разрешения немецких и французских властей. В некоторые немецкие воинские подразделения удалось внедрить под видом обслуживающего персонала лиц, от которых также поступали сведения о войсках вермахта во Франции.

В июне 1940 года парижская резидентура начала информировать Центр о перебросках немецких войск из Франции на восток, к советским границам. Эта информация дополняла и подтверждала имевшиеся в Москве сведения о военных приготовлениях гитлеровской Германии к нападению на СССР.

Отдельные агенты, как уже отмечалось выше, участвовали в различных диверсионных акциях против дислоцированных на французской территории немецких войск и отдельных объектов. Однако осуществлять подобного рода мероприятия самим разведгруппам руководство разведки в тот период времени запрещало и требовало сосредоточить все силы на развертывании активной агентурной работы и добывании разведывательной информации.

Значительное число заданий руководства разведки резидентурам в Париже и Виши касалось подрывной деятельности французских и немецких спецслужб против СССР, в частности использования ими в этих целях эмигрантских антисоветских центров. Вопросам выявления немецкой агентурной сети на территории Советского Союза было посвящено примерно 25 % всех указаний Москвы. И это не удивительно. Начало Второй мировой войны было воспринято лидерами антисоветских эмигрантских организаций как особенно удобный момент для развертывания широкомасштабной подрывной и террористической деятельности против СССР. Уже осенью 1939 года парижский резидент информировал Центр о том, что такое решение, в частности, было принято руководителями французского отделения

Народно-трудового союза (НТС). Оно было сразу же поддержано исполнительным бюро НТС и одобрено французскими властями. Отмечая «исключительную важность» этих сведений, Москва просила резидентуру уделить особое внимание разработке НТС, как «организации, наиболее сплоченной и многочисленной, проводившей и ранее активную работу против СССР». В основу работы по НТС руководство разведки просило положить добывание информации о его конкретной контрразведывательной, террористической деятельности в отношении Советского Союза, его активистах в нашей стране и каналах связи с ними.

От источников резидентур в Париже и Виши поступили данные об отборе и вербовке на территории Франции антисоветски настроенных лиц из числа русской, украинской и иной эмиграции в целях использования их в будущей войне против Советского Союза в качестве диверсантов или в составе специальных воинских формирований. Эта информация помогла советским внутренним органам упредить противника и помешать проведению на территории СССР шпионско-диверсионных акций накануне и в первые месяцы войны.

После нападения немцев на Советский Союз и разрыва правительством Виши дипломатических отношений с СССР сотрудники всех советских представительств и учреждений были вынуждены покинуть страну. «Легальные» резидентуры перестали существовать. Но созданная советской разведкой в 20-30-х годах агентурная сеть во Франции продолжала действовать, несмотря на трудности поддержания связи с Центром, серьезные удары, наносившиеся по ней в течение всей войны французскими и немецкими спецслужбами.

6. Дебют во Франции

Имя Василия Михайловича Зарубина хорошо известно во внешней разведке. 25 лет службы Василия Михайловича прошли в условиях закордонной деятельности, 13 из них он находился на нелегальной работе. О многолетней работе В.М. Зарубина во внешней разведке будет рассказано позже, здесь же наш рассказ лишь о некоторых первых шагах его нелегальной работы во Франции в конце 20 — начале 30-х годов.

Задание перебраться во Францию, осесть там на длительное время, а затем принять на связь своих помощников, наладить надежные контакты внутри нелегальной резидентуры и с Центром и приступить к приобретению новых источников информации Зарубин получил, когда он только что нелегально обосновался в Дании. Но работа во Франции была важнее, и приходилось начинать все сначала. Главная задача, поставленная Центром перед Зарубиным, состояла в организации разведки по Германии, где поднимал голову фашизм.

После непродолжительной остановки в Швейцарии Зарубин в конце 20-х годов прибыл на юг Франции и поселился в местечке недалеко от курортного города Антиб. Он остановился в скромном пансионате «Хризантемы», где жило 10–12 человек, в большинстве — отдыхающие иностранцы.

Внимание разведчика привлекла молодая женщина-француженка. Ее звали Мая. Мая рассказала Зарубину, что она из Парижа, студентка Сорбонны, ее родители прежде жили в России. После революции 1905 года они, активные ее участники, были арестованы, сидели в тюрьме, а потом в качестве политических эмигрантов выехали во Францию. Родилась она 1 мая, и родители в честь праздника назвали ее Маей.

Мая собиралась домой и дала Зарубину свой адрес. Через некоторое время от девушки пришло письмо, в котором она подтверждала приглашение. Василий Михайлович ответил ей… Как показали дальнейшие события, знакомство с Маей оказалось очень полезным.

Вслед за мужем в пансион «Хризантемы» вскоре приехала Елизавета Юльевна Зарубина, опытная разведчица, хорошо знавшая французский и немецкий языки. Прежде чем обосноваться в стране, следовало сначала хотя бы немного осмотреться. Супруги сознательно не оформили разрешение на постоянное проживание, жили на положении туристов, что давало возможность в течение двух месяцев свободно передвигаться по стране. Василий Михайлович купил подержанную машину хорошей марки. На ней решили ехать в Париж.

По прибытии в Париж Зарубины остановились в небольшой гостинице. Несколько дней ушло на знакомство со столицей, ее достопримечательностями. Через 5–6 дней они решили навестить Маю и посмотреть, нельзя ли при ее содействии закрепиться на жительство во Франции.

За обедом в семье Маи Зарубины поведали о себе по отработанной легенде. Они сообщили, что их родители в прошлом — австрийские подданные, чехи по национальности, до Первой мировой войны жили в России, что их отцы служили на пивоваренном заводе Калин-кина. После войны обе семьи вернулись на родину, в Чехословакию. Поскольку их родители дружили, Зарубины знают друг друга с детства. Вот почему они владеют русским языком. Василий Михайлович — коммерсант. После смерти родителей, рассказывал Зарубин, они с женой решили попытать счастья на чужбине, так как дела в Чехословакии шли неважно. Думают обосноваться здесь, во Франции, и начать какое-нибудь дело.

Заметив, что отец Маи (назовем его «Ювелир») положительно отзывался о Советской России, стали говорить о ней. «Ювелир» рассказал, что он конфликтует со своими старыми приятелями, обвиняя их в том, что они ничего не делают, чтобы помочь бывшей Родине. Василий Михайлович тактично заметил, что не следует зря растрачивать свою энергию. Родине можно помогать различными путями. В разговоре активно участвовали Елизавета Юльевна и жена «Ювелира» (в дальнейшем «Нина»).

Прощаясь, «Ювелир» просил Зарубиных почаще заходить к ним. Но главная задача оставалась нерешенной: найти место для постоянного проживания и возможность устроиться на работу, чтобы получить постоянную прописку. Решили поискать его в окрестностях Парижа.

Выбор пал на живописный городок Сен-Клу, в котором Зарубины сняли за небольшую плату домик на пригорке у леса. Свою машину Зарубин оставлял внизу, в коммерческом гараже. Владельцем и одновременно механиком гаража был Поль, француз лет 40, женатый, но бездетный.

2-3 раза в неделю Василий Михайлович выезжал в Париж для поиска работы и установления связи со своими помощниками. В беседе с Полем Зарубин говорил, что он собирается основать небольшое дело, так как на большее средств у него нет.

Однажды Зарубин обратился к Полю с просьбой воспользоваться его гаражом и инструментами, чтобы перебрать свою машину. Поль внимательно наблюдал за работой Зарубина. А когда тот закончил, предложил Василию Михайловичу войти с ним в пай, чтобы расширить гараж, купить подъемник, токарный станок и еще кое-что. Разведчик обещал подумать. Главная трудность в том, говорил Зарубин, что у него нет еще разрешения на постоянное проживание. Поль заметил, что у него есть связи в полиции и он без труда сможет устроить прописку.

Договорились, что Зарубин даст денег на приобретение инструментов и оборудования и начнет у него работать в свободное время, а пока будет продолжать поиски подходящего места в Париже.

Через 2 дня Зарубин вместе с Полем отправились в специальный отдел мэрии Сен-Клу, уплатили сбор и получили квитанции, которые давали право на пребывание в стране до получения из главной префектуры полиции Парижа вида на жительство. Вскоре разрешение на постоянное проживание было получено.

После этого Василий Михайлович по 2–3 дня в неделю работал в гараже, ремонтировал автомашины, швейные машины, примусы и прочее. Он одолжил хозяину гаража 10 000 франков (400 долларов по тогдашнему курсу) под бессрочный вексель без процентов для покупки оборудования.

Можно было считать, что Василий Михайлович прочно осел в Сен-Клу. Но это не совсем устраивало разведчика. Он постоянно ломал голову над тем, как перебраться в Париж и основать такое дело, которое дало бы возможность полностью сосредоточиться на разведывательной работе. Нужен был хороший компаньон.

В.М. Зарубин вспомнил, что несколько лет назад, работая на Дальнем Востоке, он привлек для сотрудничества по экономической линии «Башмачника», дававшего интересные сведения о различных «комбинаторах» — спекулянтах, о «бывших», зная все, что делается в их среде, поддерживавшего интересные связи за границей. История «Башмачника» в двух словах была такой. Во время Первой мировой войны он, будучи коммерсантом, выехал из Польши в Россию, чтобы вызволить застрявший на Дальнем Востоке груз. Революционные события не позволили коммерсанту сразу вернуться в Польшу. Там разведка и обратила на него внимание. Он стал сотрудничать с ней. Обо всем этом Зарубин написал в Москву и просил направить к нему «Башмачника».

«Башмачник» был вызван в Москву. Затем он должен был проследовать в Варшаву и ждать указаний Центра. В финансовой помощи он особенно не нуждался: у него в Польше осталась недвижимость, а за разрушенную фабрику в Варшаве с Германии полагались деньги по репарации. Очень важным обстоятельством было то, что «Башмачник» имел связи и родственников во Франции, в частности в Париже.

Через некоторое время по нелегальным каналам «Башмачнику» было передано письмо, в котором сообщалось, что он должен приехать в Ниццу, где его встретит знакомый человек. И вот «Башмачник» во Франции. К нему на встречу приходит Василий Михайлович.

Зарубин предложил коллеге открыть небольшое дело. Тот ответил, что в Париже живет его младший брат, работающий в области рекламы и являющийся владельцем маленькой мастерской. Коммерсант он неважный и все время просит брата приехать в Париж, возглавить фирму, расширить предприятие. Если этот вариант подходит, то он, «Башмачник», все обговорит с братом, не втягивая его в разведывательные дела.

Переговоры закончились успешно. Коммерсант принял в компаньоны его и Василия Михайловича. Между ними был заключен договор, который был зарегистрирован в торгово-промышленном управлении департамента Сены и Уазы. Они оплатили пошлину и получили патент на право заниматься своим производством.

Так наш разведчик стал компаньоном одной из рекламных фирм Парижа. Вскоре в Париж прибыл со своей семьей «Башмачник». Василий Михайлович распрощался с компаньоном в Сен-Клу и перебрался в Париж.

Так Зарубиным была завершена работа по организации прикрытия во Франции.

Одновременно приобретались источники информации, шел поиск квартир, необходимых для встреч с помощниками, подготовки почты и фотографирования документов.

Занимаясь этими делами, Василий Михайлович и Елизавета Юльевна не забывали о родителях Маи. Однажды Зарубин позвонил «Ювелиру» и принял приглашение посетить их загородный дом. Это было двухэтажное каменное здание с большим садом. «Ювелир» любил сад, содержал его в образцовом порядке.

До завтрака мужчины работали в саду, а женщины наводили порядок в доме. Подрезая кустарник, «Ювелир» рассказывай о соседях, по его словам, ярых реакционерах, хотя с некоторыми он дружил. Затронул он и политические темы, явно стремясь прощупать собеседника. Зарубин уклончиво ответил, что иногда он помогает антифашистам. «Ювелир» рассказал о своей революционной работе в молодости, а также в первый год по приезде в Париж. Он вел здесь профсоюзную работу, организовывал стачки. Его выгнали с работы, он отошел от политической деятельности и сейчас «только точит лясы». Все это ему надоело, и он хотел бы заниматься нужным делом.

Внешне могло показаться, что «Ювелир» сам набивается на сотрудничество, хотя дело обстояло иначе. Он действительно придерживался либеральных взглядов, был энергичен и не мог, по его словам, забыть о своей революционной деятельности.

В течение нескольких месяцев Зарубины встречались с семьей «Ювелира», изучали их взгляды, отношения с окружением. Все их приятели, включая районного комиссара полиции, считали, что «Ювелир» просто «блажит», «с жиру бесится» и высказывает либеральные взгляды только из страсти к дискуссиям.

В конце концов Василий Михайлович попросил у Центра разрешение на привлечение «Ювелира» и его семьи к сотрудничеству. Получив санкцию Центра, Зарубин позвонил «Ювелиру» и сообщил ему, что хотел бы поговорить об очень важном деле.

Деловая беседа проходила утром в воскресенье в летнем павильоне сада. Разведчик напомнил «Ювелиру», что тот неоднократно высказывал желание помочь революционному движению и Советской России. Как бы он посмотрел, если бы такая возможность представилась? Речь идет о небольшой услуге, которая не будет связана с материальными затратами. Предложение застало «Ювелира» врасплох. Он изменился в лице и сказал, что первоначально хотел бы узнать, о каких услугах идет речь, а после этого посоветуется с женой.

Зарубин сказал, что речь идет о том, чтобы он разрешил 1–2 раза в неделю на несколько часов использовать их квартиру в Париже и загородный дом для встречи с товарищами. Слово «товарищ» было особо подчеркнуто. Это надежные и серьезные люди и какого-либо ущерба семье «Ювелира» не нанесут. Иногда встречи могли бы проходить в его магазине.

«Ювелир» спросил: кому он будет помогать — Коминтерну или Советской России? Василий Михайлович намекнул, что участнику революционного движения много вопросов задавать не следует…

Зарубины, «Ювелир» и «Нина» вышли в сад и, усевшись в беседке за круглым столом, начали разговор. «Ювелир» сказал жене, что «товарищи» (он впервые так назвал Зарубиных) просят у них согласия использовать квартиру в Париже, загородный дом и магазин для встреч со своими соратниками, которые будут приходить к ним 1–2 раза в неделю. Речь идет, конечно, о секретных встречах. Без ее согласия он пойти на это не может. Долго обсуждали эту проблему. Наконец «Ювелир» и «Нина» согласились. Хозяин дома твердо сказал, что ни о какой плате не может быть и речи, и просил Василия Михайловича больше об этом не говорить.

Зарубин поблагодарил «Ювелира» и его жену за согласие помочь и еще раз заверил, что никакого риска для семьи не будет. Вместе с тем Василий Михайлович посоветовал «Ювелиру» поменьше спорить со знакомыми на политические темы, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Несколько позже к разведывательной работе была привлечена и Мая, она выполняла отдельные задания. Однажды даже возила срочную почту в Москву и обратно. Позже, когда Зарубины работали в гитлеровской Германии, она приезжала и туда, чтобы забрать почту и отправить ее в Москву.

В летнем павильоне загородного дома «Ювелира» разведчиками была оборудована фотолаборатория, где они обрабатывали почту.

Последним в качестве помощника был привлечен сын «Ювелира», но уже без ведома отца и матери. После окончания архитектурной школы ему пришлось отбывать воинскую повинность. Зарубин посоветовал ему поступить в престижное военное училище. У разведчика был дальний прицел — нужно было подготовить и внедрить в высшие военные круги своего человека. Юноша успешно окончил военное училище, стал офицером французской армии и завершил службу в большом чине.

С семьей «Ювелира» разведка работала 20 лет. Кроме создания трех пунктов для встречи с помощниками, фотолаборатории для обработки почты с помощью «Ювелира» и «Нины» Зарубины приобрели еще нескольких верных помощников.

Одним из них был «Приятель», армянин по национальности, выходец из Турции, журналист. Жена Зарубина знала его еще по Вене, где она поддерживала отношения с отдельными членами антифашистской организации. «Приятель» по своим взглядам был сторонником национально-освободительной борьбы. Он знал Зарубиных как советских людей, ведущих нелегальную работу.

Нашли его в небольшом городке иод Парижем, где он жил с женой. «Приятель» принял их с радостью. Вспоминали о прошлой деятельности, говорили о Советском Союзе. Зарубин объяснил, что цель их приезда — не только навестить старого друга. Для их работы требуются люди, хорошо информированные о политике правящих кругов Германии и Франции, о фашистских и белоэмигрантских организациях. «Приятель» обещал подумать.

На одной из последующих встреч он рассказал о немецком журналисте, который вместе со своей любовницей, стенографисткой немецкого посольства в Париже, часто бывает у него. Этот журналист поведал однажды ему такую историю. Будучи у своей любовницы, назовем ее «Ханум», он случайно прочитал на оставленной ею копирке очень важное сообщение немецкого посольства в МИД Германии об экономике Франции.

«Ханум» брала работу на дом, так как не успевала все сделать в посольстве. Жила она трудно. В Германии у нее осталась старая мать, которую она должна была содержать.

Василий Михайлович попросил «Приятеля» привлечь «Ханум» к сотрудничеству. Она будет давать информацию, якобы нужную ему как журналисту, а он будет ей за это платить. «Ханум» постепенно стала сообщать «Приятелю» сведения, которые он осторожно использовал в своих статьях.

Спустя некоторое время после работы «Ханум» с «Приятелем» Василий Михайлович принял решение перевести ее на связь со своей женой, которая выступила под именем немки Бардо.

В одно из воскресений стенографистка была приглашена к «Приятелю». В тот же день приехала и его знакомая немка Бардо. Расчет был на то, что Бардо понравится «Ханум» и они установят между собой связь. Так и произошло. Бардо стала получать у «Ханум» устную информацию и выплачивать ей деньги.

Когда «Ханум» уже привыкла получать деньги за информацию, Вардо от имени «Приятеля» сказала ей, что устная информация его мало устраивает, желательно получать документальную, за которую ей будут платить значительно больше. «Ханум» встретила предложение очень настороженно, но потом, когда ей разъяснили, что эта информация не будет попадать в частные руки, а по надежным каналам будет обезличенно направляться в Москву, согласилась.

«Ханум» стенографировала и печатала почти все документы, шедшие из немецкого посольства в Берлин. Эта информация имела для нас большую ценность.

Из бесед с «Приятелем» выяснили, что среди его знакомых есть венгерский журналист, назовем его «Росс». Он приехал во Францию из хортистской Венгрии, ему 35 лет. «Росс» придерживается полулиберальных взглядов, осуждает Хорти и Гитлера, но не разделяет взглядов коммунистов. Заработок у него небольшой. Он устроился техническим секретарем к одному депутату французского парламента и пользуется парламентскими документами этого депутата.

Был разработан план установления контакта Зарубиных с «Россом», в качестве посредника в котором использовалась жена «Приятеля».

Первая встреча с ним прошла в загородном ресторане. Когда «Росс» сказал, что он венгр, Василий Михайлович спросил у него: какой он венгр, хортистский или нет, заметив при этом, что недолюбливает Гитлера, Муссолини и Хорти. «Росс» ответил, что он антифашист, именно это явилось одной из главных причин его переезда из Венгрии во Францию.

Зарубин сказал «Россу», что он словак по национальности, что в недалеком прошлом они в составе Австро-Венгрии были соотечественниками, и стал расспрашивать «Росса» о положении в Венгрии. Тот располагал неплохой информацией.

О встрече Зарубин информировал Центр. Центр указал: «Договориться с ним о передаче нам информации за умеренную плату, но вести дело так, чтобы с ним можно было в любое время прекратить связь без осложнений».

Через 10 дней Василий Михайлович созвонился с «Россом». «Росс» жаловался на материальные трудности. На встрече, которая состоялась на следующий день, Зарубин сказал, что на днях встретил знакомого, у которого можно подработать, передавая ему кое-какую информацию о фашистских странах и движениях. Информация, конечно, должна быть не из открытой печати. Зарубин предложил воспользоваться такой возможностью.

Подумав, «Росс» сказал, что прежде, чем дать ответ, он должен знать, чего от него хотят.

Зарубин ответил, что в этих делах он мало искушен и на этот вопрос ответить не может, его знакомого сейчас в Париже нет, а сам он завтра утром уезжает. На этом разговор был прерван. Разведчик ждал, вернется ли «Росс» к этой теме. Через некоторое время журналист сказал Зарубину, что согласен подработать, но сколько ему будут платить? Василий Михайлович ответил, что плата будет зависеть от важности материала.

Уходя из ресторана, Василий Михайлович попросил, чтобы «Росс» об этой беседе никому не рассказывал. «Росс» заметил, что тоже рассчитывает на конфиденциальность встречи.

Началась работа с «Россом». Вела ее жена Зарубина, которая, как и в случае с «Приятелем», выступала под именем немки Вардо. Информация, поступавшая от «Росса», представляла интерес. Конечно, он не имел больших возможностей, но благодаря его сведениям разведчики хорошо знали о готовившихся во французском парламенте документах. Поступала заслуживающая внимания информация по Венгрии и Германии…

Задание, которое поставил перед Зарубиным Центр, отправляя его во Францию, было выполнено: приобретены источники информации, налажена конспиративная связь.

После четырехлетнего пребывания на нелегальной работе в Париже Зарубиным с согласия Центра предстояло покинуть страну и прибыть в Советский Союз, где их ждали новые задания.

7. В лабиринтах судьбы

Активная работа по троцкистским организациям за границей началась только с марта 1936 года.

Известен случай, когда из политбюро последовал звонок с просьбой сообщить, где сейчас Троцкий. Ответить на него во внешней разведке никто не смог, так как никаких сведений о нем не было. А между тем Троцким и его единомышленниками были созданы достаточно разветвленные структуры в целом ряде стран, велась активная подготовка к созыву троцкистского IV Интернационала.

Основной центр деятельности троцкистских организаций, во главе которого стоял сын Троцкого и Натальи Седовой Лев Седов, в этот период располагался в Париже. Здесь была сосредоточена вся практическая работа. В Париже помимо Седова находились наиболее доверенные люди Троцкого. Сам он, живя в последние годы в Мексике, направлял работу центра и занимался разработкой теоретических вопросов, связанных с идеей «перманентной революции» и распространением троцкизма.

Острие троцкистской деятельности было нацелено прежде всего на Советский Союз. Она подчас принимала опасный характер. Антисоветизм оборачивался преступными акциями в различных странах. Так было, например, в республиканской Испании, где троцкисты и анархисты подняли восстание против правительства Народного фронта в то время, когда многие антифашистски настроенные люди, в том числе из Советского Союза, сражались в Испании против будущего диктатора генерала Франко, поддержанного Германией и Италией. Историк Н.А. Васецкий в работе «Троцкий, опыт политической биографии» по этому поводу пишет: «Более бессмысленной акции, чем это восстание, трудно представить. В разгар Гражданской войны, многочисленных жертв на фронтах, лишений в тылу анархо-троцки-сты подняли путч. Это страшнее, чем 6 июля 1918 г. в Москве. Правительство вынуждено было снять дивизию с фронта на подавление восстания. Бои шли в течение трех (!) суток с применением танков, артиллерии, минометов. С двух сторон погибло больше тысячи человек. Стоит ли удивляться, что после барселонского мятежа к троцкистам и анархистам стали относиться так же, как к фашистам»[7].

Увидев исходящую от троцкистов опасность, советское руководство дало указание внешней разведке приступить к «разработке» троцкистских организаций и подрыву их влияния в странах, где они имели наиболее сильные позиции.

Большое беспокойство вызывал троцкистский центр в Париже. Для работы по нему в марте 1936 года была создана группа, которую возглавил Борис Манойлович Афанасьев.

Это был кадровый разведчик, активно работавший за границей с нелегальных позиций в середине 30-х годов. С 1933 года он возглавлял нелегальную группу в Париже, освещавшую деятельность эмигрантских центров. К 1936 году белогвардейская антисоветская деятельность заметно пошла на убыль, и с этого момента до 1938 года группа Афанасьева занималась разработкой троцкистской организации, во главе которой стоял Седов.

Борис Манойлович, по национальности болгарин, родился в 1902 году в Болгарии в бедной семье, рано остался без отца и с 12 лет зарабатывал на жизнь как сезонный рабочий на виноградниках. Тем не менее он окончил экстерном педагогическое училище. С 1918 года стал заниматься общественной деятельностью среди болгарской молодежи. Неоднократно подвергался арестам. В 1922 году был вынужден эмигрировать в Советский Союз. Вся дальнейшая жизнь Афанасьева была связана с нашей страной.

В Москве он работал и учился. Окончил Академию коммунистического воспитания и аспирантуру в том же учебном заведении. В спецслужбы был принят в 1930 году, сначала вел преподавательскую работу в Центральной школе ОГПУ, а с 1932 года был переведен в ИНО. В этом же году выехал на работу за границу.

Перед группой Афанасьева была поставлена задача проникнуть в руководящие органы троцкистской организации с целью получения данных о ее деятельности и планах, касающихся СССР. Группе поручалась подготовка и осуществление мероприятий по дезорганизации деятельности троцкистов.

В составе группы был иностранец под псевдонимом «Томас», который имел связи в кругах, близких к Седову, и в Международном секретариате IV Интернационала. Афанасьев решил сделать ставку на этого человека. Ему было поручено возобновить старые связи и включиться в активную работу троцкистского центра.

Деятельность «Томаса» начала развиваться успешно. Он очень быстро сблизился с наиболее влиятельными функционерами троцкистского центра, установил хорошие личные отношения с Львом Седовым и через некоторое время занял в центре солидное положение.

Во Франции, как и в других странах, единой троцкистской организации не существовало. Были группы, которые порой вступали в междоусобную острую борьбу. В этой обстановке «Томасу» сравнительно легко удавалось завоевать доверие нужных лиц и получать необходимую информацию.

Важной задачей являлось получение доступа к информации, которая поступала от Троцкого к Седову. Знать, какие инструкции и указания давал Троцкий сыну, рассматривалось в качестве первоочередной цели. «Томас» постепенно добился того, что корреспонденция Л.Д. Троцкого до ее поступления к Седову стала попадать к нему. В результате была налажена ее перлюстрация, письма и документы фотографировались и отправлялись в Москву. Корреспонденция Троцкого иногда ложилась на стол руководству внешней разведки раньше, чем с ней успевал ознакомиться Седов.

В результате планы и деятельность Троцкого, в том числе и по засылке эмиссаров в СССР, его связи со сторонниками в стране, работа по созданию IV Интернационала своевременно становились известны советскому руководству.

Важное значение придавалось архивам Троцкого. Они подразделялись на две части: личные, где сосредоточивались письма, статьи и другие материалы, связанные с официальной деятельностью Троцкого, и оперативные архивы, где хранились документы, касающиеся нелегальных форм его текущей работы. Наибольший интерес для резидентуры представляли оперативные архивы. Часть архивов Троцкий сдал на хранение в иностранные университеты и библиотеки, а остальные, большей частью оперативные, хранились в штаб-квартире Седова в Париже.

Афанасьев со своей группой с конца 1936-го до начала 1938 года провел ряд операций, в результате которых были изъяты архив Троцкого, старый и новый текущие архивы Седова, архив Международного секретариата, который занимался созданием IV Интернационала, а в марте 1938 года был получен новый архив этого секретариата. В документах была обнаружена переписка о состоянии работы в Советском Союзе и Западной Европе, ряд шифрованных писем Седова к Троцкому о встречах и беседах с представителями троцкистских групп, приезжавшими из СССР, в том числе письма, написанные тайнописью. Среди полученных документов находились списки и адреса лиц в СССР, сотрудничавших или намечавшихся для привлечения к сотрудничеству с аппаратом Троцкого, инструкции ряду функционеров в других странах, планы мероприятий, записи бесед и др. В архиве Международного секретариата находился список адресов для нелегальной переписки с троцкистским активом во всех странах, с которыми он вел работу.

На основании полученных материалов была создана картотека, отражающая актив международного троцкизма.

Утрата архивов нанесла большой удар троцкистскому движению. Некоторые материалы были опубликованы в советской и зарубежной прессе. Все это сыграло большую роль в компрометации троцкизма, подрыве авторитета его руководителей, отходе от него значительной части сторонников.

В 1938 году Борис Манойлович Афанасьев вернулся в Москву и продолжил работу в центральном аппарате. После войны выезжал в короткие загранкомандировки по «легальной» линии. Службу в разведке он закончил в качестве руководителя отдела в звании полковника.

Но вернемся в Париж. Здесь в небольшой клинике 16 февраля 1938 г. после операции аппендицита скончался Лев Львович Седов. Многие историки и публицисты высказывали предположения, что в его смерти повинна «рука Москвы». Мы посчитали необходимым обратиться к архивам, чтобы проверить, насколько обоснованна эта версия.

Резидентура НКВД, несомненно, проявляла интерес лично к Седову и его сподвижникам. Помимо Афанасьева «разработкой» окружения Седова занимался «Тюльпан». Он стал ближайшим помощником сына Троцкого. В 1936–1937 годах была установлена техника подслушивания телефонов на квартирах Седова и его доверенного лица и любовницы Лилии Эстриной. (Эта операция получила необычное условное название «Петька».) Через завербованных почтовых служащих просматривалась текущая корреспонденция Седова и его центра.

Разумеется, сам Седов был в центре внимания резидентуры. Его довольно беспорядочный образ жизни способствовал бы сравнительно легкому осуществлению покушения на него, если бы такая цель была поставлена. Он не прочь был «широко гульнуть», рискнуть в игре в рулетку, выезжая иногда в Монте-Карло. Сохранился живописный рассказ «Тюльпана» о том, как они однажды в 1937 году после вечеринки до глубокой ночи бродили по различным питейным заведениям, а затем Седов направился… в публичный дом.

Уже с конца 1937 года Седов часто чувствовал недомогание: побаливало сердце, мучила бессонница. На несколько приступов аппендицита он, видимо, не обратил внимания, и медицинская помощь опоздала. Смерть наступила после двух операций, проведенных одна за другой. По заключению врачей, причиной ее стали послеоперационные осложнения и низкая сопротивляемость организма. Один авторитетный врач, друг семейства Троцких, изучив медицинскую документацию, согласился с выводами коллег из парижской клиники. Однако жена Седова стала решительно возражать, утверждая, что эта смерть — «дело рук агентов ГПУ». Она потребовала полицейского расследования, которое, тем не менее, доказательств преднамеренного убийства не нашло.

С тех пор в течение десятилетий, до самого последнего времени, в публикациях на эту тему на Западе, да и у нас непременно отмечается: Седов умер «при весьма странных (загадочных, невыясненных, подозрительных и т. п.) обстоятельствах», а иные авторы продолжают твердить о «руке Москвы».

В действительности к смерти Седова, как видно из архивных документов, разведка отношения не имела.

Приводим отрывок из записки видного советского разведчика 20-30-х годов, бывшего начальника «опергруппы» ОГПУ-НКВД Якова Исааковича Серебрянского, работавшего в то время во Франции.

«В 1937 году я получил задание доставить «Сынка» (так условно обозначался Седов. — Авт.) в Москву… Задание было о бесследном исчезновении «Сынка» без шума и доставки его живым в Москву…» Далее речь идет о детально разработанном плане захвата Седова на одной из парижских улиц. Предварительно путем наблюдения были установлены время и обычные маршруты передвижения Седова в городе. На месте проводились репетиции захвата.