Один пришел, другой ушел — и только. Кем он был раньше, что окончил — ничего мы о нем не знали, да и он о нас тоже.

Чтобы дальше вести рассказ о штабе, я должен подробнее остановиться на его организации. Командир полка имел штатного заместителя по общим вопросам и заместителя по политической части, ему же подчинялся и штаб во главе с начальником. Замы имели служебную категорию подполковника и оклад 1300 рублей. Начальник штаба тоже считался заместителем командира полка и, более того, только одному ему предоставлялось право отдавать письменные приказания от имени командира за своей подписью. В штабе полка имелись шесть помощников начальника штаба, сокращенно именовавшихся по номерам от первого до шестого.

Первый помощник (ПНШ-1) — по оперативной работе. В его обязанности входило вес и подсчеты боевой численности подразделений и на этой основе делать предложения об их боевом использовании. Вести запись боевых задач подразделениям при отдаче командиром устного боевого приказа. Составлять боевые донесения в штаб дивизии. Письменно оформлять все боевые распоряжения штаба от имени командира полка. Вести рабочую карту и журнал боевых действий полка. Вести учет и снабжение топографическими картами. Замещать начальника штаба в его отсутствие. Организовать службу оперативных дежурных и руководить ею. Это далеко не полный перечень его обязанностей, который сохранился у меня в памяти.

Второй помощник (ПНШ-2) являлся начальником разведки. Он планировал и осуществлял разведку противника путем наблюдения, захватом и допросом контрольных пленных, изучением боевых и личных вражеских документов. Он занимался укомплектованием и боевой подготовкой подчиненных ему взводов пешей и конной разведки. Он должен был всегда вести карту с данными о противнике и информировать начальника разведки дивизии.

Третьим помощником (ПНШ-3) считался начальник связи полка. Он имел в своем подчинении роту связи, состоявшую из штабного взвода, радиовзвода и телефонного взвода и обеспечивавшую проводной и радиосвязью  батальоны и артиллерию. Он же руководил и работой батальонных взводов связи.

Четвертый помощник (ПНШ-4) имел в своем подчинении двоих делопроизводителей и нескольких писарей по учету личного и конного составов. Они вели книги учета, отдельно офицерского и личного состава, штатно-должностные книги, книги безвозвратных потерь, выписывали «похоронки», оформляли документацию к присвоению воинских званий, к награждению орденами и медалями, выписывали временные удостоверения и вели учет выданных знаков отличия. Они же вели всю отчетность по укомплектованию, по потерям в боевом составе.

Пятый помощник (ПНШ-5) должен был ведать вопросами тылового обеспечения и снабжения, но, по иронии судьбы, это был тот ПНШ, который занимался всем чем угодно, только не вопросами снабжения, так как начальники служб снабжения подчинялись непосредственно помощнику командира полка по снабжению. Все службы тыла находились во втором эшелоне полка, а ПНШ-5 в первом. Он использовался в зависимости от своей компетентности для выполнения поручений начальника штаба и его заместителя. Чаще всего он бывал оперативным дежурным и на посылках в подразделения.

И последний — ПНШ-6 — считался помощником начальника штаба по специальной связи. В его распоряжении находились кодовые таблицы для кодирования текста при передаче его по телефону и радио. Он же владел ключами для кодирования топографических карт, которые часто менялись. Он тоже был в штабе «на подхвате», так как посылать его в подразделения было опасно из-за наличия при нем таблиц кодирования.

Всем ПНШ, кроме ПНШ-6, полагались звания капитана с окладом 800 рублей, и только ПНШ-6 звание старшего лейтенанта с окладом на 50 рублей меньше. Кажется, в ноябре 1943 года до полков дошло изменение штатного расписания штаба, по которому статус ПНШ-1 повышался до майорского чина и оклад его увеличивался до 850 рублей. Он уже официально начал именоваться заместителем начальника штаба полка. Начальнику штаба подчинялся еще комендантский взвод, имевший 7 человек отделения охраны, хозяйственное отделение, поваров  с двумя походными кухнями для штаба и подразделение боевого обеспечения.

Наиболее частыми гостями штаба полка были полковой инженер и начальник химической службы, подчинявшиеся непосредственно командиру полка, но постоянно работавшие в контакте с нами. Они имели в своем подчинении саперный взводи взвод химической защиты. Часто бывали в штабе старший врач полка и начальник артиллерии. Начальник артиллерийского вооружения полка, начальники продовольственной, вещевой, военно-технической служб, начальник финансового довольствия и полковой ветеринарный врач почти постоянно составляли второй эшелон полка, но нередко бывали непосредственно в штабе. Чаще всего и ПНШ-4 находился с ними во втором эшелоне вместе с Боевым Знаменем полка. Пишу об этом без ссылок на руководство, исключительно по опыту нашего полка.

Как я уже сказал выше, ПНШ-1 был лейтенант Ламко Т. Ф.; ПНШ-2-лейтенант Гусев Н. А.; ПНШ-3-капитан Лукянов П. С; ПНШ-4 — старший лейтенант Бирюлин С. И.; ПНШ-5 — я и ПНШ-6 — старший лейтенант Зернюк В. С. Полковым инженером был лейтенант Чирва, начальником химической службы старший лейтенант Расторгуев А. Д. Из всех вышеперечисленных только начальник связи и ПНШ-6 соответствовали своим должностям в воинском звании, а все остальные на одну-две ступени были ниже. В послевоенные годы категории всех вышеперечисленных ПНШ и начальников служб были подняты до майорского звания, за исключением ПНШ-5 и ПНШ-6, которые были просто упразднены за ненадобностью.

Соответствовали ли мы своим должностям? Скорее всего, нет, кроме чистых специалистов (связист, химик, сапер). Дело в том, что ни операторов, ни разведчиков, ни укомплектовальщиков нигде не готовили. Если на ПНШ-4 мог пойти гражданский кадровик, то оператором с кругозором полкового масштаба мог быть только человек с академическим образованием или окончивший курсы усовершенствования в полковом масштабе. Я выяснил, что Академию имени М. В. Фрунзе закончили только два из пяти наших командиров дивизий. А полками командовали лица, не имевшие полного курса пехотного училища, что же говорить о ПНШ?  

Дни проходили за днями в спешке учений, занятий, донесений и отчетов. Кормили относительно нормально по фронтовой норме. Начала поступать на довольствие американская тушенка и яичный порошок. В качестве тяги в артиллерийский полк поступали из США грузовики и тягачи «студебеккеры». Появилось и вещевое довольствие из британского бостона, правда не для всех. Жили мы в лесу в шалашах и землянках, а в летнюю пору в лесу донимают людей днем слепни, а ночью комары, но для нас сущим бедствием оказались прожорливые гусеницы, съевшие все листья на деревьях. Никто тогда так и не раскрыл тайны их нашествия. Трава стояла зеленой, а деревья голыми, хотя именно они должны были служить нам защитой от воздушной разведки противника. Гусеницы ползали по шее, по лицу, падали нам в еду и везде переносились ветром на паутине. Только спустя пятьдесят лет я понял причину их нашествия. Бывали они, пожалуй, ежегодно, но их поедали лесные птицы. А мы разместились так компактно, что птицам даже гнезда вить было негде и птахи улетели в другие регионы, оставив нас на съедение гусеницам. Но, на наше счастье, вражеские самолеты не появлялись.

Самым страшным бедствием для штаба оказалась писчая бумага, вернее, ее отсутствие, так как бумаги не было ни в полках, ни в дивизии, а тем более не было книг для учета офицеров и личного состава. Даже строевую записку и донесение в штаб дивизии написать было не на чем. Начальник штаба отпустил меня в Россошь в штаб армии, где я у офицеров и машинисток смог выпросить около сотни листов порезанных топокарт старых изданий. На их обратной стороне можно было писать деловые документы. Для поиска бумаги предоставляли отпуск и командировки писарям в Краснодар и другие города. Возвращались они с вещмешками любой бумаги: обрывками обоев, архивными документами столетней давности казачьей управы, если обратная сторона оказывалась чистой, везли любые бланки бухгалтерского учета с чистой обратной стороной. Та оберточная бумага, что мы унесли с бумажной фабрики под Матвеевом курганом, была бы сущим кладом для штабов и подразделений. Совершенно не на чем было написать письмо родным с фронта, и они писались даже на  книжных листах между строками. Так и уехали мы без книг учета воевать. К чему это привело, разговор будет ниже. Ведь «похоронку» послать и то был нужен адрес погибшего, а его не имелось из-за отсутствия учета.

Хорошо ли, плохо ли, но мы укомплектовались личным составом, вооружились, провели учения. Люди нам поступали в основном из среднеазиатских республик. Вот как это выглядело в цифрах. Из 7975 человек в дивизии русских — 4114 (51,5%), украинцев — 663 (8,3%), белорусов — 86, армян — 164, грузин — 174, азербайджанцев — 338 (4,2%), узбеков — 726 (9,1%), таджиков — 820 (10,2%), казахов — 198(2,4%), остальные представители других мелких национальностей. В число русских вошли и бывшие воры-рецидивисты, которым заключение было заменено отправкой на фронт в действующие части на переднем крае. Солдаты нерусской национальности были из числа старших возрастных групп, которые пользовались отсрочками от призыва из-за того, что прежде не служили в армии и из-за незнания русского языка, да и у нас командиру дивизии на его приветствия в строю отвечали только русские офицеры и сержанты.

Я уже имел богатый опыт с ними на Миусе и на Кавказе. Знакомясь позже с донесениями моего родного 1135-го полка, прочитал в архиве запись такого содержания:

«Вчера при переходе полка в районе лепрозория два бойца нерусской национальности не стали подниматься после привала и следовать дальше по маршруту. Командир полка приказал расстрелять их за отказ от выполнения приказа в боевой обстановке, что и было сделано перед строем всего полка, без следствия и суда».

Да, было и такое.

13 мая командиром 23-го стрелкового корпуса генерал-майором Чуваковым Н. Е. были вручены ордена и медали за боевые действия бригады под Туапсе, а 28 мая частям и дивизии были вручены Боевые Знамена нового образца. Если подразделения и части проводили учения и боевое сколачивание, то с офицерами частей и дивизии никаких штабных и командно-штабных учений совершенно не проводилось. Мне кажется, что в то самое время никто даже не представлял, как это делать. Даже терминов этих мы не знали.  

В наступлении

С 28 июля по 4 августа мы совершали марш к линии боевого соприкосновения и вышли в район села Зацарное Сумской области. С этого рубежа немцы нанесли 5-го июля удар на южном фасе Курской дуги с целью отсечения и окружения наших войск в этом выступе. Продвинувшись до 35 км, они понесли поражение в танковом сражении у Прохоровки, где с обеих сторон участвовало до 1200 танков. Теперь они отошли на исходные позиции и мы должны были прорывать их заранее подготовленную оборону.

Части дивизии в составе 38-й армии вышли в Сумскую область Украины в район села Зацарное, здесь 1-м и 2-м батальонами сменили 1-ю и 2-ю стрелковые роты 797-го стрелкового полка. Началась подготовка к прорыву вражеской позиционной обороны. Наш 3-й батальон был выведен в резерв командира 50-го корпуса, а 29-й полк полностью — в резерв командующего 38-й армией. Ночью саперы разминировали минные поля перед своим и вражеским передним краем.

Меня все же назначают начальником разведки 48 сп, и наша 38-я дивизия утром 5 августа начинает тупо и бездумно пытаться прорвать немецкую оборону. Об этом я пишу в главе «Об уме и тупости». После потери почти всех стрелков атаковавших частей и подразделений я, командуя группой в 35 человек, удачно захватываю у немцев село Васильевку на окраине города Сумы, о чем в главе «О смелости и нерешительности».

25-го августа дивизию перебрасывают на южное направление. Проходим ночью город Лебедин и к 7 часам сосредотачиваемся севернее села Мигулин, где и занимаем оборону. Командный пункт в селе Пашкино. На следующий день слева доносятся раскаты боя. Противник сделал до ста самолетовылетов «Ю-87». Наш единственный в полку 3-й батальон обороняет Шадурку. Рота автоматчиков к исходу дня овладела селом Педоричков. Справа от нас наступает 29-й полк, слева 71-я танковая бригада. Полк, да и дивизия впервые взаимодействуют с танками, хотя танков в этой бригаде почти не осталось.

В один из дней я сидел на бруствере щели и на коленях писал боевое донесение в штаб дивизии. В небе все время  шли воздушные бои, немецкие бомбардировщики наносили удары по танковым частям. Ниже нашего штаба полка располагался штаб одной из танковых бригад, видимо, это и была 71 тбр. Мимо меня проходил старший лейтенант-танкист. Он посмотрел на меня и замедлил шаги. Мне он тоже показался знакомым, я поднялся ему навстречу, и когда мы пожали друг другу руки, то оба и вспомнили, что учились и закончили семилетку в одном классе в 1937 году. Прошло всего шесть лет, а столько перемен в жизни! Да, это был он, тот самый Саша Носарев, который приехал в Исправную из Ростова и имел металлические коньки, пионерский галстук и горн. В классе его звали Сашей, а меня Саней. Он был командиром танковой роты, которая вела здесь бои и потеряла все танки. Живых танкистов комбриг решил использовать в обороне как пехоту. Уже на пенсии я узнал от землячки, что Саша остался жив и проходил службу в танковых войсках до выхода на пенсию в звании подполковника. Жаль, что не представилось встретиться после войны. Завершал он свою службу на Украине.

25 августа была освобождена Ахтырка, но на нашем Гадячском направлении шли упорные кровопролитные бои под населенными пунктами Московский Бобрик, Веприк, Педоричков. Эти села часто переходили из рук в руки. Только за 1-е и 2-е сентября полк потерял 43 человека убитыми и 113 человек ранеными. Все поступавшее пополнение тут же «перемалывалось» в боях на погибших и раненых.

1 сентября в полк прибыл из военного училища лейтенант Зайцев Алексей Николаевич. Комполка майор Кузминов, сменивший снятого Бунтина, назначил его как стажера и послал в разведку вместе с командиром взвода лейтенантом Марковым, с которым мы брали Васильевку. Командир хотел последнего выдвинуть начальником разведки полка, чтобы командиром взвода остался  Зайцев. Разведгруппа ночью ворвалась во вражескую траншею, учинила там бой, перебила много спящих немцев, но и сама потеряла командира лейтенанта Маркова и старшину Бугаева. Зайцев так и остался командиром взвода разведки до самого Днепра и много раз проявил себя находчивым и храбрым офицером. В послевоенные годы он стал генерал-полковником.

Одной из причин ухода Ламко из штаба полка на должность комбата была та, что начальник штаба Ершов не имел навыков в руководстве штабом, да еще имел пристрастие к выпивке, поэтому у них случались частые скандалы. Чтобы показать деятельность и работу штаба, наш начальник штаба, к примеру, часто посылал нас в боевые порядки подразделений с целью поднять ту или иную роту в атаку.

Батальоны почти никогда не представляли боевых донесений в полк, а мне нужно было всегда достоверно знать положение рот и расположение всех средств поддержки и усиления. С этой целью я и так ежедневно посещал передовую линию. Помню, как однажды Ершов послал меня по срочному делу и дал своего коня. Всадник — цель более заметная, чем пеший, и по мне противник «рыгнул» из шестиствольного миномета. Шесть разрывов легли вокруг. Я видел рикошетирование осколков вокруг, но ни меня, ни лошадь не задел ни один из шести разрывов, и только лошадь испугалась так, что я ее еле остановил за одним из сараев. С уходом Ламко я стал исполнять обязанности ПНШ-1.

Наконец 8 сентября полк с соседом овладели Бобриком и Веприком. На следующий день мы переправились через реку Псел. Начались напряженнейшие бои на всех участках. Наконец сломили сопротивление немцев и, форсировав реку Грунь вместе с другими частями в ночь с 11 на 12 сентября, ворвались в город Гадяч. Начальник штаба полка был лично вызван в штаб дивизии за получением боевого приказа на дальнейшие боевые действия, а я повел колонну штаба и подразделений обеспечения в горящий город. Недалеко от центра мы обнаружили в одном из дворов свежевыкрашенный дом и забор. Это было жилье немецкого коменданта города. Здесь я и развернул командный пункт. Направил связистов в батальон и на КНП командира полка, который сообщил, что находится на кирпичном заводе. С рассветом один из посыльных принес кипу каких-то бланков из немецкой комендатуры, на чистых обратных сторонах которых можно было писать боевые донесения, и писари бросились растаскивать этот клад для штаба.

Утром наш батальон перешел в наступление, а немцы, не выдержав удара, начали снова отходить в юго-западном направлении. В населенном пункте Петривка удалось захватить две пишущих машинки с русским шрифтом — извечная мечта каждого штабного офицера. Проходили одно село, улица которого сильно поросла бурьяном, а у ворот одного из дворов стояла семья из трех человек. В центре этакая Гарпына Дармыдонтовна, справа муж лет 40 с бородой, а слева великовозрастный отрок лет 22-х. Увидев наших радисток, которые несли за спиной на вьюках свою пудовую радиоаппаратуру, «патриотка» им крикнула: «Идить, мои деточки, и мою доню вызволять из Неметчины, забрав ее герман в нэволю». Обычно я в присутствии женщин не ругаюсь матом, а тут не стерпел, обложил ее отборной руганью, присовокупив: почему же она мужа и сына не послала вызволять свою доню и сестру? Мужиков  как ветром сдуло в заросли крапивы. Вся рота связи, несмотря на усталость и зной, одобрительно засмеялась.

Проходим Майоровщину, Сенча, Исковчы, Хитцы, на, ночь сосредоточились в Чудовцах. Вечером принесли почту, и я получил два письма, в которых меня поздравляли с днем рождения. Только тут на исходе дня я вспомнил, что сегодня мне стукнул двадцать один год. Я задумчиво смотрел на строки письма от родных и не мог поднять уставшую голову. Второй день рождения на войне! Не много ли? Друзья спросили: «Что, Захарович, дурные вести от родных?» — и я открыл тайну. Все бросились поздравлять и таскать за уши. Даже радистки Рая и Мария чмокнули меня в щеку. Комендант штаба, старшина, принес бутылку самогона, и мы чокнулись в полночь этим не очень благородным напитком под названием «Коньяктри буряка». Утром продолжаем преследование немцев, проходим Хитцы, Вильшанку и в середине дня вступаем без боя в город Лубны. Обычный районный городишко, но в нем функционировал довоенный спиртзавод. Немцы тоже нуждались в этом продукте, поэтому он работал и при них. Каким сырьем пользовались для перегонки браги на спирт, я уже не помню, похоже, отходами сахарного производства — патокой.

Впервые с начала боев под Сумами жители встречали нас цветами — астрами и гвоздиками. Подносили кружки с молоком и радушно махали руками, видимо радуясь, что обошлось без стрельбы, крови и разрушений. У завода суета военных — все мечутся в поисках посуды, так как на спиртзаводе обнаружена цистерна со спиртом и там наполняют всякие емкости, какие только можно найти. Это ныне мы имеем огромное количество типов банок, бутылок и пакетов от молока, даже непромокаемых сумок, а в ту пору, кроме чугунка, горшка и кувшина ничего не было. А у солдата фляга да котелок, да и то не у каждого.

Какая тут началась паника! Ездовые набирали в брезентовые ведра для пойки лошадей, повара переворачивали свои кухни, чтобы слить борщ и освободить емкость котла под спирт, а потом разливать его во все, что попадется под руку. Чтобы он не воспламенился, заливали водой огонь в топках. Штабной повозочный рядовой Пискун бросил мне вожжи, а сам убежал с двумя брезентовыми  ведрами. Почти каждый солдат имел свой «кран», прострелив в цистерне дырочку бронебойной пулей. Наполняли, пока не спустили весь запас, часть которого ушла в грунт. Всего на сутки мой день рождения упредил такой благоприятный случай поживиться хмельным, чтобы отметить юбилей старшего лейтенанта. На очередной ночевке друзья решили еще раз поздравить меня, и я впервые в жизни пил неразведенный спирт, запивая его холодной водой из колодца.

Командование очень тревожилось, что немцы оставили спирт преднамеренно, чтобы мы перепились и нас можно было сонных застать врасплох. Такое бывало, и у нас это имело место в 29-м полку, где немцами было совершено неожиданное для отступающих нападение, но в полевом карауле со «станкачем» находился старшина Шмаровоз Г. С. Подпустив вражеский взвод на сто метров, он почти весь его перебил очередью в 250 патронов, за что был награжден командиром дивизии медалью «За отвагу». На Днепре за форсирование он был пожалован высшей степенью боевого отличия — званием Героя Советского Союза, а ту медаль по «забывчивости» штабов получил только к 30-летию Победы.

Далее мы продвигались, встречая случайное сопротивление тех немцев, кто замешкался. Впереди шли взводы разведки. Пеший взвод как дозорные, а конники как связные. Потом дали разведчикам двух телефонистов с аппаратом. На шесте они сделали крючки с проводом вниз к аппарату и через каждые полчаса включались в сеть, передавая нам по постоянным линиям связи донесения о прохождении населенных пунктов. В штабе были такие же крючки,  и мы вели не особенно секретные переговоры о своем продвижении.

Разведку возглавлял лейтенант Зайцев А. Н., а с ним ехал верхом на лошади и начальник продовольственного снабжения полка. Разведчики первыми восстанавливали советскую власть, сами назначали кого-то из стариков, бывших членов совета, председателем, и тут же с его помощью выявляли дома, в которых проживали староста и полицаи. Те обычно бежали с немцами, оставив свои зажиточные семьи с запасами продовольствия. Начпрод изымал излишки и приступал к приготовлению пищи и выпечке хлеба к прибытию полка с марша, ибо не всегда на ходу была возможность готовить в походных кухнях. Да и подвоз продовольствия со складов не всегда бывал регулярным при длительных маршах. Изымались иногда и животные для забоя на мясное довольствие.

Пользовались мы и колхозными кладовыми, так как в большинстве случаев колхозы немцы не распускали, так было легче изымать продовольствие для вермахта и Германии. В этом случае начпрод выдавал оправдательные документы об изъятии. На одном из переходов после обеда Зайцев внес в хату штаба ведро сотового меда и булку совсем теплого хлеба. Нарезав ломтями, он предложил офицерам отведать этот деликатес. Все помощники и начальники служб полка сели вокруг стола и принялись угощаться. Я спросил Зайцева: «Откуда дровишки?» Он ответил, что с пасеки начальника полиции. Вынули по одной рамке с каждого улья. Места за столом не хватило двоим: пропагандисту полка Музыке и старшему оперативному уполномоченному «Смерш», фамилии которого в архиве полка не сохранилось. Они от невнимания к их особам закурили и стали поносить разведчика такими эпитетами, как «мародеры, грабители, крохоборы...» Сколько можно съесть сотового меда? Ну пару кусочков. Осталось еще полведра, и я пригласил «ворчунов» к столу. И представьте себе, они тут же запели совсем другую песню: «Не разведчики, а орлы — из-под земли достанут. Правильно поступили, реквизировав у гитлеровских прислужников». И это говорили главный в полку идеолог и человек, призванный ловить шпионов, обличать самострелов, предотвращать перебежчиков и следить за недопущением грабежей и насилия...  

В своей книге «На острие красных стрел» генерал-полковник Зайцев Алексей Николаевич назвал меня своим первым наставником по разведке. Ученик превзошел своего учителя в мирные годы натри генеральских звезды, но дружба наша не только не увяла за полстолетия, но крепла с каждым днем после неожиданной нашей встречи в Алма-Ате в 1970 году. Он участвовал во многих боевых делах нашей дивизии, пройдя до конца войны должности: командира взвода пешей разведки и командира роты автоматчиков в нашем полку, командира дивизионной разведроты и начальника разведки 29-го стрелкового полка. Только он один в дивизии с сентября 1943 по 30 декабря 1944 года был шесть раз награжден боевыми орденами (три ордена Красного Знамени, два ордена Отечественной войны и орден Красной Звезды). За форсирование реки Днепр он был первым, кого представили к высшей степени боевого отличия — Звезде Героя, но награда была незаслуженно снижена до ордена Красного Знамени. Об этой несправедливости я расскажу подробнее в главе «О наградах и наказаниях».

Молодой лейтенант в то время не только снабжал штаб информацией о противнике и приводил «языков» из вражеского тыла, но не забывал прихватить трофейной бумаги, копирки, карандаши и другие канцелярские принадлежности, без чего не мог существовать штаб как орган управления. Зайцев был любимцем всей дивизии и отвечал ей взаимностью.

Мы вышли к Днепру и первыми в армии форсировали его в месте, которое впоследствии станет известным, как легендарный Букринский плацдарм. Но об этих боях я рассказываю в главе «О храбрости и трусости».

На Украине

Заканчивался октябрь 1943 года. Наш плацдарм так и не удалось расширить, чтобы нанести удар по Киеву, однако мы смогли приковать на этом участке фронта десять вражеских дивизий, в том числе пять танковых и одну моторизованную. 30 октября наша дивизия была выведена в резерв командующего 27-й армией. Передав свою полосу 155-й стрелковой дивизии, наши части сосредоточились на западной окраине Григоровки, в которой за полтора  месяца непрерывных боев все строения были разрушены или сожжены. Повсюду торчали только остовы печей с трубами, а жители переселились в погреба и подвалы.

3 ноября совершенно неожиданно в полку снова появился майор Бунтин, снятый за трусость под Сумами, а теперь снова восстановленный в командовании полком, а майор Кузминов откомандировывался в распоряжение командарма, где получил полк в 180-й стрелковой дивизии. Особого церемониала прощания с полком не было. Бунтин эти три месяца где-то в другой гвардейской дивизии исполнял обязанности заместителя командира полка и даже не считал, что это было для него понижением. Начальник артиллерии майор Бекетов при первой же встрече с Бунтиным заявил о том, что служить под его началом не намерен, и подал рапорт о переводе в другую часть. Его просьба была удовлетворена, так как 23 октября был подписан Указ о присвоении ему звания Героя.

До полка дошел слух о том, что дивизия выводится в резерв на доукомплектование. Одновременно из штаба дивизии позвонил подполковник Хамов П. Ф. и разговаривал со мной почти открыто о получении полком пополнения, обмундирования и переброске его к переднему краю. Я был немало удивлен такой неосторожной с его стороны и забывчивостью соблюдать скрытность управления. Как позже выяснилось, и по радио велись почти открытые разговоры о прибытии на плацдарм новых сил, тогда как ночами стали выводить с него 3-ю гвардейскую танковую армию.

Уже 3 ноября штабом дивизии было приказано батальон под командованием Кошелева провести несколько раз колонной в Большой Букрин, чтобы его прохождение  было наблюдаемо немцами с переднего края, а отвод в тыл проводить скрытыми балками. Читатель еще познакомится с моим рассказом о выдвижении штабных подразделений из хутора Полтавского в сторону Ново-Ротовки на виду у противника. Так получилось и теперь. Спускаясь с холма, мы трижды подвергались обстрелу вражеской артиллерии и несли потери в живой силе и лошадях. Я сам участвовал в этих маршах, и всякий раз сообщал по телефону о потерях подполковнику Хамову. Однако все повторялось снова.

4 ноября мы получили зимнее обмундирование и переодели в него наших солдат и сержантов. К вечеру приказано было передать их с вооружением в другую дивизию, которая оставалась на плацдарме, а офицерскому составу и спецподразделениям приказано было следовать по маршруту: Зарубинцы-Вьюнище-Мал Каратуль. Ночью по наплавному мосту мы переправились на левый берег и прибыли в Переяслав-Хмельницкий. Неожиданно вместо следования в тыл нас повернули на север, и 7 ноября мы встретили в селе Ерковцы, где был митинг и вручение орденов и медалей за форсирование — тех орденских знаков, какие оказались у дивизии в наличии. (Я свой орден смог получить только в январе 1944 года.) Потом прошли Рогозов и Борисполь. С 8 на 9 ноября снова на лодках переправляем подразделения боевого обеспечения через Днепр в районе Вита-Литовская в Ходосовку и далее следуем на Дмитровичи-Безродичи-Нещеров-Обухов-Красное, и к 12 часам 10 ноября полк сосредотачивается в Козиевке. А на следующий день полк занимает рубеж обороны за селом Долина.

Как читателям возможно известно, наши войска, нанеся стремительный удар с Лютежского плацдарма, 7 ноября освободили столицу Украины Киев. Войска Воронежского фронта начали развивать наступление в западном и юго-западном направлениях. Левый фланг наступавших войск оставался открытым от Днепра, а там еще удерживалась вражеская группировка вокруг Букринского плацдарма. И командование решило бросить на прикрытие фланга нашу небоеспособную дивизию, совсем лишенную пехоты. Приказ есть приказ. Его нужно выполнять, хотя в данном случае правая рука не ведала, что делает левая.  

Зачем тогда нам нужно было передавать солдат в другую дивизию на плацдарме? Дивизия оказалась в пределах Обуховского района Киевской области. Странная ситуация: ничего не знаем ни о противнике, ни о своих соседях. Штаб сначала разместился в Щербанивке, потом перешел в село Долина. Командиры подразделений вышли засело и своим присутствием «обозначили» оборону, подстелив на снег соломки и установив пулеметы на открытых позициях. Хорошо хоть артиллеристы были укомплектованы наполовину, да еще были связисты и разведчики.

В Щербанивке мы провели сутки. Молодая хозяйка хаты, в которой разместился штаб, со злорадством заметила: «Що, тыпэр усих мобилизуете, а то усю вийну просыдилы биля своих жинок. Тильки одын мий воюе из всего сэла». Она не знала, получит ли весточку теперь с освобождением, а возможно, он в самые первые дни погиб или под Сталинградом мог сложить свою голову. Я обещал ей уважить эту ее просьбу, а на следующий день мы действительно получили именно такой приказ: мобилизовать в свои части всех военнообязанных, вручить им оружие и посадить в окопы, которые они сами должны отрыть своими лопатами. Такое было впервые в моей практике, да видно и во всей армии.

С небольшого села Долина и только в наш полк 14 ноября мы призвали 72 человека. Только однофамильцев Кияница было 13 человек, Киященко и Плюта по 9 и т. д. Поступило пополнение в количестве 100 человек из Киева, 40 человек из Сумской области и из других областей Украины, так что мы смогли укомплектовать полностью два стрелковых батальона. В командование ими вступили старшие лейтенанты Кошелев А. В. и Лысынчук М. Ф. Первый из них воевать начал еще в Крыму сержантом, потом командовал пулеметным взводом под Туапсе, за отличия в боях был награжден орденом Красного Знамени и произведен в офицеры. Командовал стрелковой ротой, потом был заместителем командира батальона до Днепра. Теперь командовал батальоном. Образование военное у него было в пределах полковой школы, но опыта, деловой хватки и воинской доблести было вполне достаточно, чтобы занимать этот пост. Он один из комбатов, который воевал до Дня Победы, так и закончив войну командиром батальона  в звании «майор». К уже упомянутым орденам Красного Знамени еще за бои под Туапсе и Отечественной войны 2-й степени за Днепр, он за бои в Румынии получил второй орден Красного Знамени и за форсирование реки Тисса орден Александра Невского. В командование 2-м батальоном вступил старший лейтенант Лысынчук М. Ф. Он попал на фронт из тыла впервые, имея опыт боев только в Финляндии, но с полным курсом нормального военного училища.

Оба они ходили по дворам и призывали под наше Боевое Знамя всех, кто остался дома, и тех, кто успели подрасти за два года оккупации. В чем были дома военнообязанные, в том и вышли на оборону своего родного села со своими лопатами. Когда вырыли окопы, им вручили винтовки, автоматы, пулеметы. Некоторые по месяцу и более оставались в своих кожухах или жупанах, а то и свитках, треухах и «взуттях». Некоторые так и погибли в десяти километрах от дома под Германовской Слободой, где за 27 и 28 декабря дивизия потеряла 132 человека убитыми и 285 человек ранеными, о чем я расскажу более подробно ниже.

С 8 августа мы не находились длительное время в обороне, поэтому забыли опыт организации опорных пунктов, узлов обороны, противотанковых районов. Пришлось осваивать на ходу. Командир полка и начальник штаба совершенно отрешились от рекогносцировки полкового участка обороны и все свалили на меня, полкового инженера, начальника артиллерии и командиров батальонов с их ротными. За двое суток мы обошли оба батальонных оборонительных узла, наметили начертание трех траншей, ходов сообщения и отсечных рубежей первой позиции, места КНП, наметили позиции противотанковым орудиям, пулеметным точкам, противотанковым ружьям, участки минных полей и проволочных заграждений, одновременно создавая систему артиллерийско-минометного, противотанкового и пулеметного огня. Наибольшую помощь мне оказывал комбат Лысынчук, который преподавал на курсах усовершенствования офицеров пехоты и знал последние установки по организации позиционной обороны Я тут же на планшете наносил все огневые точки, начертание траншей, отсечных позиций и ходов сообщения. Командиры  рот и взводов немедленно приступали к земляным работам. Обычно к этой работе привлекается заместитель командира полка, но в полку давно такого уже не было и все легло на мои далеко еще неокрепшие плечи.

За мое отсутствие в штабе произошли некоторые изменения. В числе сорока человек, прибывших из Сумской области, оказались более десятка девушек из города Ромны, которых определили в телефонистки, стряпухи и писарями. Всех их удалось переодеть в ватные телогрейки, ватные брюки, валенки на пять размеров больше, гимнастерки и дали юбки. До этого у нас были только две радистки женского пола — Маша и Рая с Кубани, да в полковом и батальонных медпунктах были человек десять женщин: врач, несколько фельдшеров и санитарных инструкторов. Теперешнее пополнение определили в телефонистки роты связи и в комендантский взвод стряпухами. Одна пошла писарем к ПНШ-4.

В эти дни поступили офицеры из резерва. Это были не скороспелые лейтенанты с курсов, а те, кто проходил службу в запасных полках, готовили кадры в училищах и на тыловых курсах усовершенствования. Добрались и до них, чтобы понюхали пороха, как говорили в те дни, хотя бы через два года после начала войны. Некоторые из них сами просились, писали рапорты, но рапорты не всегда удовлетворялись по разным причинам. И вот настал их черед. Они имели хорошую методическую подготовку, так как почти все окончили полный курс довоенных училищ, но у них не было фронтового опыта. Пополнение офицерами у нас обычно производилось за счет возвращения в строй из лечебных учреждений, так как многие стремились вернуться в свой родной полк. А тут новички из глубокого тыла.  

Я заметил трех лейтенантов, которые наведывались в батальон за получением списков потерь с переднего края, посланные ПНШ по учету личного состава. Я собрал их и побеседовал. Это были Забуга, Пистрак и еще один лейтенант-татарин, фамилия которого не сохранилась в архиве. Должность ПНШ по учету временно совмещал начальник финансового довольствия лейтенант Лебанидзе. Писарям было в это время очень много работы в связи с оформлением наградных листов практически на весь личный состав, который по приказу Верховного подлежал награждению за форсирование Днепра и бои по расширению плацдарма.

Начальник штаба взял всех троих с испытательным сроком, и мне стало чуть легче хотя бы с дежурством по штабу и организацией контроля за деятельностью боевых подразделений. Все трое были самые разные, даже по национальности: украинец, еврей и татарин. Выходя каждую ночь в батальон, я брал с собой одного из них и приучал к делу в подразделениях, на дежурстве в штабе и во всевозможной повседневной фронтовой жизни. Наиболее подготовленным и понятливым оказался Дмитрий Васильевич Забуга, и его вскоре определили ПНШ-6, хотя он мог исполнять любую работу, вплоть до написания боевого донесения или составления схемы боевых порядков. Лейтенант  Пистрак Иойл Зендилевич не скрывал свою мечту стать ПНШ по учету, но майор Ершов на это не давал согласия и настаивал чаще посылать его в боевые порядки. Возвращаясь с переднего края, он долго сидел потом в щели, пока полностью выходил из него страх. Он любил всегда повторять мне: «Захарович, Ершов хочет меня угробить ежедневными выходами на передовую». Тут он отчасти был прав, так как этому подвергались все мы в одинаковой мере из-за близости вражеского переднего края и совершенно открытых подходов к нему. Сколько было вынесено посыльными раненых и убитых «контролеров» даже дивизионного масштаба!

Третьим был татарин. Скромный лейтенант, он часто «мурлыкал» разные опереточные мелодии, в которых я ровным счетом ничего не смыслил тогда, являясь жителем станичной глубинки. Вот с ним и произошло наше «братание» с неприятелем. Пошли мы ночью в наш батальон, которым теперь командовал новый человек, — старший лейтенант Володин. Я его почти не знал. Поднимались мы лесной тропой и вышли на равнинную местность. Впереди лежало село Иваньково, по северной окраине которого проходил передний край немцев. Наша траншея была на удалении броска гранаты. Дело в том, что эту траншею мы заняли у немцев и так в ней остались. КНП командира батальона и ротных были прорыты под подбитыми и сгоревшими нашими танками. Они надежно защищали сверху от мин, снарядов и даже авиабомб. Второй траншеи и ходов сообщения тогда у нас не было, и подходы к переднему краю приходилось преодолевать по ровному месту, на котором и подстреливали всех проверяющих, — и подходящих и уносящих ноги с переднего края.

Итак, мы вышли на опушку леса, впереди равнина, за ней в двухстах метрах наша траншея, в которую нам следует попасть. Мы выжидаем закрытие света луны облачком или другой оказии и слышим едва доносящиеся до нас звуки губной гармоники. Они были тогда почти у каждого немецкого солдата.

Это была мелодия ковбоя из оперетты «Роз Мари»: «Цветок душистой прерии, твой голосок милей свирели...» Мой подопечный вдруг запел сначала вполголоса, потом громче, немец тоже прибавил силу сопровождения, и закончили  они под аплодисменты и выкрики: «Рус, бис...» За это время мы пробежали метров двадцать вперед. Теперь у немцев включилась, кроме того, и скрипка. Татарин спел снова. И опять под аплодисменты и возгласы мы еще пробежали без стрельбы с их стороны. Наши солдаты тоже выражали свои чувства криком и хлопками. Спел он и «Частицу черта в нас». Осмелев, мы на полусогнутых добежали и спрыгнули в свою траншею. Я пошел наносить расположение пулеметов и систему огня на схему с помощью карманного трофейного фонарика, а мой напарник развлекал наших и немецких солдат, чувства и души которых очерствели от повседневных атак, ранений и страданий. Были и заказы со стороны немцев спеть такие песни, как «Вольга-Вольга», что означало «Из-за острова на стрежень» и известную всем «Катюшу». Нашим солдатам впоследствии нравилась их грампластинка с песнями Марлен Дитрих «Ви айне Лили Марлен» и «Богемская полька», которую даже на сороковую годовщину Победы исполнял на аккордеоне полковник Первов и танцевали ее все наши дивизионные дамы, вспоминая свою молодость теперь, когда им уже было под семьдесят.

Возвращались мы хоть и на полусогнутых, но без особой опаски быть подстреленными. Сейчас может показаться невероятным такое музыкальное «братание», но оно было. Недавно был показан по телевидению игровой фильм «Генерал», посвященный памяти генерала армии Горбатова. В нем был показан эпизод подобного «братания» с немцами: они выносили на «нейтралку» свой аккордеон, а мы баян, и временно менялись этими походными музыкальными инструментами. Потом обменивались обратно, соблюдая при обменах нейтралитет.

Я помню, как в боях в горно-лесистой местности приходилось пользоваться водой из одного родника на нейтральной полосе. Мы и немцы не открывали огня по «водоносам». Генерал-полковник Зайцев., бывший тогда командиром взвода пешей разведки нашего полка, в своей книге «На острие красных стрел» приводит случай, имевший место именно в эти дни на этом же участке. Солдаты обеих сторон подкармливали одну и туже бесхозную кошку из ближайшего села Иваньков, которая на ошейнике беспрепятственно переносила карикатуры на Сталина и Гитлера из наших немецких газет и журналов.  

Однако наш случай не оказался незамеченным. Кто-то «стукнул» своему «особняку», а последний поставил в известность замполита полка майора Гордатия, который выпытывал у меня подробности этого дела, но, зная, что именно там погиб один из его комсоргов и был ранен на этом поле замполит батальона, он посоветовал мне молчать о том инциденте. Видимо, по его рекомендации наш «солист» из татарской оперетты был переведен в один из армейских фронтовых ансамблей. Сейчас об этом знают только три человека: я, полковник Забуга да радистка Рая.

26 декабря к 18 часам полки и дивизия в целом заняли исходное положение для наступления примерно в восьми километрах южнее прежнего нашего рубежа обороны. Штаб разместился в Германовской Слободе. Видимо, это тоже была немецкая колония, так как строения и особенно глубокое подземное хранилище говорило об их иноземном происхождении. Командный пункт разместился в том подземелье, а КНП командира полка — на обратном скате обрыва в землянке. 27 декабря была проведена разведка боем двумя батальонами от дивизии, но, понеся огромные потери, успеха она не достигла.

28 декабря в 4.30 части дивизии перешли в наступление, но удалось овладеть только первой траншеей. И снова повторилась прежняя тактика противника — немцы нас засыпают ручными гранатами со второй траншеи. Повторная атака в 16.30 успеха не дала. Полк потерял 132 человека убитыми и 285 ранеными. Такое же положение было и в других полках. 30 декабря нашу дивизию перемещают правее, где обозначился успех.

Страшно было видеть массу убитых и еще больше раненых на своей земле в восьми километрах от родного дома. Все жены пришли с саночками и увезли кого на свое кладбище, а кого оплакивали здесь же и хоронили в братской могиле. Раненых увозили по домам, где им оказывалась помощь местными медпуктами и полевыми госпиталями. После войны мы были в этом селе не раз. На братской могиле, где покоится прах нескольких сот человек, воздвигнут величественный монумент с перечислением фамилий всех погибших как память и как укор бездарности генералитету и командирам полков, не умевшим воевать.  

Мы продолжали наступать, и в Петривке я выехал на противоположную окраину этого небольшого села, где и застал комбата со своими ротными командирами. Единственный наш батальон совсем поредел, хотя в него была сведена пехота и минометчики из 2-го батальона. За последних два дня боев мы имели потери 12 убитыми и 63 человека ранеными и обмороженными. Пленные немцы были из 75-й и 198-й пехотных дивизий.

Ночью был получен новый боевой приказ о наступлении на совхоз Селиванковский. «Ч»- час атаки был указан произвольно на 12 часов. Обычно переносы сроков начала атаки после уточнялись по телефону так: «К тому, что имеете, добавьте два», и получалось, что атака в два часа дня. Так было и на этот раз. С утра подвезли на машинах много боеприпасов и в один из оврагов направляющие реактивных установок «БМ-31», чтобы нанести удар по северной окраине населенного пункта, где окопались немцы. Для нас такая поддержка была впервые, и я выехал в батальон, чтобы наблюдать за эффективностью этого нового оружия, которое досужие языки назвали в противовес «Катюше» «Иваном Грозным», а немецкие шестиствольные реактивные минометы — «Андрюшей».

Ровно в 12 часов «прорычали» «Иваны». Сильные разрывы послышались невдалеке. Это подбодрило наших пехотинцев, и они охотно пошли в пургу в атаку с криками «Ура!». Там снова: «Ура-а-а» — и автоматная стрельба. Я задержался, пока телефонист отключал телефон, и начал сматывать катушку. Рядом остановился «виллис». Я догадался, что это был комдив, так как сзади сидел начальник разведки майор Передник. Комдив был в кожаном пальто и папахе. В этих пальто и сейчас можно увидеть на снимках крупных военачальников тех лет, например Рокоссовского.

Полковник спросил меня: «Ты кто будешь?» Я ответил, что ПНШ-1 48-го полка. «Где Кошелев?» Я показал направление, куда ушел батальон, и он скомандовал: «Вперед!». Это была моя первая и последняя встреча с полковником Коротковым. Немцы понесли потери убитыми и ранеными от огня реактивных снарядов и отошли на ближайшие хутора Новоблаговещенки, на которых закрепились и остановили нашу дивизию прямо в открытом поле. Эта тактика немцев  будет повторяться почти две недели подряд, и наше командование было не в силах изменить ее, в связи с чем мы ежедневно несли потери не только от огня противника, но и от обморожения на снегу в открытом поле. Тогда как немцы с окраин сел всегда имели возможность отогреваться в хатах, а с крыш в течение короткого зимнего дня вести огонь по нашей залегшей на снегу пехоте. До чего же бездарным было наше командование, оставлявшее неизменной тактику действий наших частей в ту зиму, что приводило к огромным боевым потерям и обморожениям.

Я понимаю, как будет утомительно перечислять все населенные пункты, которые дивизия прошла за первые две недели нового, 1944, года в Белоцерковском, Ракитнянском, Таращанском и Лысянском районах. Но ежедневно повторялось одно и то же. Немцы весь день в теплых хатах простреливают пространство перед селом и между селами, а наша пехота лежит на снегу, не в силах подняться под губительным пулеметным и минометным огнем. За день на снегу у солдат обмораживались кисти рук и ступни ног, но это не расценивается как членовредительство, тогда как самострел кисти руки было уголовно наказуемым деянием, за которое полагался расстрел с заменой в штрафную роту.

С наступлением темноты нами подвозятся кухни с горячей едой, подбираются раненые, а немцы отходят, оставляя прикрытие, которое выпускает по нас все мины и стреляет до полуночи из пулеметов. Потом отходит и само прикрытие к следующему населенному пункту. Утром нас снова встречают немцы организованным огнем у следующего села и все повторяется сначала. Даже когда мы наступали, не мы, а нам противник навязывал свою волю и отходил вовсе не потому, что мы его вытесняли. Теснили его на соседних участках наши танковые армии. Почему на нашем направлении не было ни одного танкового полка, чтобы хоть в полосе стрелкового корпуса он мог бы поддержать пехоту в наступлении, подавляя пулеметные точки? Командование полков и дивизий было малограмотным в военном деле, а командиры батальонов иногда выигрывали бой, но неумением, а дерзостью, внезапностью, и преимущественно ночью. Снова за хутора Новоблаговещенки полк потерял 7 человек убитыми и 38 ранеными.  

Как всегда, с вечера до полуночи противник выстреливает свои выложенные на грунт боеприпасы. Но мы не ждем и обходим окружными дорогами, выходя раньше их на последующий рубеж. Однажды вечером начальник штаба приказал мне выехать на санях с ротой связи вперед, чтобы к приезду штаба была установлена связь с батальоном и поддерживающим артиллерийским дивизионом. Наступали сумерки. Из нашего села двигалась колонна гужевого транспорта, преимущественно санного. На выезде стояли несколько человек. Неожиданно слышу приказ: «Остановитесь!» Я ответил: «Мы не вашей части». Слышу выстрел вверх, приказал съехать на обочину и подхожу к окликавшим нас. Узнаю майора Бунтина, который разразился матерной бранью и зимней рукавицей ударил меня по щеке, прикрытой опущенным клапаном ушанки. Я сразу заорал: «За что?» «За то, чтобы лучше слышал», — ответил он. Конечно же, причина была совсем не в этом. Сознавая свою безграмотность в военном деле и не умея написать даже расписки, он наводил на подчиненных страх. Я пригрозил завтра написать рапорт о переводе в другую часть и поехал в следующее село. Подписывая утром боевое донесение, он извинился за вчерашнюю выходку, на что я ответил, что незаслуженное оскорбление и после извинения остается оскорблением.

Через пару дней по телефону получили приказ наступать на Савинцы. До начала атаки оставался один час. Комбат доложил, что у него остались не более 20 человек стрелков-автоматчиков. Это же только один взвод! Начальник штаба вспомнил, что недалеко от батальона была команда выздоравливающих после легких ранений и обморожения. Половина из них была без личного оружия. Возглавлял ее заместитель командира батальона старший лейтенант Хотт Али Махмудович, мой земляк из Адыгеи. Ершов приказывает мне срочно выезжать и передать приказ, что в 8 часов после залпа «Катюш» будет атака и ее нужно поддержать ударом команды выздоравливающих со стороны Тарасовки. Я заметил, что половина из них без оружия. «Все равно всех погнать в атаку, пусть оружие добудут на поле сражения», — таков был его ответ. Мы поехали в Тарасовку без промедления. Там у походной кухни собиралась команда с котелками, а сам командир умывался  на ступеньках хаты, не предвидя, что ему предстоит через несколько минут вступить в бой вместе со своим воинством. Я мигом передал ему приказание командира полка, но он начал докладывать мне то, что я доказывал только что Ершову.

Тут из-за угла выехали еще одни сани с начальником штаба. Ершов подбежал к Хотту и хотел ударить его в лицо, но из-за маленького роста не мог этого сделать и ругался на чем свет стоит. Потом повернулся и бросился ко мне. Я вынул из кобуры пистолет и пошел к походной кухне. Солдаты и сами поняли, что им предстоит делать, и быстро начали вычерпывать кашу из котелков и выходить на околицу села. Ершов на своих санях уехал в штаб, а мы побежали за село. Здесь увидели на одном из полей бурты сахарной свеклы и решили повести своих инвалидов в обход, а не в том направлении, которое указал Ершов. В это время прорычали свою песню «Катюши», и наши бывалые солдаты бросились от одной к другой кучам сахарной свеклы, оставшейся в поле до весны невывезенной. С этого направления противник нас не ожидал совершенно и вынужден был оставить Савинцы, отойдя на Телешовку, где наверняка и будет держать нас до самого вечера в открытом поле. В центре освобожденного поселка я встретился с комбатом Кошелевым. Вскоре подошла походная кухня, и солдаты выстроились в очередь с котелками. Я посоветовал Кошелеву принять на довольствие всю команду выздоравливающих, так как другого пополнения просто не предвиделось.

Мне стало понятно, почему от самодурства такого начальника ушел командовать батальоном Ламко. Теперь предстояло сделать это мне, но не слишком ли много на один батальон комбатов? Кошелев, Лысынчук и я в придачу?

В ноябре 1943 года минуло два года, как я непрерывно находился в Действующей армии, но на груди у меня  еще не было никаких наград. Специально я написал об этом в главе «О наградах и наказаниях», а сейчас хотел бы напомнить читателям, что на Миусе я участвовал и возглавлял множество вылазок к немцам, в том числе и очень успешных. Сидевший в тылу начальник разведки полка получил за них медаль, а я и мои разведчики — ничего. Смешно сказать, но солдатскую медаль «За отвагу» я получил не в ходе войны, а уже полковником в 1968 году, когда лично проселочными дорогами вывел на Прагу 5-ю гвардейскую мотострелковую дивизию. В боях за Кавказ мой взвод единственным из всех взводов курсов имел боевые трофеи, сидевший в глубоком тылу и не командовавший в боях начальник курсов получил орден Красного Знамени, а я — ничего. За взятие Васильевки командир полка Бунтин обещал представить меня к ордену Красного Знамени, я Васильевку взял с минимальными потерями, но получил за это котелок спирта на всех моих солдат. Вместе с Ламко и его батальоном мы ночной атакой прорвали первую линию хорошо подготовленной обороны немцев, даже не спросив разрешения у комполка на этот бой. Этот прорыв обусловил отход немцев по всему фронту, но ни Ламко, ни я, ни бойцы батальона не были награждены. За Днепр меня не могли не наградить и представили к ордену Красного Знамени, наградили орденом Отечественной войны, но и тот до тех пор не вручили. Строго говоря, меня могли бы наградить только за то, что я уже два года был на фронте и меня еще не убили. О том, что командир полка Бунтин и начальник штаба Ершов не хотели меня награждать умышленно, я убедился на одном случае.

Кроме отсутствия зимнего обмундирования в зиму 1943–1944 года, у нас появилась еще одна проблема: отсутствие лопат. Местные жители их прятали, а солдаты свои армейские «теряли», оставляя тем же жителям. Командиры подразделений лопат не могли найти, и, куда ни посылали своих гонцов, те возвращались с двумя-тремя, не более. При кухне комендантского взвода в качестве истопника помогал рядовой из бывших зэков. Он ужасно не любил подчинение лейтенантам, а тем более сержантам. У зэков были свои «паханы» и своя строгая субординация подчинения. Он долго был ординарцем у Кошелева, но за свои лагерные привычки по добыванию «из-под земли» не раз  наказывался, пока комбат не откомандировал его в строй в роту. Он не раз бывал в атаках, но только с одной целью: первым «пошуровать» в ранцах и карманах убитых и пленных немцев.

Меня он хорошо знал и просил взять его ординарцем, но таковой мне не был положен, да и каждый из посыльных готов был принести мне с кухни котелок по первой просьбе. И он тихо «прижился» при кухне, специализируясь на производстве самогонки. Прослышав о бедственном положении с лопатами, он попросил выделить ему санки и пару лошадей для поездки по окрестным селам. Я знал, что дезертировать он не сможет, и разрешил выделить ему коней. Через пару дней он вернулся с полными санями лопат. Командир полка настолько был поражен такой удаче, что приказал тут же оформить наградной лист к ордену Красной Звезды. Конечно, экспроприацию больших саперных лопат у местного населения я не мог вписать ему в заслугу, но я знал о его отличиях на Днепровском плацдарме и включил те его боевые отличия. Его наградили за лопаты, а меня не награждали и за бой. Командир дивизии в тот же день подписал приказ о награждении и выдал мне знак ордена для вручения зэку. На радостях вновь испеченный кавалер привернул его прямо на телогрейку, а вечером принес флягу спирта и сваренную курицу, чтобы обмыть свою первую награду.

У Ламко еще с боев на Кубани в качестве ординарца был воспитанник, так называемый «сын полка», Семен Чернов, 13-ти лет. Сеня мне рассказывал, как этот «экспроприатор» добывал все у местных жителей, и в первую очередь самогон. Обычно он предлагал трофейное одеяло или обмундирование в обмен на «горилку», курицу или крынку молока. Старухи, как всегда, отрицали наличие в доме самогона, тогда он вынимал из кармана компас и становился в такую позицию, чтобы стрелка показывала на мешок с зерном или под полати, или на чердак, и показывал стрелку, приговаривая, что «прибор покажет правду». Хозяйка обычно вытаскивала запрятанное «зелье» и делала обмен, так как в любой одежде жители очень нуждались настолько, что брали даже солдатские портянки.

Приведу еще один интересный случай о его делах, который произошел в первых числах января. Тогда мы наступали  на Белоцерковском направлении на одно из сел, но успеха не имели. Наш левый сосед, 29-й полк, обошел село оврагом и ударил стыла. Немцы вынуждены были бежать, оставив убитых с документами. В 29-м полку были взяты пленные/о чем мне сказал по телефону начальник разведки майор Чередник. Я поинтересовался принадлежностью пленных, но начальник разведки сказал, что солдатских книжек у них нет. В это самое время наш зэк «шушукался» с Сеней в соседней комнате, они разбирали трофеи в двух ранцах. И тут «добытчик» вынимает два бумажника с солдатскими книжками в каждом. Я читаю фамилии в них, и оказывается, что это те самые пленные, которых взял 29-й полк! (На самом деле их обезоружил наш зэк, «очистил» ранцы и карманы, после чего они оказались ему не нужны, и он продал их какому-то лейтенанту из 29-го полка. Вот с такими повадками были те, которым заменили ГУЛАГ за уголовные дела боевыми делами на переднем крае в пехоте, правда, не на правах штрафников.) Не знаю, чему он был больше рад: полученному позже ордену Славы 3-й степени или содержимому ранцев немецких вояк. Должен сказать, что, кроме курева, зажигалок и ножей, он себе ничего не оставлял, испытывая удовольствие при раздаривании штабным офицерам часов, бумажников, авторучек, фляг, компасов и личного оружия. Мальчишку Сеню он всегда баловал сладостями.

14 января 1944 года немцы наголову разгромили нашу дивизию, о чем я пишу в главе «О честности и подлости», нас вывели на переформирование с одновременной обороной второстепенного участка.

Беспримерный марш

1 марта полк сдал свой район обороны и был выведен в Тарасовку во второй эшелон. Наконец, противник оставил занимаемый рубеж, и 5 марта мы начали его преследование. Впереди ведет бой 29-й полк. Наша разведывательная группа ворвалась в Рубаный Мост и взяла в плен военнослужащего из 305-го полка немецкой 198-й пехотной дивизии. 7-го числа овладели Багвой, а на следующий день Ульяновкой. Собственно противник оставлял населенные пункты под напором наших танков, а мы вступали, докладывая об их овладении...  

Сейчас очень трудно, почти невозможно представить то наше наступление в период самой страшной весенней распутицы. Ведь впереди нас прошли десятки танков и гусеничных бронетранспортеров, превратив полевые дороги в сплошное месиво грязи. И если офицеры сумели получить взамен валенок кожаную обувь, то солдаты и наши полковые «толстушки» — связистки и медички — брели в валенках, телогрейках, ватных брюках и шинелях с ремнем. Да не с пустыми руками, а несли на себе по катушке полевого кабеля и по телефонному аппарату, санитарные сумки, а некоторые и автоматы.

Девушку в такой амуниции я догнал верхом на лошади, это была телефонистка Я вдоха Лурга (как она всегда представлялась мне, заступая на дежурство). Дуся натурально плакала, ибо не могла вытащить из грязи свои валенки. Вынимались из валенок ноги, но не сами валенки. Я приказал ей бросить катушку на обочине, так как повозочный подберет. Но она, забыв про слезы, пояснила, что это же ротное имущество, как же его можно оставлять? Потом попросила: «Если я упаду и захлебнусь в этой грязи, то не пишите моей маме правду, а сообщите, что погибла от пули». Конечно, нужно было бы писать на ее «ридной мове», но не все будет понятно читателю. Заметьте, что это был только первый день нашего многотрудного марша, который разве что мог сравниться со штурмом Чонгарских позиций через Сивашский залив в Крыму в 1920 году. Но там он длился несколько часов, а у нас с 5 марта по 3 апреля, длиной 450 километров. Ночью и днем, днем и ночью. Мы не могли вспомнить, где и когда в последний раз принимали пищу, где и когда спали. Спали на ходу, верхом на лошади и, при случае, на телеге сидя. Мне приходилось читать подробнейшие описания кошмара боевых действий, впервые я прочитал об этом в книге Анри Барбюса «Огонь» еще до войны. Мастером описания психологического состояния и тяжести боя является Василь Быков, но я еще не встречал в художественной литературе реалистичного описания того месячного перехода наших войск по разбитым полевым дорогам Черкасской, Винницкой и Хмельницкой областей. Уверен, что и мне это окажется не под силу. Под силу было пройти, но не под силу описать. Но я сделаю хотя бы попытку.  

Немцы бросили почти весь свой автомобильный транспорт, бронетранспортеры и танки из-за отсутствия бензина. Редко мы встречали по пути следования оставленные противником грузовики, оборудованные под штабные автобусы, иногда торчали в грязи повозки с павшими рядом лошадьми. Но впереди шли наши танки, их было немного, и непонятно, каким образом их снабжали горючим, так как даже гужевой транспорт порой не мог пройти. К тому же были взорваны или разрушены мосты через реки. Повозочные искали объезды или наплавные мосты, отставали в пути на несколько переходов. Только вездеходные «студебекеры» проходили со скоростью пешехода. Возможно, именно они подвозили горючее нашим танкам.

После войны в академии один танкист рассказывал мне о том, что из их танкового корпуса по тем дорогам к госгранице вышло всего три танка. Это были командирские машины командира корпуса, заместителя и начальника штаба, в ознаменование чего они все трое получили геройскую степень отличия. Было и такое... Прошли они еще и потому, что у немцев пехота отходила только с винтовками и автоматами и то далеко не у всех, о чем расскажу ниже.

Вспомню о моих боевых донесениях тех дней. Писал я их не каждый день, однако они сохранились в архиве. В них нет описаний боев, так как таковых у нас — пехоты — не  было. Первоначально путь наш пролегал в основном в южном направлении на железнодорожную станцию Христиновку, что северо-западнее Умани. После разгрома под Босовкой командир полка у нас был временный, а начальник штаба майор Ершов по собственной дурости попал в плен, о чем в главе «О дисциплине и разгильдяйстве». Нашего нового временного командира полка я почти не видел в штабе. Встречались на привалах. Я наносил ему на карту маршрут движения, и он порой пропускал колонну полковых подразделений и транспорта. Уже на первых переходах я доносил о том, что 7-го марта артиллерия и обозы отстали. Ночами еще были морозы, грунт замерзал и проходимость улучшалась, поэтому без всяких указаний свыше мы использовали ночи для переходов. В Рубаном Мосту проходили ночью, и я почувствовал под ногами какую-то гать из бревен, упал, споткнувшись, и в темноте ухватился за руку мертвеца. После узнал, что отходящие гитлеровцы якобы заполняли лужи мерзлыми телами наших воинов — то ли погибших в боях, то ли расстрелянных военнопленных.

8 марта сосредоточились в Антоновке. Тылы отстали, но полевые кухни догнали, и повара накормили нас горячей пищей. Более того, замполит капитан Мищенко объявил штабу и подразделениям о том, что в полку покажут кинофильм под крышей бывшего коровника, чтобы немцы не сбросили ночью бомбу по тому «кину». Представьте, что пришли почти все. Смотрели мы фронтовую передвижку, показавшую нам предвоенный кинофильм «Мы из Кронштадта». Так отметили мы женский праздник.

В городе Умань еще до революции были построены огромные бетонированные подземные хранилища для армейских складов. Мы оставляли их в 1941-м невзорванными, и немцы на протяжении оккупации использовали их в своих целях. Все склады были заполнены продовольствием для немецкой армии. Вывезти такое огромное количество они не успели, поэтому в поспешности взорвали перекрытие сводов, и продовольствие оказалось под бетонными плитами. После отхода немцев местные жители начали разбирать обрушенную арматуру и бетон и вытаскивать деликатесные продукты. Ринулись туда и обозники с  тыловиками. Наш штабной повозочный Аким Стрелец тоже поехал с Сеней и сумел откопать ящик с металлическими банками консервированного винограда и слив, коробку с плавлеными сырками, каких мы и не знали в то время в нашей державе. Был даже сыр в больших тюбиках, вроде зубной пасты, были тушенка и рыбные консервы. Только бутылки «шнапса» все под тяжестью бетона пропали безвозвратно.

Пару дней мы не прибегали кеде из походной кухни, пользуясь немецкими трофеями. Но всему приходит конец. Остались только мятые металлические банки с виноградом. Смыв с них грязь, Борис Евдокимов разложил их в вещевые мешки и взял в поход. Под городом Брацлавом остановились перед взорванным мостом. Вся пехота с пулеметами переходила по пешеходной кладке на металлических тросах. Аким поехал искать объезд на понтонных мостах, а мы продолжали путь дальше, питаясь теперь по «бабушкиному аттестату». На десерт открывали железную банку, но при пробитии в ней ножом отверстия она фонтанировала до потолка вследствие вмятости стенок. Научились быстро переворачивать банку над миской и таким образом спасать компот.

Вот как обычно бывало в этом походе. Приходим в село, где нас уже поджидает офицер связи лейтенант Медведев с приказом на последующий марш по дороге на запад. Мы не ели, мы не спали. Бросаемся на лавки в хате и засыпаем голодные сидя. Проснувшись, я, исполняющий в то время обязанности и начальника штаба полка и ПНШ-1, читаю приказ, по которому мы уже должны быть на 15–20 километров впереди... В животе урчит от пустоты. И вот — чудо! Хозяйка вынимает из печки большой чугунок картофеля в «мундире», ставит на стол большую чашку или таз с квашеной капустой и приглашает служивых к столу, извиняясь, что «хлиба нэма, бо герман забрав». Мы благодарим и за эту еду. Кто-нибудь втихаря сунет ей старые портянки или грязную нижнюю рубаху, а то и несколько ассигнаций советских денег, от которых они отвыкли. И идем дальше.

Процитирую свои боевые донесения:

«12 марта. Орадовка. Получаем пополнение на ходу: пять офицеров и 54 солдата и сержанта. В полк прибыл новый начальник шта6а  майор Никифоров».

Я рад, что избавлен от двух обязанностей, но это было совсем не так, как я предполагал. Майор совершенно не вмешивался в дела штаба, спокойно ехал на повозке или верховой лошади, подписывал боевое донесение. Но не мешал мне ни в чем, тем более не бранился и не срывал зло. Скорее всего, он был мало компетентен в своих обязанностях.

17 марта ночью прошли Михайловку, Тарасовку и к 10 часам сосредоточились в городе Гайсин Винницкой области. Отстали: 120-мм минометная батарея и 76-я полковая артиллерийская батарея, а также тылы полка. Не знал тогда наш офицер связи полка лейтенант Медведев Н. Ф., что ему придется завершать послевоенную службу «под занавес» здесь, уже подполковником, военным комиссаром. Да еще под началом винницкого облвоенкома, героя-полковника Кузминова М. Я. А когда узнал от меня о том, что является «освободителем» города, то поделился этой новостью со своим сватом — первым секретарем райкома. Последний по-родственному, «по блату», произвел его в «Почетного гражданина» этого населенного пункта. Мне этот город запомнился тем, что в каждом доме было по несколько мешков сахара, так как при немцах работали сахарный и спиртовой заводы и жители после отхода оккупантов все запасы растащили по домам. Был у людей и спирт, который они разобрали с завода до нашего прихода.

На следующий день проходим Марьяновку, Кунку и сосредотачиваемся в Крапивке. В этот день прибыл новый командир полка подполковник Бутько Федор Павлович. Узнав о том, что начальник штаба полка только назначен, он не проявил к нему ни малейшего интереса и стал во всем полагаться только на меня. Он приказал, чтобы я все время ехал вместе с ним на верховой лошади. Она мне не была положена по штату, и он приказал брать из взвода конной разведки. По дороге он расспрашивал меня о командирах батальонов, рот, об офицерах штаба. Чувствуя мою компетентность в делах полка, все более и более полагался на мое мнение и советы, которые я предлагал на марше.

Потом он как-то незаметно рассказал о том, что долго возглавлял армейские курсы младших лейтенантов, где ни чинов, ни орденов не дают, а впереди уже и госграница.  

Фронтового опыта он не имел и, похоже, очень рассчитывал на меня и мой опыт. Он замечал, насколько быстро и правильно я ориентируюсь по карте на местности, дорогах и в крупных населенных пунктах. И убеждался, насколько беспомощны в этом деле командиры батальонов, их начальники штабов и командиры рот, которые, не доверяя картам и себе, брали от села до следующего села «языка-проводника». Я тогда даже не понимал, как можно из этого своего умения извлечь хоть какую-то выгоду для себя. Просто делал все, что умел, и старался не вызывать гнев начальства, как это происходило при Бунтине и Ершове.

На первом из привалов комполка посадил меня за один с собой стол за обедом. Мы разделись, и я впервые увидел на его гимнастерке только один орден Красной Звезды. Да и у меня самого тоже сиротливо красовался только один орден Отечественной войны 2-й степени. «Что же тебя так мало жаловали за боевые дела?» — спросил он. И я ответил, что это не от меня зависело, а в большей мере от начальника штаба и командира полка. «Более того, — сказал я, — я уже два года хожу старшим лейтенантом, хотя моя должность майорская». «Что за причина?» — спросил он. «Никаких за собой причин не знаю, просто старое начальство не интересовалось, а я не напоминал». «Безобразие, — сказал он. — На первой же остановке немедленно доложить мне на подпись представление на воинское звание «капитан».

Это был первый из начальников, который так серьезно говорил со мной о службе и боевых делах. Я невольно проникся к нему уважением. Чаще всего мы ехали на лошадях рядом, и он всегда меня расспрашивал о людях, организации полка, о командовании дивизии и истории нашего соединения с момента формирования. Иногда он приказывал мне при входе в село остановиться и пропустить всю колонну полка, а после догнать и доложить. Для него в линейном полку стрелковой дивизии многое было впервые. Он это понимал и внимательно выслушивал мои советы и рекомендации по всем вопросам марша.

Впереди шла разведка, иногда мы высылали в головную походную заставу одну из стрелковых рот, а чаще — роту автоматчиков.  В течение всего марша стояли пасмурные дни. Но это нас не огорчало, а даже радовало, так как при такой погоде и наша и вражеская авиация бездействовали. Я уже писал о том, что наши батальонные командиры и их начальники штабов «хромали» на обе ноги по части знания и навыков по топографии. К тому же шли мы чаще всего ночью, когда дорогу подмораживало. Даже если мы имели топографические карты, то, не имея фонариков, не могли пользоваться ими. Много ли увидишь при свете огонька трофейной зажигалки? Чаще всего в голове колонны полка приходилось идти мне

вместе с начальником разведки дивизии майором Передником Михаилом Филипповичем. Я имел в кармане кусок мела и писал на стенах и заборах свою фамилию и указывал стрелкой направление движения. А Передник писал свою фамилию углем на белых стенках и указывал тоже стрелой направление движения для всех обозов, артиллерии и всех отстающих. Почему именно наши фамилии, а не командиров полков и дивизии? В дивизии за десять месяцев успели смениться четыре комдива. А в нашем полку дважды отстранены были Бунтин и Кузминов. Не считая временных: Егорова и Склямина. А меня и Передника все знали со дня переформирования.

Примерно 25 или 26 марта мы прибыли в село в полночь и остановились на постой до утра. Населяли его не украинцы, а чисто русские староверы, давно выселенные еще императрицей Екатериной Великой за отстаивание своей веры. В комнате было чисто прибрано, хозяйка оказалась весьма любезной и предложила мне отдохнуть на кровати, но я не мог это сделать из-за завшивленности моей одежды. Поэтому я в изнеможении сидел на лавке. В избе кукурузными кочерыжками топилась печурка, и их нужно  было регулярно подкладывать. В дверь снаружи вошла телефонистка Дуся и спросила: «Товарищ ноль третий, тут будэ штаб?» Я ответил утвердительно, и она шагнула в комнату с катушкой провода впереди себя и телефонным аппаратом на лямке через плечо. Шагнула и упала, зацепившись за порожек двери. Упала на живот с катушкой и не поднимается. Я подумал, что она ушиблась виском о металлическую катушку и потеряла сознание. Писарь Евдокимов подхватил ее под руки и усадил на лавку. Потом сам подсоединил телефон, проверил связь с комбатами и приспособил телефонную трубку Дусе у уха на тесемочной петельке. Я вдоха спала беспробудно, и Борис решил подшутить над ней, так как она всегда отрицала, что может спать на дежурстве.

Для этого он полез рукой в камин русской печки и смазал палец сажей, после чего подрисовал Дусе «усы» и «бородку». Через минуту зазуммерил телефон, и она тут же ответила: «Сосна слухае». Борис взял у хозяйки зеркало на столе и поднес к ее лицу. Увидев свое разрисованное отражение, телефонистка расплакалась и обратилась ко мне с жалобой: «Почему сержант Евдокимов издевается...» Посыльные рассмеялись от души, хотя многие тоже спали. Я приказал Борису подменить на телефоне Дусю, а ей приказал выйти во двор и там чистым снегом вымыть лицо. Вернулась она, раскрасневшись от снега, и принялась вполголоса «мурлыкать» песню. Одна из них была у нее особенно популярной. Явдоха пережила оккупацию, а за это время наши женщины многому научились у немцев, в том числе и немецким песням. Это была весьма популярная у них песенка «Лили Марлен». Пела она ее с успехом на трех языках: немецком, украинском и русском, чередуя куплеты.

Посыльные снова стали засыпать, я тоже был в забытьи,  но раздался крик часового в сенях. Я скомандовал начальнику разведки Гетманцеву выйти и узнать причину крика. После небольшой возни в сенях дверь снова открылась. Впереди с поднятыми руками шел немецкий унтер-офицер без оружия и без шинели. Гетманцев в шутку попросил меня написать на него представление к награде за взятие «языка». Переводчика в штабе не было, он был где-то с разведчиками, и я попросил Дусю перевести: откуда взялся немец? Она спросила его по-немецки, потом с трудом перевела мне по-украински, что тот с вечера просился у хозяйки переночевать, но она увидела, что он безоружен, и отказала ему в постое. Тогда он сам незаметно проник на чердак и устроился там у трубы для обогрева. Поняв, что русские вступили в село, он, бежавший из «котла» окружения, решил сдаться на милость русских, так как автомата не имел. Пленный дрожал как осиновый лист — и от того, что не каждый день приходится сдаваться в плен, и оттого, что без шинели замерз на чердаке изрядно. Он упорно посматривал на топку плиты, и я разрешил ему стать истопником. Хозяйка подтвердила его слова и принесла корзину кочерыжек, которые он экономно стал подкладывать в топку, засовывая в нее выше жара руки до локтей. Я проверял с Гетманцевым его «Зольдбух» — солдатскую книжку, а Дуся снова начала напевать знакомую нам мелодию. Немец пару раз посмотрел на телефонистку и, достав из-за голенища губную гармонику, показал ей взглядом на меня, чтобы она догадалась и спросила разрешения подыграть ей. Но разве откажешь, когда сон у всех прошел, и я разрешил. Конец песенки был даже с аплодисментами.

Отогревшись, пленный начал время от времени судорожно дергать плечами, чувствовалось, что у него в белье, как и у нас, немало вшей. Собрав все свои познания в немецком, я спросил: «Вас махен зи?» Пленный вскочил и доложил: «Партизанен!» Немецкая шутка, давшая вшам название «партизаны», понравилась всем.

Наутро выяснилось, что и на других чердаках и в чуланах нашли еще пять таких же безоружных. В первом батальоне Кошелев представил мне двоих. Один был средних лет. В его бумажнике оказались два креста, медаль и знак двух ранений. Подержав знаки в руках, я вернул их владельцу, но он пренебрежительно выбросил их на стол из своего  бумажника. Через переводчика я сказал, что это его гордость и боевая слава, но он, нагнувшись и заголив себе спину, показал на ней свои «отличия» как истинный фронтовик — глубокие шрамы от полученных ранений — и сказал, что эти шрамы являются его наградами навсегда. Возразить ему было трудно.

Пленные пару дней шли с нами в колонне, мы кормили их с кухни, и они сами напросились нести 82-мм минометы, чтобы утром лучше согреться, у них не было шинелей. А на привалах пели хором некоторые песни, вполголоса помогая Дусе о каждом пройденном участке по непроходимой грязи можно было бы писать и приводить множество примеров, но это просто физически невозможно, и я остановлюсь всего лишь на некоторых, наиболее интересных и поучительных моментах перехода.

26 марта мы впервые встретились с отходящей пехотой противника. В боевом донесении я писал:

«Полк сосредоточился в Посохове. От Винограда отстающих 152 человека, с тылами двигается 121 человек. Обувь пришла в негодность. С полком одно орудие 76-мм и три миномета 120-мм. Перед полком обороняется 166-й пехотный полк 82-й дивизии».

В тот день батальоны заняли Пилипы и Вахневцы ныне Новоушицкого района Хмельницкой области. Были захвачены два миномета, два пулемета, 30 мин, 8 повозок. На поле боя противник оставил 30 убитых и взяты в плен 19 человек. Видимо, за эту незначительную стычку с противником наша дивизия получила почетное наименование «Днестровская», а за форсирование Днепра и длительные бои по расширению плацдарма на правом берегу, где мы потеряли только убитыми 300 человек, и 16 человек получили высшую степень боевого отличия, так и не удостоились «Днепровской». Некоторые наши бывшие соседи по Днепру все же выплакали это почетное наименование, но с большим опозданием.

Так завершался наш месячный марш. Солнце стало проглядывать все чаще. Снова мы повернули строго на юг. Опять сон на ходу, к которому солдаты стали даже привыкать. Замыкал ротные колонны старшина или офицер, он следил, чтобы полусонные не отставали. Если кто-то выходил, то его снова заталкивали в «стадо», так как это невозможно было считать строем. Однажды я увидел заострившийся  нос нашей Дуси, она еле передвигала ноги, и я понял, что она именно сейчас нуждается в помощи, и приказал взять ее на повозку. Аким помог ей, и она сидя тут же уснула и спала до привала. Повозочный даже проверил под ней сено, но оно оказалось сухим, хотя проехала она около десяти часов, а если бы слезла, то он ее без меня снова вряд ли бы взял на повозку.

В заключение расскажу о том, какая была в ту пору борьба за любую лошадь, даже без седла. Я уже писал, что верховая лошадь была положена только командиру полка, его заместителям, начальнику штаба, начальнику артиллерии, командирам батальонов и командирам батарей на конной тяге. Но как я уже говорил, новый командир сразу настоял, чтобы я ехал на верховом коне из взвода конной разведки. После первых дней моей езды конь захромал, наступив на гвоздь, как определил ветеринарный врач.

Я снова шел, как все, пешком, но командир полка снова распорядился выделить мне коня и приказал ехать рядом с ним. В одну из ночей он оставил меня при выезде из села проследить за прохождением всей колонны полка и после доложить о результатах прохождения колонны. Чтобы подкормить лошадь, я заехал во двор, где увидел копну сена, накинул повод уздечки на правую руку, разнуздал и дал коню возможность подкормиться сеном. Сам стоя мгновенно уснул. Сквозь сон услышал понукание лошадей и, проснувшись, увидел, что рука моя так и торчит за полой ватного бушлата, а никакой уздечки и самого коня нет. Стало ясно, что повод был перерезан, а лошадь с седлом была уведена.

Стыдно было признаваться командиру в такой оплошности, но пришлось. И тем не менее он снова сажает меня на предпоследнего коня во взводе и я еду весь день с ним. Коновод присматривает за обоими, когда мы заходим в хату или во двор. Ночью снова такое же задание — пропустить всю колонну до прохождения артбатарей. На этот раз я выбрал место в чистом поле. Слева от дороги была огромная лужа, а посреди нее на крошечном островке стоял телеграфный столб. Вот и решил я заехать на тот островок и там поджидать эти батареи. При переезде лужи вода оказалась почти под брюхо коню, что меня вполне устраивало от происков пехотинцев. Конечно, я слез с коня, опершись  плечом о столб, вскоре уснул, закинув повод на локоть руки, ладонь которой снова отогревал за отворотом бушлата. Сколько я спал — не знаю, но проснулся от понукания лошадей и узнал голос командира батареи 76-мм полковых пушек. Но коня снова не было, хотя рука так же торчала за бортом. Только теперь я догадался, что не предусмотрел похитителя-кавалериста. Я закричал командиру батареи, чтобы он отстегнул переднюю пару упряжки и приехал спасать «Робинзона Крузо» с необитаемого острова. Долго вспоминали с усмешками в штабе офицеры эти мои промахи, тем более что все знали о моей казачьей родословной.

Румыния

30 марта, совершив марш Лядово-Секуляны-Мендыковцы-Болбоки, к 21 часу полк сосредоточился на юго-западной окраине районного центра Бричаны. Ночью вряд ли кто заметил, как мы спокойно переехали по мосту через Днестр без стрельбы и криков «ура». Это уже была Молдавия — родина фельдшера батальона, нашей Оли Дейкун из города Бельцы, начавшей войну на своей земле в первые дни войны и завершившей ее под Будапештом. Она теперь постоянно выручала штаб в общении с местным населением здесь, в Бричанах, и после — на территории Румынии, куда мы вступили самыми первыми.

Здесь у нас была не просто дневка, а трехдневка, по непонятным для нас причинам. Может, наш тогдашний народный комиссар по иностранным делам Молотов В. М. решал вопросы вторжения на территорию соседнего государства, но Румыния оставалась союзницей Германии. Одним словом, в этом местечке, именуемом по-украински, в равной пропорции проживали три национальности: молдаване, украинцы и евреи. Пройдя с боями шесть областей Украины, мы впервые увидели на площади много евреев, а в базарных палатках, в качестве торговцев, только их. Между собой они разговаривали на идиш.

Штаб полка разместился в просторном домике украинской бездетной семьи. Рано утром в штабе полка уже был ПНШ-4 Пистрак Иойл Зенделевич. Его распирало чувство восторга, ибо он здесь встретил нескольких родственников  и знакомых, так как сам был родом из этих мест. Первым вопросом у него был: «Ты когда-нибудь ел фаршированную щуку?» Я ответил, что ел у себя на Кубани форель жареную и вареную, но он заверил, что все это не то по сравнению с фаршированной щукой, приготовленной на еврейской кухне. Поэтому он приглашает меня к своим друзьям на вечер как самого почетного гостя. Я дал согласие, ибо понимал, что отказываться бесполезно. Появился запыхавшийся писарь Евдокимов и спросил, есть ли у меня деньги. Я вынул пачку советских ассигнаций, так как впервые с сорок первого года появилась в них необходимость на переднем крае. Борис с Сеней убежали на рынок, прихватив большую хозяйскую корзину. Вскоре они вернулись с полной корзиной всякой еды. В центре корзины стояла трехлитровая бутыль самогона, вокруг нее украинское сало, окорок, яйца, белые ковриги хлеба и даже домашняя колбаса. Я удивился такому огромному количеству выпивки и снеди всего лишь за пару сотен рублей. Оказалось, что торгаши, не зная теперешнего курса рубля, начали продавать по довоенным ценам нашего родного отечества. Но, видя огромный спрос, они с каждым новым покупателем набавляли цену и к вечеру довели ее примерно до цен Союза. Почти все их запасы были раскуплены офицерами всей дивизии.

Все помощники начальника штаба обалдели от вида корзины с провиантом, и мы решили кутнуть. Спрашиваю хозяйку: есть л и у тебя большая сковородка для яичницы? Она погремела в посуде и вынула большой противень. Прошу ее помочь сделать нам огромную «яешню» на десять человек с салом и колбасой. Но она заявляет, что топки «ныма». Я уже видел, что под сараем лежит большая куча кизяков, которыми был прикрыт штабель дров. Вижу, что она чем-то недовольна и явно с неприязнью относится к нашему приходу. Спрашиваю откровенно: «Ты что — не рада нашему приходу?» И слышу вместо ответа вопрос: «Це шош, тыпэр мого чоловика забэрэтэ на вийну?». «А как же, не все ж ему сидеть биля твоей юбки с сорок першого року, хай и вин повоюе». «Так там же його можуть и убыты?». «А як же, каждый день вбывають кого-нэбудь». «Ну вот, а ще пытаетэ, чи рада вам, чи ни. Черт вам рад!» — так примерно закончила диспут та тридцатилетняя молодуха.  

Такое откровение для нас было внове. Сам хозяин возился у печки и все слышал, но даже он не мог ей что-либо возразить, ибо был у нее под пятой. Свидетелями нашего диалога были почти все ПНШ полка, начальники служб, писарь, старший связной, сержант Митрюшкин и посыльные. Митрюшкин был и комендантом штаба. Он взял автомат и скомандовал ей следовать за хату. Она была так ошеломлена, что даже не делала попыток сопротивляться и пошла впереди. Окликнув его, я дал понять, что убивать не следует, но попугать нужно, он кивком головы подтвердил. Минут через пять за домом раздалась пара хлопков из автомата. Хозяин дома бросился под сарай, начал носить поленья дров и затопил печь.

Потом сержант рассказал подробности. За домом она очнулась и принялась просить прощение. Но Митрюшкин уже завязывал ей глаза платком. Потом привязал ее к стволу абрикоса и сделал пару выстрелов в землю. От страха она повисла на веревках. После ее муж отвязал и огородами отвел к родственникам. Это был самый лучший для нее исход по сравнению с возможным, если бы она попала в руки особистов. Она выразила то, о чем думали и другие, но боялись сказать. Тем более проживали все они почти три года под протекторатом румынского короля Михая Первого, у которого даже евреи были под защитой государства.

Наступил вечер, и явился за мной Пистрак, неся зажженную карбидную лампу-фонарь, чтобы в темноте освещать мне дорогу. Привел меня на базарную площадь, спустились мы в подвальное помещение, где во всю длину комнаты стоял стол, накрытый яствами. Я был посажен в торце стола. Ни одного слова я не понимал, так как все говорили на родном языке. Некоторые фразы лейтенант мне переводил. В другое время я бы охотно и много съел из еврейской кухни, но из-за обильной еды весь день я был сыт, и только попробовал, какие смог, блюда. Пистрак представил меня чуть ли не заместителем самого Сталина или Жукова, и все с восторгом осматривали меня. Здесь он вторично выразил надежду, что раз я его «породил», назначив ПНШ-4, то только я один вправе и убрать его с должности, хотя уже прошел месяц, как майор Никифоров был назначен начальником штаба.  

Следующий день оказался примечательным тем, что в дивизию вернулся старший лейтенант Ламко Тихон Федорович, отсутствовавший с декабря. Он прибыл в штаб дивизии, где за ним сохранялась его штатная должность, — старшего помощника начальника оперативного отделения штаба дивизии. Кстати, он был и секретарем партийной организации штаба. Там ему вручили вместо героя орден Красного Знамени, и он решил его «обмыть» в том полку, в котором был к ордену представлен. Кроме того, у меня под опекой находился три с лишним месяца его Сеня — «сын 48-го полка», которого он должен был вернуть к себе. За это время Семен получил в полку медаль «За отвагу», и не просто по разнарядке, а вполне заслуженно. Вдень нашего отхода из Босовки, о котором подробно во второй части книги, мы так и не смогли пообедать из походной кухни. Наш повар оставался в Толстых Рогах, не зная, куда везти обед.

Когда наступила темнота, они решили искать штаб полка, но, когда попытались выехать со двора, на улице затрещали вражеские мотоциклисты-разведчики и сразу отняли карабин у повара и завернули его снова во двор. Открыв крышку котла, они обрадовались готовой горячей пище, побежали в хату за посудой и заставили повара раздавать еду, уходя в помещение на ужин. Во дворе они оставили часового, которому захотелось добавки, и он сам полез черпаком в котел, низко наклонившись, так как котел был установлен не на колесах, а на санках. Повар достал топор для рубки дров и мяса и с силой нанес удар часовому по голове. Часовой не издал и звука, а Сеня, державший вожжи, тронул лошадей и, нахлестывая их, направил на выезд из села. Вскоре они влились в поток наших отходящих войск. А утром Семен взахлеб рассказывал об этом происшествии. Я похвалил его за смелость, тут же написал проект приказа о награждении их обоих медалью «За отвагу» и обоим выдал почетные тогда знаки «Отличный повар», хотя у нашего Сени это был «проходной эпизод» службы. Теперь он с гордостью показывал медаль и знак своему «бате» — Ламко.

Мы тут же решили обмыть их награды. Продукты были, а бутылку шнапса привез с собой Ламко. За столом он рассказывал о своих тыловых приключениях, связанных с удалением автоматной пули из нижней челюсти. Эту операцию  свободно можно было провести даже в медико-санитарном батальоне, но Ламко решил ехать именно в тот сочинский госпиталь, где ее недосмотрели хирурги, вынув четыре пули из тела Ламко, а пятую оставив, полагая, что это касательное ранение в нижнюю челюсть. Год носил вояка эту пулю, потом почувствовал выступ на челюстной кости. Проверили на рентгене и увидели пулю.

По заведенному ритуалу мы обмыли его орден и Сенину медаль. Потом Ламко расстегнул солдатский вещевой мешок, наполненный немецкими трофейными деликатесами. Мы удивились, увидев в нем шоколадные плитки, батончики, непривычное для нас вафельное печенье, конфеты. И хотя все это именовали эрзац-шоколадом, тем не менее у нас на снабжении и эрзаца не имелось. Далее он рассказал о том, как долго догонял нашу дивизию разными видами транспорта. От Гайсина ехал на попутной полуторке. На последнем перегоне устроились на ночлегу одинокой молодухи, и на ужин она предложила бутылку немецкого шнапса. В передней оставила спать шофера, а с офицером сама предпочла провести ноченьку во второй комнате.

К кровати еле можно было пройти, так как все было заставлено ящиками и мешками. «Я поинтересовался, что это за склад? Хозяйка ответила, что за селом при отходе были взорваны железнодорожные пути, и поезд был брошен немцами, ибо подошли два наших танка. Жители узнали, что это все вагоны с продуктами, и за ночь растащили все по домам». И туту Ламко созрела мысль наполнить вещевой мешок шоколадом, а когда хозяйка вышла подоить корову, то шофер успел вынести даже две коробки, в одной из которых было масло, а во второй сыр в тюбиках. По логике вещей это продовольствие было с уманских продовольственных складов. Немецкие интенданты изъяли продукты на украинской земле для своей армии, у них подобрала хохлушка на правах возврата, а у нее реквизировали Ламко и шофер на правах военных трофеев. Мы впервые пили эрзац-кофе с шоколадом. Сеня набил себе карманы батончиками, а остатки мы взяли в медико-санитарную роту, порог которой я переступил впервые.

Я ежедневно работал в штабе полка со старшим врачом медико-санитарной роты капитаном Шлома Петром  Ивановичем по вопросу эвакуации раненых, переброски медперсонала на наиболее важные участки, указывал места развертывания полкового медицинского пункта. Строил медиков в походные колонны, контролировал прохождение ими исходного пункта и всех их знал в лицо и по фамилиям, но из-за стеснительности разговаривать с медичками решился только через десять месяцев от начала формирования дивизии. В заключение дня мыс Ламко помылись в бане с прожаркой белья и обмундирования. За двое суток был помыт в поселковой бане весь полк, поскольку по надписям на стенах и заборах нас нагнали все отставшие люди, транспорт и артиллерия.

Как ни покажется странным, теперь у нас было три батальона, которыми командовали старшие лейтенанты Кошелев, Лысынчук и Герой Советского Союза Кравцов, все еще не получивший Золотую Звезду, которых, как и всего, у нас на всех не хватало. Читатель, вспомни замечательную песенку Булата Окуджавы про короля, который пошел на войну, потерял в сражениях солдат, но захватил мешок пряников в качестве трофеев, с которыми пил чай, приговаривая, что «пряников все равно не хватит на всех». Пророческими были и останутся слова этой песенки. Велик был наш самый выдающийся Бард!.. Хвала и вечная память этому певцу-самородку и ветерану войны, на века. Если бы он написал только одно стихотворение — «Мы за ценой не постоим», и то стал бы живым классиком.

Русский выйдет за Прут, а румын — за Серет... Так шутили мы старой присказкой, видимо со времен походов Суворова на этой земле. 3 апреля дивизия выступила далее на Запад. Проходим Грумызень, Глина Мика, Липкань. Перед нами река Прут. По ней проходит Государственная граница. На мосту, конечно, румыны или немцы взорвали один пролет, но наши саперы сделали помост из досок, и пехота успешно переправляется безо всякого сопротивления противника. Для обозов нашли брод, и они вскоре догнали нас на марше. В 17 часов штабные подразделения, 1-й стрелковый батальон и артиллерия сосредоточились в селе Исновэц, 2-й и 3-й батальоны — в Крайничений. Назначаем комендантов этих населенных пунктов — еще появилось совсем непривычное для нас дело. Батальонные обозы уже со своими подразделениями, а полковые, как и вся полковая  артиллерия, все еще на марше. На следующий день получили указание доукомплектовать лошадьми взвод конной разведки за счет местных ресурсов. Это нетрудно: бежавший местный боярин оставил своих лошадей на попечение конюха. В его доме мы разместили штаб. В комнатах чисто, есть мука и другие продукты. Местные жители очень боялись нашего прихода и прятались в погребах, но при более близком знакомстве стали вполне лояльными к нам, как и мы к ним. Пропаганда против нас велась обычная, что придут «Советы с рогами», имея в виду буденновские шлемы, которые, кстати, были отменены еще после финских событий.

Чтобы не бездельничали, офицеров выводили на рекогносцировку местности. Ночами все еще бывали заморозки, в тени еще лежал снег, хотя днем он подтаивал. Начальник штаба очень редко бывал в штабе, проживая в отдельном доме. Командир все это видел, но почему-то не решался проявлять требовательность. Мы даже не знали, откуда и с какой должности прибыл майор Никифоров. Все документы он подписывал без исправлений, а в самом штабе без него с утра до полуночи кипела оперативная работа по управлению батальонами, шли ответы на запросы из штаба дивизии, регулярно писались боевые донесения.

В первый рабочий день явились две наших дамы с «челобитной»: отпустить их домой. Это была повариха Петровна, которая так и заявила: «Я Родину освободила, дальше пускай моя дочь освобождает Европу, она тоже год на фронте, где-то на другом участке. Ас меня довольно и того, что я приняла участие в боях на территории шести областей Украины». Петровне было лет за тридцать пять, и она вполне бы могла остаться еще на фронте, но погиб ее возлюбленный, старшина Борисенко, и оплакала она его у братской могилы в местечке Виноград. Поначалу он был командиром комендантского взвода, а потом Бунтин взял его к себе адъютантом. Разница в возрасте у них была примерно лет на восемь в пользу Петровны, но это не мешало ей готовить вкусную еду офицерам штаба, а ему помогать организовывать порядок на командном пункте. Второй претенденткой на «дембель» была радистка Рая Хабачек. Она прошла с полком от Воронежской области до Румынии.  

Уже в первых боях на нее «положил глаз» командир штабного взвода связи старший сержант Бережной Александр. Он занимал офицерскую должность и неплохо с ней справлялся, так как хорошо знал свое дело, был отважен в бою и пользовался авторитетом в роте и штабе.

Фронтовые связи в пехоте не очень долго остаются незамеченными. Еще командир полка майор Кузминов заметил эту любовь и спросил взводного об их отношениях. Бережной все рассказал командиру откровенно. Михаил Яковлевич в шутку распорядился: «А тебе, Лебединцев, нужно отдать об их браке распоряжение в приказе, чтобы все знали и больше не приставали к Рае с любовью». Конечно, это была шутка, так как такие отношения приказом не оформлялись. В бою под Белой Церковью Бережной получил тяжелое ранение в область бедра и был отправлен в тыловой госпиталь на излечение. А Рая осталась в строю, хотя и была уже «с икрой», и дотянула по своей неопытности до семимесячной беременности. Ее нужно было отправить еще до нашего беспримерного марша, а то и раньше. Ведь каждый день над всеми в пехоте витает угроза гибели от осколка и пули. А тут уже две жизни. Но мы были настолько необразованными в правовом отношении, что сейчас могут и не поверить в такое. Рыжая Инка вскоре после пленения Ершова (о них во второй части) каким-то образом перешла в другой полк и дотянула беременность до восьми месяцев. О порядке увольнения беременных женщин никто не имел понятия даже в штабе дивизии.

Я написал приказ об их награждении медалями «За боевые заслуги», хотя они достойны были и медалей «За отвагу», но таковых не имелось в наличии. В придачу вручил одной знак «Отличный повар», а Рае — «Отличный связист». Командир полка сам лично вручил им самые  младшие награды. Они же, по нашей дремучей нерасторопности, обязаны были быть награжденными уже за форсирование Днепра в обязательном порядке, но этого не сделали по вине командира роты и начальника связи, который, правда, там и погиб. Я попросил наказать за этот просчет командира роты связи. Правда, сами награжденные отнеслись к наградам с полным безразличием. Таковы мы во всем...

В это время в штаб зашел румын, один из батраков бежавшего хозяина-боярина и упал на колени передо мной. Я велел ему встать, и он принялся мне что-то объяснять, чего я не мог понять. При штабе находилась Ольга Дейкун, и она перевела мне жалобу слуги. Оказалось, что наш повозочный Аким брал овес для лошадей с барского амбара, против чего слуга не возражал. Но в зерне оказались четыре спрятанные подковы с ковочными гвоздями, и Аким взял их себе про запас. Вот против этого и восстал батрак. Он молчал, когда взяли несколько лошадей, овес, но подковы были из железа, которое в Румынии ценилось дорого. Повозочный Аким подтвердил, что так и было. У нас перебоев с ковочными материалами не было, и я предложил Акиму тут же принести и вернуть подковы, что он и сделал в моем присутствии. Но Аким тут же принес полный мешок и при батраке высыпал из него содержимое. Мешок тоже был спрятан в закроме и засыпан овсом. В нем оказалась форма румынского лейтенанта с сапогами и парадным поясным ремнем из позолоченной канители. (Из него портной сделал нам позднее повседневные золотые погоны на весь штаб.) Кроме того, в мешке было несколько шелковых платьев, модельная женская обувь и всевозможное женское нательное белье. Слуга стоял и смотрел совсем безразлично. Я предложил нашим увольняемым женщинам взять это себе, разделив поровну, но они спросили: «А зачем оно нам?». «Да хотя бы на распашонки будущему малышу», — сказал я. Но и тут Рая сказала, что уже заготовила белье из парашютного шелка, что брали в немецких землянках, обитых парашютами наших погибших десантников. Вот таково было отношение наших «солдат в юбках» к чужому добру, как, впрочем, и к своим, вполне заслуженным наградам. В то время мы еще очень много не понимали.  

Я поручил коменданту остановить любую машину, едущую в тыл, и довезти их до ближайшей железнодорожной станции. С Раей у меня было множество встреч на Кубанской земле, как и с Бережным тоже. Он проживал в Ставрополе с другой семьей, как и Рая с другим мужем, — сельским механизатором. Не смогла найтись Петровна, как и многие-многие другие. Особенно я жалею, что не откликнулись и оба моих писаря, Сашка и Борис, так как я в архивах и в списках дивизии не смог их найти, впрочем, как и себя самого. Поскольку таких списков вообще не было в штабе.

В этой связи я хочу сказать несколько слов об этом селе Исновэц. Первой в него вошла разведка. На деревенской площади зашли в сельскую управу, где не было ни души. В ту пору у них каждое государственное учреждение украшали пять портретов: царствующего короля Михая Первого, отца Кароля, матери Елены, бабушки Марии и деда Фердинанда. Если я немного перепутал с родословной, то все имена назвал правильно. Все они были в одинаковых рамках, выглядели вполне презентабельно.

Но мы видели в них прежде всего эксплуататоров, и разведчики прострелили каждый «патрет». Потом принялись выгружать все метрические и хозяйственные книги на замечательной мелованной финской бумаге, в очень прочных переплетах. Безжалостно вырвали все исписанные листы, а чистые с обложками принесли в штаб по старой привычке. Кстати, должен сообщить, что именно в тех книгах наши писари и делопроизводители впервые завели журналы учета офицерского, рядового и сержантского состава, а также книги безвозвратных потерь, списки учета награжденных и т. д. и т. п. Они и сейчас красуются на полках архива Министерства обороны в городе Подольске, как живой укор нашей бедности и неподготовленности к войне не только в вооружении, перевязочных пакетах, боеприпасах, флягах, которые одно время выдавали даже стеклянные. У нас в страшном дефиците была обычная писчая бумага, а те книги так и остались в прочных переплетах, оклеенных крепкой тканью в черную и зеленую полоски.

Сельское население Румынии жило в ту пору гораздо беднее, чем городское, но продовольствия имело вполне достаточно. Правда, было много домашних носимых вещей из полотна и сукна домашнего ткачества, а на ногах  были лапти из невыделанной кожи. Рубахи и штаны были из белого домотканого полотна, кафтаны — из домашнего сукна, но почти у всех были фетровые шляпы или высокие барашковые конические шапки типа полковничьих папах. Женский наряд немного напоминал украинские расшитые блузки и юбки. Основной едой румынской кухни была мамалыга из кукурузной муки, которая заменяла им хлеб. Ели они ее тогда в горячем и холодном виде, нарезая не ножом, а ниткой, употребляя с молоком, простоквашей, сметаной, брынзой. Однако набор блюд был не богат.

Накануне Пасхи из батальона нам прислали в подарок небольшой бочоночек вина, и мы решили «кутнуть». Хозяйка сначала приняла нас настороженно. Единственную взрослую дочь она отослала в городок Сучава в надежде, что туда русские не дойдут, Но дочь вернулась ночью и сообщила, что русских там больше, чем здесь. Видя наши скромные пищевые продукты, хозяйка повела Дусю в чулан и погреб и показала все свои припасы и заготовки на зиму. Там была и белая мука и всевозможные фруктовые и овощные консервирования, фасоль, картофель и мясные продукты. Дуся Палочка была искуснейшей стряпухой и кулинаршей. Она охотно взялась за дело и так преуспела, что подвыпившая румынка-мать после опробования очередного дусиного блюда целовала ее в обе щеки за пироги, пирожки и вареники.

К полуночи все было готово, столы накрыты, и появился даже наш трофейный патефон. Без начальства мы решили отметить православную Пасху, а заодно и освобождение родной земли на нашем румынском участке. Вино оказалось молодым и хмельным, а мы были тоже молоды и пока живы и не покалечены. Праздник удался вполне. А мать, дочь и наша Дуся отплясывали под немецкие пластинки с русскими офицерами. Только хозяин редко поглядывал из кухни за поведением своей супруги, разошедшейся вовсю. Да, было и такое, хотя и весьма редко. Солдаты, особенно ездовые, очень быстро познавали румынский язык, первоначально, конечно, румынские названия продуктов — молока, вин, табака — и необходимые в быту обращения.

7 апреля мы преодолели реку Серет и вступили в одноименный центр провинции Ботошань. Городок понравился  чистотой улиц. Побывали мы в одном из оставленных жителями домов, и многие из нас впервые видели быт и удобства городской жизни, о которой мы не имели даже понятия в своей сельской местности. 9 апреля противник продолжает отходить в южном направлении за реку Молдова. 1-й и 2-й батальоны и штаб полка сосредоточились в Боссанче, 3-й — в Рус, Пларовар. Артиллерия и тылы подтянуты. Здесь мы провели пять суток. Я часто выезжаю с командиром полка на рекогносцировки местности. Он изучает мои навыки, присматривается ко всему, почти никогда не возражает. 16 апреля вброд преодолеваем реку Молдова и размещаем командный пункт в Орцешть. Румыны не стали строить оборону на реке и отошли в предгорья Карпат.

Именно эти полмесяца были неплохой школой для нового командира полка подполковника Бутько. Он узнавал особенности командиров батальонов, офицеров штаба, начальников служб, тыловых органов. Особенно его интересовали вопросы организации обороны, создания опорных пунктов и узлов противотанковой обороны и организации взаимодействия пехоты с артиллерией и минометами. Я сам не имел прочных знаний, но обладал фронтовым опытом управления и связи, чего пока еще не имел новый командир полка. Вполне понятно, что все это он не мог получить от нового начальника штаба. Кстати, Никифоров по-прежнему ничего решительно не предпринимал, чтобы быстрее войти в нужную колею. Скорее всего, он откладывал это на потом, но это не получилось. После моего отъезда на учебу он вскоре получил ранение и убыл в госпиталь.

С 22 апреля противник начал предпринимать частые контратаки по нашим батальонам в направлении Нямцу и Брустури-Рэзэшть. Наша оборона еще не имела траншей, система огня еще не была налажена, а тут одна за другой контратаки. Я все время теперь находился с командиром, перекладывая свою работу в штабе на Забугу. Командиры батальонов просили помощи огнем, а то и последний резерв — роту автоматчиков. Румыны не жалели ни снарядов, ни пулеметного огня, а главное — ночами бросались в контратаки и иногда теснила наших, хотя мы по прошлому опыту боев на Кавказе не считали их достойным противником.  

Но это уже была их земля, да и с тыла их подпирали немцы, заставляя злее драться за свою землю. Несколько раз комбаты нагоняли на командира страх и растерянность, но когда я брал трубку, они докладывали мне истинную правду и меньше брали начальство «на пушку».

Однажды к вечеру разгорелась интенсивная пулеметная, автоматная и ружейная стрельба, из села начали выскакивать батальонные повозки. Мы с командиром полка сели на лошадей и вернули их обратно, а с наступлением темноты побывали во всех батальонах, и командир стал увереннее и спокойнее. Батальоны начали интенсивнее отрывать траншеи и укреплять оборону.

27 апреля я с утра находился на месте, когда командир появился в штабе. Начальника штаба в расположении штаба снова не было. Бутько приказал вызвать майора Никифорова и повел с ним нелицеприятный разговор о том, что распределение обязанностей в штабе произведено далеко не равномерно. Сказал о самоустранении от дел и самого начальника штаба. 28 апреля я застал командира полка за подписанием наградных представлений, в основном командиров подразделений, представленных комбатами. Он подписал мое боевое донесение без замечаний и тут же спросил, а почему нет представлений на офицеров штаба и начальников служб. Я сказал, что об этом лучше спросить самого начальника штаба. «Это верно, но все же как ты считаешь, кого на какой орден следует определить, так как ты практически с февраля возглавлял штаб и гораздо лучше знаешь всех, нежели майор Никифоров». Я немало удивился, так как еще вчера он устроил разнос нам, а сегодня требует представлять к награждению. Заметив мое недоумение, он ответил: «Я в день по несколько раз делаю замечания комбатам, а уже на всех подписал представления».

Я попросил отпустить меня с донесением и подумать, чтобы решить этот вопрос после завтрака. Он согласился. Подумав, я предложил Забугу, Гетманцева и Осипова в качестве первичной награды представить к ордену Отечественной войны 2-й степени, а ПНШ по тылу Антонова и ПНШ-4 Пистрака к ордену Красной Звезды. На всех этих бойцов он попросил написать представления мне, а на меня он напишет сам. Он предложил выбор из трех  орденов: Красного Знамени, Александра Невского и Отечественной войны 1-й степени. Я дал согласие на последний, но он сказал, что представит на орден Красного Знамени. Тут же он показал подписанное им представление на звание «капитан». Я был весьма тронут таким вниманием с его стороны. И решил для себя впредь помогать ему во всем без всяких на то расчетов. Он нравился мне все больше и больше, как справедливый командир полка. Мне казалось, что я обретаю большую уверенность в своей правоте, хотя до самоуспокоения было далеко.

На следующую ночь я лег спать пораньше. Дежурил по штабу капитан Гетманцев. Примерно в полночь телефонистка приняла распоряжение от командира дивизии соединить его с командиром полка. Гетмацев тут же перехватил трубку и стал прослушивать разговор, затем попросил поднять меня и передал трубку для подслушивания. В практике это имело место почти во всех штабах низших звеньев, чтобы быть в курсе дела полученных и отданных полку приказаний и записать их в журнал. Начало я не захватил, но речь шла о посылке меня на курсы усовершенствования в глубокий тыл. Бутько упорно предлагал любую другую кандидатуру, только чтобы оставить меня в полку, но генерал-майор Тимошков доказывал, что это решение сверху с указанием именно моей кандидатуры в «красной» бумаге, то есть шифровке. Я подумал: кто там наверху меня знает? Это чистой воды выдумка, но решил непременно ехать, хотя и знал, что Бутько будет меня отговаривать.

Гетманцев понял суть разговора и настаивал, чтобы я не отказывался. Он так и сказал: «Довольно испытывать судьбу: с 1941 года в пехоте и разведке. Пора тебе сделать передышку. Да и учеба пойдет не во вред, пока молод, соглашайся на курсы!» Утром я, как всегда, у командира с донесением на подпись. Расписавшись в положенном месте, он без обиняков перешел к разговору в примерно таком убаюкивающем тоне: когда-то он сам окончил нормальный курс военного училища, прошел все ступени роста, а как попал на фронт, так сразу же обнаружились все промахи былой самоуверенности. Теперь вот учится самому первостепенному прямо на поле боя. Я упорно молчу, не подавая вида, что догадываюсь о сути этого разговора.  

Наконец он произносит: «Ночью звонил командир дивизии и сообщил о том, что в штабе армии у тебя нашелся «благодетель-покровитель», который рекомендовал тебя на курсы «Выстрел» (Высшие стрелково-тактические курсы пехоты). Я их до войны заканчивал, но они ничего нового мне не дали. Советую и тебе пока не соглашаться. Обещаю, что с получением «капитана» сразу представлю на утверждение в должности начальника штаба полка. Будем работать вместе, ты отвечаешь всем требованиям этой должности, тебя уважают сослуживцы, дело знаешь, а Никифоров совсем не на месте. Подумай до обеда и реши. Ты видишь, я не скупой ни на награды, ни на чины». В последнее я охотно поверил, так как на комбатов он подписывал представление на третью награду, имея сам только одну «звездочку». Этот поступок был весьма редким и неординарным в командирской практике наградного дела. Я обещал хорошо подумать.

Но приехал сам комдив. Командир полка приказал мне построить офицеров штаба и начальников служб. Я построил и назвал свою должность и фамилию. Комдив тут же поздравил меня с отбытием на учебу. Я ответил по уставу русской армии: «Рад стараться и охота есть служить» вместо уставного: «Служу Советскому Союзу» или «Есть», или, позднее: «Слушаюсь». Генерал улыбнулся и сказал: «Хорошо изучаешь военную историю. Молодец! А любая учеба не повредит военной карьере». После такого напутствия командиру полка ничего не оставалось, как согласиться, и он пожелал мне всяческих успехов. Я мигом стал собираться в дальнюю дорогу, припасая толстые тетради, цветные карандаши, трофейные авторучки. Сдал табельное оружие, но припрятал трофейный «Вальтер» с магазином патронов. Взял с собой плащ-палатку, бушлат, в котором перезимовал. Пожалел, что не знал об этой оказии и не сохранил ничего из нарядов того мешка, что высыпал Аким, так как мог бы переслать платья сестрам, которые стали невестами и ходили на родной Кубани в обносках.

Наступило утро следующего дня. Друзья накрыли стол, поставили кувшин румынского вина. Прибыли даже адъютанты старшие батальонов (начальники штабов батальонов). Все просили передать привет родному Отечеству  теперь уже с непривычной чужбины, желали успехов в учебе и возвращения в родной полк. Убывал я в город Солнечногорск, который расположен в полусотне километров от Москвы по дороге на Клин и далее на Калинин, ныне Тверь. На нашем участке наступило заметное затишье. Командир выделил мне до города Фэлтичений, где должен был располагаться отдел кадров армии, свой «персональный» фаэтон. По пути я заехал в штаб дивизии проститься с Ламко, майором Петровым, майором Передником, с которым сдружился за время марша, когда мы несколько ночей двигались вместе и узнали, что мы земляки. Он был родом из города Кропоткина. Не наделся я тогда, что с Ламко встречусь там же на курсах через четыре месяца, а с Петровым и Кузминовым в первых числах нового, 1945 года в Москве. Связистки и поварихи вытирали носы от слез, писари все махали вслед удаляющемуся кабриолету. Проводить меня вызвался Борис Евдокимов с автоматом, чтобы никто не мог отнять это средство передвижения.



Глава 5.

Жизнь без фронта

На курсах «Выстрел»

Вот и курортный румынский городок Фэлтичений. Здесь мы накануне освободили полсотни русских военнопленных. Строения все целые, улицы чистые. Я озираюсь по сторонам. Слева вижу в зимней гимнастерке и таких же новых брюках подполковника Хамова П. Ф. Я спрыгиваю на ходу и бегу к нему, не зная, как быть, как выразить радость встречи с ним после возвращения его из штрафной роты. Видя мое замешательство, он упреждает меня своим вопросом: «Значит, едешь. Молодец! Ведь я же обещал послать тебя с первой оказией на учебу. Вот и посодействовал». Так вот он, оказывается, тот негаданный начальник, устроивший мне протекцию, хотя он сам только что сменил форму ефрейтора-штрафника на форму подполковника! Я не находил  слов, как и с чем его поздравлять, чтобы не ранить лишний раз его гордость. Он указал мне место расположения отдела кадров и тепло обнял, чтобы пожать в следующий раз мою руку только в 1972 году в Генеральном штабе.

В отделе кадров армии меня ожидал попутчик, тоже «старлей» из соседней воздушно-десантной дивизии. Получив направление и проездные документы, мы попутной машиной прибыли в город Ботошань. Это было утро 1 мая. Требовалось непременно отметить этот весенний праздник, наше знакомство и дальнюю совместную дорогу впереди. Ни я, ни он ничего пока не понимали по-румынски. Один местный направил нас к «толмачу», то есть понимающему по-русски. Хозяин совершенно пустой лавки поздоровался с нами по-русски и объяснил за стаканом вина, что он матрос с броненосца «Потемкин», интернированного когда-то румынами в 1905 году. Здесь он присмотрел молодую румынку и женился на богатой невесте с магазином. Жену уже похоронил и растит взрослую дочь. Деньги у нас были, он как торгаш понимал, что они пока будут иметь хождение, поэтому не жалел вина, мамалыги и брынзы. Мы вынуждены были остаться и провести ночь у гостеприимного соотечественника. Следующим пунктом нашей остановки, ночевки и пересадки на железнодорожный транспорт был город Могилев-Подольский. Ночь провели в общежитии коменданта, а ужинали и завтракали в настоящей еврейской корчме, по типу той, где меня принимали в Бричанах. До Киева мы ехали в переполненном пассажирском общем вагоне. Далее получили места в плацкартном вагоне до самой Москвы. До отхода поезда мы посетили Софийский собор и посмотрели кинофильм.

В течение двух суток дороги на пассажирском поезде мой попутчик играл в карты «в очко» и обыграл всех военных пассажиров, набрав полный вещевой мешок ассигнаций. Я должен был выходить на каждой остановке и покупать водку или самогон и всякую закуску, не считаясь с ценами. Я так и не узнал причину его удачливости. Подъезжая к Москве, некоторые из обыгранных неудачников просили его выдать денег хоть на трамвай, и он великодушничал.

Москву он и я видели впервые. Первый раз спустились в метро. Задерживаться не стали, так как у обоих не было здесь знакомых и близких. Подкупили кое-что в коммерческих  магазинах и выехали с Ленинградского вокзала местным поездом до станции «Подсолнечная», хотя город именовался Солнечногорском. Сам город и военный городок подвергались краткосрочной оккупации немцами. Деревянная мебель оккупантами была использована на топливо, и курсы обустраивались почти заново. Хорошо хоть железные казарменные кровати не могли гореть в топке и сохранились в казармах, именовавшихся общежитием.

Первоначально, имея в виду мой малый чин, меня определили вместе с попутчиком на 8-й по счету курс, на котором готовили командиров батальонов. И тут выяснилось, что одновременно набирались кандидаты на 5-й курс — командиров полков, на котором впервые комплектовались две группы из штабных офицеров для полков и дивизий. Переводят туда меня и Валиева в равном со мною чине. Начальником нашего курса из ста человек был полковник Титов, старый служака-кавалерист. Командирские группы были укомплектованы подполковниками и полковниками, а наши — майорами, капитанами и нами двумя — старшими лейтенантами. Через месяц мне тоже пришла выписка из приказа с производством в капитаны и одновременно я получил временное удостоверение о награждении орденом Отечественной войны 1-й степени. Конечно, никто не вручал мне новых золотых погон, которые в тылу были положены каждому, а просто сказали добавить четвертую звездочку на погоны, но зато выписали стандартное удостоверение личности и я впервые обрел статус кадрового военнослужащего.

Все младшие курсы размещались в казармах барачного типа, а наш курс — в двухэтажном кирпичном здании на берегу Сенежского озера. Помещения общежитий были размером с площадь всего здания с окнами на обе стороны. У входа было несколько кабинетов для начальника курса, начальника учебной части, преподавателей, лаборанток и чертежниц. В подвале размещалась камера хранения вещей слушателей курса.

До начала занятий нас переобмундировали как молодых рекрутов. Мы получили двубортные шинели улучшенного офицерского сукна, бостоновые брюки и гимнастерки, фуражки с малиновым околышем, а на зиму выдали  цигейковые шапки-ушанки. Сапоги мы получили, к сожалению, «кирзачи», но у многих из нас были с фронта хромовые. Их мы одевали в выходные дни, которые проводили в московских театрах, а на занятия одевали кирзовые. Радовались мы и настоящим «комсоставским» поясным ремням с портупеей — тому, чего нас лишили при выпуске из училища.

Обучать нас должны были самому необходимому на войне. Но это только декларировалось, а на деле зачем-то учили внутренней и внешней баллистике оружия, материальной части вооружения полка, топографии и даже Истории военного искусства древних времен — тому, что знали сидящие в тылу преподаватели. Основной дисциплиной, естественно, была тактическая подготовка в объеме стрелкового полка и дивизии. Преподаватели поданному предмету были закреплены за каждой учебной группой, численностью 25 человек. Видимо, большинство из них не заканчивали Академию имени М.В. Фрунзе, а скорее всего, были из числа выпускников этих же курсов. При нас был случай, когда одного из преподавателей группы по тактической подготовке отстранили и поставили на его место слушателя группы, только что приступившей к учебе, и он справлялся вполне грамотно. Разработки групповых упражнений на картах использовались из фондов Академии имени М. В. Фрунзе, да и лекции тоже.

Именно в этот период поступили два серьезных пособия, написанных на основе использования передового опыта, проверенного фронтовой практикой. Это были наставления по организации позиционной обороны и руководство по организации прорыва позиционной обороны противника. На основе положений этих двух наставлений мы принимали решения при отработке тактических задач на картах и местности.

Условия, в которых проходила учеба, были плохими: у наружных стен с окнами стояли сколоченные из горбылей вместо досок артельные столы на козлах и такие же скамьи, на которых мы в тесноте наносили обстановку на картах, оформляли графические решения и писали донесения и приказы. Признано было за удачу, когда нашли картон и покрыли им столешницы из необструганных горбылей. Лекций на курсе было крайне мало, преподаватели  слабо владели методикой преподавания, однако время не проходило даром и мы осваивали необходимые знания. От артиллеристов мы узнали основные требования к артиллерийской подготовке и артиллерийскому сопровождению пехоты и танков на всю глубину прорыва, а эти новшества широко применялись в боевой практике начиная с лета 1943 года.

Не знаю, за счет каких предметов обучения, но в наших двух штабных группах увеличили количество часов по полевой службе штабов. Такое наставление наконец появилось на свет божий, и мы изучали его положения как будущие штабные операторы. Были занятия по инженерному делу и по противохимической защите. Ну и, как везде, зубрили азы Истории большевистской партии. Это был неотъемлемый атрибут, возможно, даже и в духовных семинариях. Вечером, когда бывала подача электроэнергии, проводилась непременная самоподготовка три или четыре часа. Если света не было, то мы делились своими фронтовыми воспоминаниями, рассказывали интересные эпизоды. Наиболее поучительные из них я помню до сей поры, хотя в то время делиться ими было весьма опасно.

Майор Самороков, например, рассказал о том, как он окончил в 1937 году военное училище и сразу был назначен на роту, через полгода стал ПНШ-1, а к освободительному походу в Западную Украину стал уже начальником штаба полка, только что пожалованный званием старшего лейтенанта. Полком командовал капитан, чуть старше его по возрасту. При выходе на демаркационную линию командование дивизии разрешило командиру полка с начальником штаба вступить в контакты с противостоящим немецким командованием для уточнения спорных участков, хотя таковых на их участке не было, так как рубеж проходил по руслу реки. Вот как об этом рассказал майор Самороков: «Прибыли мы верхом, переехав реку по мосту. Немецкий лейтенант сопроводил нас прямо к командиру полка, занимавшему отдельный домик. Мы представились немецкому полковнику, у которого даже начальник штаба был майор. Полковник пригласил нас за стол, на котором пыхтел русский самовар, были бутерброды, шнапс и сигареты. Разлив в рюмки выпивку, хозяин произнес тост за Красную Армию и за ее таких молодых командиров. Ведь у  них в таких чинах только ротой командуют. Мы поняли его намек и убыли в глубоком размышлении.

Второй рассказ был из услышанного им от одного старика о случае, который произошел в первые дни войны в приграничных боях. (Дед рассказывал об этом уже после освобождения их села.) На западе гремела канонада, отходили через село беженцы, раненые, обозники, а потом и пехотинцы. На закате появилась в парной упряжке 45-мм противотанковая пушка с пятью человеками расчета. Они были уставшими и поставили свое орудие на обочине за кустом, надеясь провести ночь в этом селе. Примерно через час затрещал немецкий мотоциклист с пулеметом. Для острастки он выпустил с десяток патронов по окраине, а артиллеристы со ста метров открыли по нему огонь из ручного пулемета и убили обоих разведчиков. Через полчаса показался бронетранспортер. Артиллеристы первым же выстрелом подбили его, а вторым подожгли. Пехота выскочила из горящей машины и под прикрытием пулеметного огня пошла в атаку. Бой разгорелся жаркий и закончился с наступлением темноты. Немцы ворвались в село. Трое наших были убиты , а двоих раненых немцы добили сгоряча, так как своих потеряли гораздо больше. Ночь прошла тревожно, хотя колхозные плотники по приказу немцев всю ночь строгали доски и сколачивали гробы. К утру собрали все взрослое население села на площадь у кладбища, где за ночь были вырыты две братские могилы и стояли гробы с убитыми немцами и нашими артиллеристами. Вступившая воинская часть была построена с оружием. Выступил полковник и обратился к своим воинам с такой речью: «Солдаты фюрера, мы прощаемся с нашими однополчанами, павшими в открытом бою с горсткой русских воинов. Если вы впредь будете так же сражаться, как эти пять русских храбрецов во главе с сержантом, то немецкая армия завоюет весь мир. По этой причине я приказал похоронить  их с таким же почетом, как и наших воинов». Под залпы траурного салюта гробы были преданы земле.

Ни в первом, ни во втором случаях ни один из нас не прокомментировал пересказанное майором... Я не думаю, что майор был провокатором, придумав заранее такой увлекательный сюжет, но наше поколение было так запугано, что все воздержались от комментариев. Во всяком случае я не рассказывал о том, как ПНШ-5 нашего полка пел опереточные арии под немецкий аккомпанемент, как пела Дуся немецкие песенки под их губную гармонику, как пленные немцы сами напросились нести батальонные минометы, чтобы согреться от утренних заморозков. Я думаю, что у каждого пехотинца-ветерана найдется непременно фронтовой эпизод, подобный вышеприведенным.

Моя кровать стояла рядом с кроватями двух капитанов. Выше меня на втором ярусе спал Павел Назаров, слева капитан Салоп, прибывший с должности начальника штаба полка. Он был ленинградец. Учеба его интересовала мало, хотя он всегда аргументированно давал ответы. Воевал он с начала войны и предпринимал меры, чтобы уйти с армейской службы вообще, так как по профессии был геолог. На самоподготовке он чаще просматривал книги по геологии, чем боевые уставы, чем вызывал шутки и колкие реплики. Однажды он разбирал в чемодане свои книги, и одна их них была под его фамилией. Я спросил: «Не родственник ли?» Он ответил: «Нет, Саша, это моя книга. Ведь я кандидат геологических наук и преподавал в институте. Вот почему я и езжу в Москву, чтобы добиться откомандирования в свой наркомат геологии, — сейчас такие специальности отзываются с фронта. Может, выгорит», — заключил он. К самому концу нашей учебы ему вдруг совсем неожиданно было присвоено звание «майор». Я удивился, почему так долго выписка его искала, но он ответил, что связи с полком упорно не поддерживал. Я никогда больше не встречал человека, который был бы так огорчен очередным званием, как он...

Кормили нас по норме курсантского пайка военных училищ. А это была, видимо, самая лучшая по калорийности пища, исключая, конечно, летчиков и подводников. Эта норма отпуска продуктов сохранилась до конца войны, хотя гречневая и рисовая крупы давно заменились перловкой,  но 40 г животного масла и белый хлеб 300 г в обед сохранялись. Первоначально в войну пайки в военных учебных заведениях для офицеров-слушателей были установлены по тыловой норме, на которой прожить можно было с большим трудом даже с офицерским денежным содержанием, которое в войну ничего не стоило. Офицеры-слушатели с ускоренных курсов академий и курсов усовершенствования начали совершать «дезертирство» обратно на фронт. И Сталин разрешил им тоже установить курсантскую продовольственную норму снабжения, но для постоянного состава ВУЗов тыловая норма сохранялась до конца войны. Правда, по курсантской норме не было положено табачное довольствие, от чего все курящие очень страдали.

Первый отпуск домой

Стакан самосада на рынке стоил 10 рублей, а его иногда выкуривали за пару дней. Наше курсовое начальство решило разрешить отпуска за табаком по одному слушателю от группы на десять дней не далее радиуса в одну тысячу километров и чтобы стоимость стакана самосада была не дороже пяти рублей за стакан. Наш старшина группы объявил об этой новости, но среди нас не нашлось желающих поехать, и я попробовал испытать судьбу. Собрались в кабинете начальника курса, и он начал подписывать отпускные билеты Я остался последним. Увидев, что у меня конечным пунктом указана станция Невинномысская, он сразу сказал, что до нее более полутора тысяч километров, и отложил мой отпускной билет. Потом спросил меня, к кому я еду. Я объяснил, что там у меня мать-вдова с тремя детьми, не виделся с начала сорок первого года. «Богатым краем когда-то была твоя родина Я там до войны командовал кавалерийским полком». Я подтвердил его слова. Конечно, после оккупации многое изменилось, но мать в каждом письме просит заглянуть хоть на сутки, и я заверил, что успею вернуться со всеми вместе. Тогда он попросил привезти и ему табачку. Я заверил, что привезу мешок на всю группу бесплатно, в том числе и ему, и он подписал отпускной билет. Вручая его мне, намекнул, что, может быть, там жиры будут дешевле, чем здесь, то тогда прикупить их ему, а он расплатится. Я пообещал, зная, что  мать должна забить кабана к рождественским праздникам или раньше.

После обеда я уже ехал пригородным в Москву, имея билет до самого места назначения. Это было важно, если попаду в вагон без компостирования. Так и получилось. Садился я в бакинский поезд не в общей очереди пассажиров, а с противоположной стороны и с другого конца вагона вместе с другим капитаном, у которого был пистолет «ТТ». Я тогда не знал этого способа. Он вынул из пистолета магазин и взвел затвор. Ствол оголился и вошел в гнездо замка. Одним поворотом он свободно открыл дверь вагона, как ключом проводника, так как шесть нарезов канала ствола «ТТ» захватили треугольные грани стержня замка. Мы ворвались в вагон первыми и заняли верхние багажные полки, на которых и доехали до места.

Привокзальные рынки были полупустыми. Кроме подсолнечных семян, самосада и молока, ничего больше не продавали. У колонок с кипятком очереди. Поезд до моей станции в те годы шел ровно трое суток. Спустившись со ступенек, я увидел развалины бывшего вокзала и решил узнать время отхода пригородного поезда. Вдруг на перроне слышу: «Здравия желаю, товарищ капитан!» Передо мной стоит и улыбается младший лейтенант Бережной Сашка, бывший командир взвода связи, выбывший по ранению из полка в районе Белой Церкви, он же неоформленный супруг радистки Раи. Мой первый вопрос: «С кем тебя поздравить, однополчанин?» Он сообщил, что родился сын, но вскоре умер. Мы находим буфет и ради встречи выпиваем по сто граммов водки, закусывая холодной котлеткой. Дальше он меня огорчил тем, что после излечения ему присвоили звание младшего лейтенанта и оставили в тыловом запасном кавалерийском полку в Ставрополе ввиду инвалидности. Командир этого полка взял его к себе в адъютанты и уже женил на своей дочери. Это была моя первая встреча с бывшим однополчанином. (Потом, после войны, он разыщет совет ветеранов по адресу, который узнает через Всесоюзное радио, которое рассказывало о нашем ветеранском братстве, и позвонит мне из Ставрополя. Побывает на нескольких встречах, увидится с Раей и ее супругом.)

Уже наступала осень, когда я без всякого предупреждения вошел в нашу хату в греческом селе Спарта. Мать и  сестры были на работе, а в комнате находился братишка Жора шести лет. Я поздоровался с ним, но он от такой неожиданности не обрадовался, а заплакал. Сборы были такими быстрыми, а страна такой нищей, что, кроме парочки румынских тетрадей и коробки цветных карандашей, я ничего другого не мог ему подарить. Дал ему несколько денежных купюр на конфеты, которых в продаже тоже не было. Кто-то из соседей передал в поле на работе моим близким о нежданном госте, и все они один за другим прибежали, запыхавшись и вытирая слезы радости. Об этом рассказать невозможно, а можно только прочитать или посмотреть в кинофильме «Тихий Дон», когда Григорий прибыл с фронта по ранению в родной курень. Из писем они знали, что я теперь далеко от фронта, но война еще продолжается и конца ей не видно.

В каждом доме в то время была своя «мельница и рушка» для помола из зерна кукурузы муки и крупы. Делалась она в сельской кузнице. Находилась втулка от колеса телеги, рубилась металлическая проволока чуть длиннее втулки, запускалась в середину, и концы проволоки загибались наружу. К стопорному выступу втулки приделывалась рукоятка для вращения втулки вокруг четырехгранного штыря, укрепленного винтом на доске. Засыпали в широкий раструб втулки зерно и вращали рукоятку. Кукуруза или другое зерно дробились штырем, измельчались, просыпались на доску и собирались в миску. Потом просеивали сквозь сито, получая первую фракцию в виде кукурузной муки для оладий или мамалыги. Отделявшаяся шелуха из оболочки зерен и сердечек всплывала при промывании, а крупные части зерна — крупа — тонули. Крупа шла на кашу, которая заменяла хлеб, которого в деревне в те годы вообще не видели, по крайней мере в наших местах, где основными культурами были картофель и кукуруза. Младшая сестра Надежда была мельником, старшая Мария все время подкладывала в печку-плиту сухие стебли сорняка-татарника, которые мгновенно прогорали как солома. Ладони их всегда были исколоты колючками от такого топлива, но с ним все же можно было приготовить еду и поддерживать тепло в нашей полуземлянке, так как сверху в ней не было даже чердака. Крыша, напомню, была двускатная из плетня и покрытая глиной с соломой с обеих сторон.  

Через час мы уже ели домашний борщ, кашу со шкварками, так как мать действительно уже забила кабанчика, и пили непременный взвар из сухофруктов. Начали подходить соседи, знавшие меня. Многие из них оплакивали своих близких, на которых уже пришли «похоронки». Это касалось прежде всего русских семей. Многие греки, не имевшие советского гражданства, отбывали свою повинность в шахтах и на других тяжелых работах. Так в те годы жило село, деревня, станицы, аулы, кишлаки и хутора. Матери в ту пору шел 43-й год, Марии 20-й, Надежде 18-й год. Только молодость, приспособляемость и выживаемость русских людей позволили им пройти через все недуги и лишения той беспощадной войны и очень тяжелого послевоенного лихолетья.

Видимо, мать переживала некоторую гордость за сына-капитана, за его два ордена и медали, зато, что судьба и всевышний хранили его на местах боев от снарядов и пуль, от бомб и гранат, от танковых гусениц и от ненастья трех пережитых зим в землянках, окопах и на бескрайних дорогах войны. Она молила Спасителя зато, что довелось встретить и обнять своего старшего, что пока ему не угрожает смерть, хотя, повторю, еще не было видно конца войны. Я сразу же уведомил родных о цели моего приезда, и меня заверили, что все село будет толочь в ступах самосад, пока не соберут мешок. Напомнил я ей и о заказе начальника. Она обещала, что окажет помощь и ему маслицем, салом и медом, так как имела два улья пчел. Дни пролетели в мгновение ока. Я передал матери свой фронтовой бушлат, он был теплым и удобным на сельхозработах. Сестрам вручил по плащ-палатке. Они решили пошить из одной из них по куртке и юбке, а вторую, офицерскую, использовать по прямому назначению. Тогда и понятия не имели о зонтах, а в дождь и ветер часто приходилось искать заблудившихся корову или телка. Братишке оставил трофейные карманные часы. В хате не имелось даже «ходиков», и часы повесили пока на стену — «для всех».

Приезд Ламко

Вернулся я в срок и даже не использовал те двое суток, которые обещал мне начальник в случае перебоев движения на дороге. Разделил по литровой банке всем курящим  и, конечно, не стал брать никакой платы, о чем меня просили мать и односельчане. Греки умели выращивать хороший табак, и всем понравился наш самосад. Начальник был в неожиданном смятении от такого гостинца и просил в письме поблагодарить мать от его имени. Ему действительно трудно жилось. Через пару месяцев я убедился в этом на своей шкуре, попав в двухмесячный резерв ГУКа НКО.

Учеба наша подходила к концу без особых происшествий. Каждую субботу, после обеда, было общее построение всех восьми курсов, на каждом из которых было до двухсот человек, выводился оркестр. Заместитель начальника курсов генерал-майор Недвигин зачитывал приказы в основном по поводу разжалования офицеров за дисциплинарные нарушения ива воровство. Комендант тут же срезал офицерские погоны и вручал солдатские с одновременной отправкой в штрафной батальон или роту. Потом приступали ко второй процедуре — пению под оркестр нового Гимна Советского Союза: «Союз нерушимый республик свободных навеки сплотила великая Русь...» После гимна пели песню «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой, с фашистской силой темною, с проклятою ордой...».

Как правило, в субботу выдавались офицерам увольнительные записки, по которым офицеры, как рядовые солдаты, могли выходить через проходную в город и по ним возвращаться обратно на территорию военного городка, так как обычных пропусков для слушателей не имелось, как и удостоверений личности тоже. Офицер, имевший увольнительную, мог провести время у знакомых или близких с вечера субботы до начала занятий в понедельник, но таких было немного, так как котловое довольствие он не мог захватить с собой, а другого способа компенсации просто не существовало. Так что большинство слушателей оставались в расположении курсов на казарменном положении и иногда им представлялась возможность съесть и порцию уволенного из расположения военного городка.

Был у нас на курсе капитан Чеботарев, работавший до войны драматическим актером в одном из московских театров. Иногда он по знакомству мог закупать билеты,  которые были в большом дефиците, и распространял их среди офицеров. Но слушатели после спектаклей не поспевали на последний поезд и случалось коротать ночь на вокзале.

Мой приятель, сокурсник по учебной группе, капитан Анисимов Петр, вспомнил об одном случайном знакомстве с москвичкой, муж которой был убит на фронте. Жена убитого интересовалась подробностями гибели мужа и писала много писем с просьбой узнать хоть что-нибудь. Друг написал ей, так как хорошо знал того погибшего полкового инженера, и она в знак благодарности просила при любом случае навещать ее в Москве, обещая приютить на ночь в своей семиметровой коммунальной комнатке. По пути на курсы он навестил ее и убедился в искренности ее слов. Петр вспомнил о том приглашении и купил три билета в расчете пригласить и ее в Камерный театр. Так мы впервые приобщились к столичной культуре. Чтобы не остаться голодными весь день, мы в воскресенье утром вернулись обратно. Позже мы еще несколько раз пользовались ее гостеприимством.

В одно из воскресений дневальный оповестил: «Лебединцев, тебя ждут родственники на проходной». Я никак не представлял, что мои родные отважатся приехать без паспортов в такую даль. Вышел из проходной, и ко мне подбежала девочка лет пятнадцати, представилась Машей. Я вспомнил, как «сын полка» Сеня передавал ей письмо из Румынии, чтобы я опустил его в Москве, видимо, он известил в нем и о моем отъезде на курсы в Солнечногорск. С ней он познакомился, когда после тяжелой контузии Ламко самостоятельно добрался в московский госпиталь, а в Москве проживала довоенная жена Ламко. Именно там Сеня и познакомился с Машей — племянницей первой жены Ламко Евдокии. Потом подошла молодая женщина, скромно вытирая платком глаза, и сказала: «Я Ламко Дуся, здравствуйте!» Я сразу подумал, что случилось непоправимое: «Что, получили «похоронку?» Она отрицательно покачала головой и дала мне письмо с хорошо знакомым мне почерком, в котором Ламко извещал о том, что освобождает ее от обязанностей жены и еще что-то в этом роде, о чем он мне раньше не говорил. Я знал о его донжуанстве, но ничего не знал об отношениях с женой, которая проживала у старшей сестры в Сокольниках.  

Я успокоил ее, как мог, обещал написать ему, спросить и выяснить о причине такого письма и о претензиях к ней. Она дала адрес и приглашала на выходные в Сокольники. Спустя примерно полмесяца снова выкрик дневального: «Лебединцев, тебя ожидает приятель у входа в казарму». Смотрю в окно со второго этажа и вижу капитана ЛамкоТ. Ф., улыбающегося в полный рот. Спускаюсь, мы обнимаемся, как старые близкие фронтовые друзья, и он мне объявляет, что зачислен в этот же военный «колледж» на правах слушателя на курс командиров батальонов. Я сразу спрашиваю его о причине раздоров с женой, и он рассказал мне о том, что когда он прибыл к ней в ноябре прошлого года после госпиталя, то застал в ее каморке какого-то «хахаля»-интенданта. Она уверяла, что он дальний родственник, но он не поверил. Был скандал. Узнав о направлении его на учебу, он решил испытать ее верность и написал то самое письмо. Сейчас все улажено, и в очередной выходной мы едем вместе в Москву в Сокольники.

Близился конец нашей учебе, мы начали сдавать экзамены пока по второстепенным предметам, готовясь по тактической подготовке, службе штабов и методике разработки и проведения тактических и командно-штабных учений. Последнее было новым делом не только для нас, но и для преподавателей. Воскресные поездки в Москву теперь были вместе с Ламко, хотя я видел натянутость отношений супругов.

Однажды он рассказал мне, что имел переписку с одной москвичкой по имени Гроздицкая Фаина, которая написала письмо на фронт «воину» в надежде познакомиться «на авось». Он ответил, она прислала свою фотокарточку. По прибытии в Москву он побывал у нее — она имела комнату в коммунальной квартире — и решил пофлиртовать, как тогда скромно именовали секс. В один из приездов из Солнечногорска в Москву Тихон Федорович привез учебник Истории ВКП(б), в котором было письмо от Фаины и его собственный ответ ей, и, по неосторожности, оставил в доме, пока мы выходили с ним в магазин. Его жена Дуся прочла письма, записала адрес соперницы, но сцену ревности не устроила, так как и сама побывала в таком же положении, когда он ее застал с интендантом.  

В резерве

Последние экзамены закончились в самый канун нового года. Мы не знали своих результатов учебы ни в баллах, ни в предстоящих аттестациях на должности. До конца войны еще оставалось четыре месяца и девять дней. Один из наших слушателей капитан, кажется Кондратенко, вечно болел, почти не сдавал экзаменов, но его не отчисляли, так как его знал еще по довоенной службе заместитель начальника курсов генерал-майор Недвигин.

Во время нудных всеобщих построений на плацу по субботам, мы в самой последней шеренге, иногда вполголоса обсуждали вопрос о сути и необходимости этой процедуры, отнимавшей вечернее время на бесплодное разучивание гимна. Коснулись и вопроса необходимости заниматься этим неблагодарным делом боевого генерала. Этот наш разговор имел последствия. В связи с пропажей папахи, о чем во второй части, виновным сделали коменданта курсов — его отстранили от занимаемой должности, — и неожиданно назначили нашего «болящего» капитана Кондратенко.

Через пару дней, когда мы сдали все экзамены и готовились к распределению, дежурный объявил, что капитаны Лебединцев, Анисимов и майор Староверов вызываются в управление курсов к генералу Недвигину. Сокурсники тут же выдвинули версию о том, что нас будут «сватать» в постоянный состав курсов или в центральный аппарат наркомата. Идем вместе. На пороге административного здания навстречу спускается наш Кондратенко и справляется: «К кому идете?» Отвечаем: к Недвигину по вызову. Он окликает меня и говорит, что Недвигину известен наш разговор о ненужности на курсах должности заместителя. Я окликнул друзей и передал им разговор с вновь испеченным комендантом, который «купил» себе тыловую должность путем предательства друзей. Договариваемся: всем отрицать этот разговор.

Вызывал генерал нас по одному. Начинал разговор с опроса, как окончил курсы, потом о роли заместителя командира. Я отвечал, что на фронте заместитель всегда готов заменить выбывшего командира при его гибели или ранении, а в мирное время, видимо, при повышении командира в должности. «Верно говоришь», — ответил он.  

Но на курсах нас не оставили, а вручили адрес полка резерва офицеров Главного управления кадров на Ярославском шоссе, который размещался в здании одной из школ в четыре этажа. Добирались мы туда самостоятельно. Там выяснилось, что зачисленные в резерв офицеры могут находиться в полку сроком до трех месяцев, ожидая назначения на фронт. Классные комнаты были уставлены двухъярусными казарменными кроватями с матрацами, подушками, простынями, наволочками и байковыми одеялами. Батареи отопления не лопались от мороза, но было очень холодно. Многие резервисты сразу нашли сожительниц-москвичек. Выше всех котировались официантки, продавщицы продовольственных магазинов, поварихи и донорши крови, которым выдавался калорийный паек. Только самые твердые «искровцы» остались замерзать в бывших классных комнатах. Приходилось спать, не снимая обмундирования, укрываясь простыней, одеялом и еще одеялом соседа, а то и его же матрацем, не говоря уже о шинели.

Питание было организовано по продовольственному аттестату в полковой столовой по резервной, кажется, 2-й норме. Вот здесь мы узнали, что есть «гвардии капуста» на трехразовое питание и хлеб с такими добавками, что его практически есть было невозможно.

Видимо, по этой причине было объявлено, что могут предоставить отпуск для посещения близких на родине  при наличии уважительных на то причин. Я написал рапорт без указания причин. Вечером были вызваны человек десять резервистов. Командир полка полковник, якобы из разжалованных генералов, рассматривал всевозможные, чаще всего фиктивные справки и телеграммы от близких, почти всем отказывал и тут же отпускал. Остался я один. «У тебя какая причина, капитан?» — спросил он. Я, конечно, не сознался о том, что уже отпускался за табаком, и сказал, что с марта сорок первого года не видел семью, сам три года на фронте в пехоте и хотел бы увидеться с родными. Он улыбнулся и сказал: «Отпускаю за то, что не стал врать и выдумывать. Десять суток, не считая дороги» — и наложил резолюцию на рапорте.

Однокурсники попросили снова привезти махорки и перетрясли свои пожитки, отдавая плащ-палатки, старое обмундирование и даже запасное белье. Павел отдал даже запасной бушлат. Я знал, что теперь придется кое-что отдать в уплату за табак и его нарезку, но увозил я почти мешок всяких армейских пожиток. Друзья верили, что курево будет. Но об этом чуть ниже.

Расскажу о встрече нового, в будущем победного, 1945 года. Во время учебы я получал денежное содержание по должности начальника штаба полка, то есть 1300 рублей в месяц. Это было на 500 рублей больше, чем получали помощники. И хоть деньги очень мало стоили тогда, однако это было больше, чем ничего. Бутылка водки или буханка хлеба в два килограмма стоили по 300 рублей, пачка папирос «Казбек» — 75 рублей и т. д. Моих денег хватало на театральные билеты, даже иногда с рук, с переплатой.

Новый год мы с Ламко решили встретить у старшей сестры его жены Дуси в Сокольниках. Сделали вскладчину закупки и с ними приехали под Новый год. Не было шампанского, но была водка, студень, отварной картофель, квашеная капуста, селедка, огурцы. Все предчувствовали скорую победу, хотя я понимал неизбежность еще раз побывать на переднем крае. Мне всегда «везло». Встретили, выпили, закусили. На улице слышались пьяные голоса. Мы вышли тоже. Фронтовиков тут же «закружили» девушки и повели на второй этаж к патефону. Ламко о чем-то спорил с женой, а она плакала и удерживала его. Наконец он удалился, а меня уложили в постель. Утром, после завтрака,  Дуся рассказала о том, что Тихон ночью ушел «куда ему надо было уйти». Я догадался, Дуся тоже знала и просила меня поехать к его любовнице и увести его от нее. Она уже побывала у нее, так как адрес ее записала с конверта его письма. Проводила меня до большого дома, указала подъезд, этаж и квартиру и умоляла увести его на вокзал. Я заверений ей не давал, но обещал сделать все, что будет в моих силах. Хотя и предупредил, чтобы долго не мерзла за углом, если мне не удастся уговорить его покинуть ту, к которой он рвался сразу после встречи Нового года. Я еще не видел эту самую Фаину.

Поднимаюсь по лестнице на пятый этаж, нахожу номер квартиры и даю два звонка. Приоткрывается дверь на длину цепочки, спрашивают: «Вам кого?» Отвечаю: «Ламко Тихона Федоровича». «Такого здесь нет», — и дверь закрывается на защелку. Я догадался об обмане и медленно спускаюсь вниз. И тут дверь распахнулась полностью, и слышу голос друга: «Поворачивай обратно, Захарович», Лицо Фаины покрыто краской стыда, и она немедленно оправдывается, что-то лепеча в свою защиту. Ламко представляет меня как лучшего фронтового друга. Фаина приглашает нас за стол, и мы выпиваем по рюмке водки за наступивший, как видимо, победный год. Хозяйка выходит на кухню, а я шепчу другу, что Евдокия ожидает его выхода, но он только махнул рукой.

Так как я пришел уже из полка резерва офицерского состава, то меня не тревожил лимит времени, но и Ламко было еще долго до последнего пригородного поезда на Солнечногорск, Здесь он сообщил мне о том, что в Академии имени М. В. Фрунзе прибыли на краткосрочный курс обучения два наших хорошо известных однополчанина: бывший командир полка, теперь уже Герой, подполковник М. Я. Кузминов и начальник оперативного отделения штаба нашей дивизии майор В.И. Петров. Эта новость меня сильно обрадовала. Далее он сообщил, что в очередной выходной они пригласили нас обоих в их общежитие, чтобы в ближайшем фотоателье сфотографироваться вместе. Кузминов привез с собой даже своего ординарца сержанта Нестеренко, которого мы хорошо знали.

Такая встреча состоялась, и мы на Зубовской площади сделали снимок. Впереди сели Петров, в центре Кузминов,  сделала вид, что наступил мир между ними, но ненадолго. Впереди была целая жизнь с ее взлетами и падениями. (Я, Кузминов, Ламко и Нестеренко не раз встречались в Краснодаре, но мне там не пришла в голову мысль сделать снимок, правда, без Петрова. Ведь я сам делал все фотографии, а до такого повтора не додумался. Теперь из пятерых остались в живых только двое: маршал Петров и я.)

Но вернемся снова на Ярославское шоссе, откуда я повторно выехал на мою родину. Была первая декада января победного сорок пятого. На железных дорогах прежняя давка в вагонах. Дома, как и в прежний раз, я застал только братишку. Вскоре появились мать и сестры, снова с кукурузного поля. Теперь они выглядели значительно пополневшими. Вскоре они на моих глазах стали «худеть». Развязав шнурки на обшлагах телогреек, они ссыпали в ведро зерна кукурузы из рукавов. Сняв телогрейки, они начали вынимать из-под грудей хлопчатобумажные чулки, наполненные зернами кукурузы. Потом такие же мешочки снимали, уединившись в другой комнате, с более потаенных мест, которых не принято касаться ни бригадиру, ни председателю, ни объездчику при «шмоне» после рабочего дня. Дневная выручка составила около двух ведер зерна. Конечно, руководство знало об этих местах, но вынуждено было молчать, так как им нужны были работники живыми, а не «мертвыми душами». Достойным наказанием этим «несунам» было то, что они собирали початки на морозе до 10–15 градусов, и такой же была и температура зерна кукурузы. Попробуйте приложить ледышку к голому телу и выжидать, когда зерно примет температуру тела. В это страшно поверить, но это было. Хотя оставшиеся еще в живых и поныне жалуются на простудные заболевания с тех далеких и очень трудных фронтовых лет. Теперь мать высказала пожелание: побывать на настоящей родине, то есть в станице и на хуторе, где проживали три ее сестры и семьи двух братьев, а также по линии отца четыре семьи братьев и сестры, не считая большого количества моих двоюродных братьев и сестер. За короткий январский день мы пешком совершили переход почти & пятьдесят километров. Мать со многими родственниками тоже не виделась с начала войны.  

Везде просили рассказать, где побывал, что видел. Жаловались на потерю близких, на житейские неурядицы, которые были такими, как и у матери в селе Спарта. Побывал я в своей семилетней школе. Теперь здесь были начальные классы. В четырех из них преподавали бывшие мои одноклассницы. Они очень обрадовались встрече. Одна из них в перерыв сбегала домой, принесла бутылку самогона, и мы ее распили прямо в учительской, разливая в деревянные крашеные ложки, так как стакан был только один. Была в нашей компании и наша классная руководительница Прасковья Михайловна Полозкова. Она не имела высшего образования, и теперь ее понизили до статута учительницы начальных классов. Новое здание средней школы в три этажа было построено накануне войны.

Возвращался я с чуть меньшим запасом махорки, но, главное, с запасом продуктов. Мать положила мне пару кусков сала, домашней колбасы, сухарей, бутылку с медом и немного сливочного масла. Но этих запасов мне хватило, чтобы экономно подкармливать себя вечером, перед выходом в театры. Посещал я их почти ежедневно, а в воскресенье нередко ходил и на дневной спектакль. В Москве на улице Кирова находилась объединенная театральная касса, где постоянно была огромная очередь. Редко когда фронтовикам-орденоносцам отдавалось предпочтение в кассе, но женщины с рук чаще предлагали билеты именно военным с целью заведения знакомства. Находясь рядом в театральном зале, договаривались о дальнейших встречах. Примерно за месяц пребывания в столице мне удалось посмотреть весь репертуар Музыкального театра им. К. С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко, Малого и Художественного театров. Друзья просто не верили в мои ежедневные удачи, я подтверждал их программками и билетами. В это трудно поверить, но я сохранил их до сегодняшнего дня в сброшюрованном виде. Они побывали со мной на фронте в заключительный месяц войны на территории Венгрии, Австрии и Чехословакии. При случае их нужно передать в один из театральных музеев. Ведь на каждой из них отпечатана дата, а на некоторых даже есть пометки моей рукой о том, сколько было за время, пока шел спектакль, салютов и по случаю взятия каких городов. Об этом сообщалось во время антрактов. Ведь это же история не только театра, но и нашей державы.  

Театральные залы плохо отапливались. И я был необычайно признателен матери за то, что она пошила мне «душегрейку» из довоенной моей сорочки с подкладом не обычной ваты, а шерсти чистого мериноса. Эта безрукавка надевалась под гимнастерку из британского бостона, и я выглядел в ней вполне презентабельно потому суровому времени. Тем более что на ней красовались два ордена и оба «не за выслугу летов», какие начали распознавать даже девицы на выданье.

Но мое казачье происхождение и деревенский общеобразовательный «колледж» давили меня к земле во время знакомств с женщинами, несмотря на то, что я много перечитал книг перед войной. Именно на театральных спектаклях я сделал первые шаги в другой, неведомый для меня мир, но это было еще только робкое начало познания.

Но вот дошла очередь и до нас. На утренних построениях полка сообщалось, кому необходимо явиться в ГУК на собеседование. В основном решался один вопрос: на какой из фронтов желает претендент ехать. Я назвал свой 2-й Украинский. Просьба была удовлетворена, и 30 марта мы с Павлом Назаровым и старшиной группы получили на руки направления и свои первые личные дела в опечатанном виде. С ними явились в общежитие. Многие тут же вскрывали конверты и перечитывали первые свои аттестации за время учебы. Приведу свою аттестацию, дословно выписанную из личного дела, хранящегося в Волгоградском объединенном районном военном комиссариате Москвы.

«Аттестация с мая 1944 по январь 1945 года на слушателя курсов «Выстрел» капитана Лебединцева Александра Захаровича. Волевыми качествами обладает, развитие хорошее, дисциплинирован, исполнительный. Прибыл с должности ПНШ-1 полка. Боевой опыт и практические знания уставов в практической работе применять умеет. Оценку обстановки делает грамотно и четко, умеет ее изложить. Решения принимает быстро и определенно. Тактику маневрирования в решениях применяет. Организацию взаимодействия в бою применяет умело. Физически здоров. Занятия проводить умеет. Имеет склонность к штабной работе. Использовать на должности начальника штаба стрелкового полка. Подпись: майор Купреев(тактический руководитель учебного отделения).  

Растущий офицер. Вполне соответствует должности начальника штаба стрелкового полка. Начальник курса полковник Титов. 20.11.1944 года.

Можно назначить начальником штаба стрелкового полка. Начальник курсов «Выстрел» генерал-лейтенант Смирнов».

Примерно такого же содержания была характеристика и на Павла. Я проявил находчивость при вскрытии личного дела: сначала отделил сургучную печать, потом вращением карандаша открыл осторожно без повреждений клапан конверта. После ознакомления запечатал клеем и им же приклеил и саму печать, которая в пути следования на фронт все равно сломалась.

Старшина нашей группы, майор, фамилию которого забыл, был вполне лояльным человеком по отношению к нам, слушателям. Но перед преподавателями имел склонность к подхалимажу и угодничеству. Нас из группы было человек десять в одной комнате, и все настояли, чтобы он тоже вскрыл свой пакет. Майор отказался, но у него конверт просто выдернули и поручили мне вскрыть и потом заклеить. Я вскрыл, и Павел начал читать. Все было почти как у всех, только в самом конце стояла приписка: «Склонен к угодничеству». Павел в поспешности прочитал и эту фразу. Всем стало неудобно, не говоря о самом хозяине такой характеристики. Это был единственный в моей жизни случай, чтобы такую черту характера отметили в аттестации, хотя таких угодников было немало в жизни. Я заклеил конверт. Скорее всего, майор не вручил при назначении свое личное дело, и только.

Направления у нас были в разные армии. Я получил в 46-ю армию, которой командовал наш бывший командир корпуса генерал-лейтенант Петрушевский А. В. На мосту реки Дунай в Братиславе мы с Павлом распрощались навсегда: он поехал южным, а я северным берегом — дальше на запад в свои армии.

В армейском штабе

Армии тоже имели свой резерв офицерского состава, куда я и был зачислен всего на несколько дней. В первый же день мне поручили проводить занятия с командирами стрелковых рот по тактической подготовке. На следующий  день я имел отгул и с переводчиком немецкого языка, с которым мы проживали у одной австрийки в поселке Обер-зибен-Брун, решили поехать в недавно взятую с незначительными боями столицу Австрии Вену. Попутных машин было много, и мы доехали до пригородного поселка Флорисдорф. Какой-то старшина сказал, что в ближайших виноградниках есть много бункеров с виноградным вином в бочках. Мы пошли на разведку. В самом деле, во всех оврагах были вырыты подземные бункеры — хранилища бочек с вином. В полуотвесной стене оврага делалась горизонтальная штольня по размеру двери, а далее проходка значительно расширялась на два ряда больших дубовых бочек, которые тут же и собирались, так как не могли быть занесены в готовом виде. Никакого бетона или другого крепежного материала не требовалось, так как глинистый грунт надежно удерживал своды этого огромного подземелья. Все краны были открытыми, ибо все вино было слито до нашего прихода. Только в одной из бочек старшина через верхнее заливочное отверстие смог начерпать кувшин вина, которое мы тут же распили. Старшина был бывалым, «три державы покорившим», он рассказал нам о боях тех последи их дней войны. К примеру, о том, что боевые действия на немецкой земле сочетались с грабежами мелких вещей и ценностей и изнасилованием немок. Солдат не мог прихватить ни антикварную мебель, ни картины и ковры, ни даже кухонные печки, которые везли на машинах генералы. Многие не могли уже четвертый год терпеть лишения разлуки с женой или просто с женщиной. Поверженные сами понимали это и в большинстве случаев не оказывали сопротивления, в чем мы сами убедились уже через час.

Спустившись на перекресток дорог с нашей армейской регулировщицей в центре, мы увидели, что некоторые шофера заходят во двор, где был колодец с насосом, и заливают воду в радиаторы машин, но некоторые забегали и в домик. Зашли туда и мы. В двух комнатах лежали на кроватях по молодке. Переводчик, старший лейтенант, поинтересовался: не больны ли они? Они ответили, что еще не знают, так как последние кавалеры, седьмые по счету, только полчаса как справили с ними в постели свою «нужду». Мне перевод не потребовался, так как я догадался  о разговоре без переводчика. Мы вышли, и попутной машиной через 20 минут были в центре Вены у самой ратуши. Центр разрушений не имел, но следы произвола и грабежей были налицо в каждом магазине и киоске.

Мы зашли в армейский магазин. Это было красивое помещение с лепниной и росписью потолка и стен. Огромные витрины были просто «раскурочены». Под ногами была масса погон, аксельбантов, пуговиц, фуражек и кобур всяких размеров. Мой напарник презентовал мне ранее пистолет «Вальтер» с патронами, и я подобрал к нему кобуру. Ну и, конечно, везде было «заминировано» человеческими испражнениями. Но что нас особенно поразило, так это прилепленный к потолку у самой хрустальной люстры человеческий кал. Мой напарник долго думал, как это можно было практически осуществить, и мы догадались: все было сделано на поднос и ловким взмахом прилеплено у богатейшей люстры. Право же, такое нарочно не придумаешь. Но я могу дать клятву, что видел это своими глазами. И так мстили наши воины за все прегрешения оккупантов на нашей земле.

Уже на следующий день за мной приехал «купец». Это был майор, начальник отделения по изучению и использованию опыта войны оперативного отдела штаба 46-й армии. Фамилию его, за небольшой срок службы у него, я уже забыл. Знаю, что она была с окончанием на «ко», то есть украинская. Он уже ознакомился с моей характеристикой по личному делу и должен был лицезреть меня в натуральном виде. Ему нужен был второй помощник для ведения журнала боевых действий армии и отчетной карты. Другой капитан собирал сводки обобщенного фронтового опыта с корпусов и делал сводные для армии и для отправки в штаб фронта и Генеральный штаб. Также, как и я, отправлял свои ежемесячные журналы боевых действий с отчетными картами в те самые адреса, оставляя в делах отдела третий экземпляр.

Я быстро вошел в курс моих обязанностей и начал подгонять дела за два истекших месяца. Если не было капитана, то почему сам майор не делал этого? Видимо, к концу войны начались разброд и шатание даже в крупных штабах. Кроме документов нашего отдела, я почти всегда пользовался сводками разведывательного отдела, донесениями  штаба артиллерии и других штабов родов войск, в том числе и танковых. Особенно хорошо у меня получались отчетные карты.

Писал я в рабочих тетрадях, после диктовал сводки закрепленной за нами машинистке по имени Мария Михайловна. Она была старше меня лет на пять, сожительствовала с одним из подполковников, начальником направления на один из корпусов. Размещалось наше отделение в одном из домиков в окрестностях Вены, где было четыре комнаты: нам, офицерам, чертежнику и машинистке. В первый же день моей диктовки Мария рассказала решительно все о себе и выпытала не меньше и у меня, так как ей необходим был перекур через каждый час. Она своими словами строчила так же, как и пальцами по клавиатуре.

Прежде всего, она спросила меня, сколько посылок я выслал своим родным. Я ей ответил, что еще не имею ни своих рублей, ни австрийских шиллингов, ни чешских крон, ни мадьярских пенго. После обеда она принесла мне один талон на отправку посылки, причитающийся мне, и один свой, и оккупационных денег на покупку материала и его пересылку, и даже две сумки из ткани в качестве упаковочного материала. Окончив работу, мы пошли в штабной магазин «Военторга» и закупили много всяких тканей, в основном ситца и сатина. Быстро упаковали их, зашили, я надписал адреса, заполнил бланки переводов и в тот же день их отправили. Я был поражен активностью и умением Марии. Это мы успели отправить за апрель, а предстояло еще использовать и майскую отправку, а это уже кое-что значило для моих сестер на «выданье» в такое тяжелое время.

В один из дней Мария повела рассказ о себе, о ее с самого начала войны службе военнообязанной делопроизводителя и машинистки в одном из штабов. Сообщила, что еще в 1941 году она получила ранение в бедро, и тут же показала место, заставив меня покраснеть, а она обозвала меня «вьюношей непорочным». Последние полтора года, как я написал, она жила с подполковником. Успела отправить с десяток посылок его жене и двоим детям. Она выпытывала меня: не бросит ли подполковник ее после войны? На чьей стороне больше прав: на ее или его жены? Для ускорения печатанья мне приходилось диктовать текст, но каково мне бывало, когда в боевых документах  часто встречались населенные пункты с такими, например, названиями, как: Хуедин, Ибанешти и другие подобные им. В таком случае я подсовывал ей карту с этим названием и просил перепечатать точно, как в карте. Она читала вслух, громко хохотала и жестами разъясняла, вводя меня в еще большее смущение.

Я очень быстро подогнал всю запущенность в делах, сам наносил тушью обстановку и даже лучше чертежника, рядового Алексея, родом из Харькова. Он пережил там оккупацию и прилично владел немецким языком, следовательно, быстро находил контакте австрийками, чешками, мадьярками и пользовался у них большим авторитетом, чем мы, офицеры, что было вполне естественно в тех условиях. Он вычерчивал схемы для моего коллеги, занимался вопросами размещения и хозяйственными делами. Питание офицеров было налажено через военторговскую столовую на основании наших продовольственных норм. Но, боже мой, как они отличались не только в Союзе, но и здесь!

Завтраки, обеды и ужины состояли из нескольких блюд и из самых деликатесных продуктов, подавались они на настоящем фарфоре, пользовались мы столовым серебром, и только замечательное чешское пиво отпускали за чисто символическую плату оккупационными деньгами в хрустальных бокалах. Для пущего антуража офицеры и вольнонаемные сотрудницы питались вместе, что напоминало не просто столовую, а как бы ресторан с официантками. Продукты были не наши, а трофейные, захваченные в Вене из последних запасов вермахта. Женщины щеголяли в заграничных нарядах и, предчувствуя конец войне, выбирали себе женихов без особого разбора, стремительно и настойчиво.

Уже на второй день сидящая напротив меня особа, считавшая себя неотразимой и избалованной мужским вниманием, спросила меня: «Капитан, а почему вы меня не замечаете, все мужчины с ходу объясняются мне в любви, а вы такой невнимательный и недоступный». Я, наверное, краснел, как всегда в подобных случаях, но ответил, что совсем не знаком с ней. В столовой оказался мой непосредственный начальник, которому она и высказала обиду. Он «пожурил» меня и потребовал быть внимательнее к Анне. По дороге мой напарник объяснил, что сия фея из трофейного  отдела Полевого управления армии, где работает машинисткой. Имея привлекательную внешность, она «кружила» головы многим офицерам, но замуж вышла за капитана, секретаря Военного Совета армии. Однако жили они неладно, так как он часто ее ревновал к другим мужчинам, с которыми она продолжала флирт. Я с ней держался весьма сухо. Она узнала, что я родом с Кубани, и теперь стала еще более навязчивой уже как землячка-казачка. Да и другие ее подружки не прочь были свести знакомство и намекали мне об этом не только своим поведением, но и в письменном виде излагали свои страсти. Было и такое... Дважды мне пришлось побывать в полках на переднем крае по чисто служебным делам. Немцы ожесточенно, с отчаянием обреченных сражались до последних дней, наши полки несли неоправданные потери, о чем я и писал в журнале боевых действий. 8 мая рано утром явился наш непосредственный начальник и заявил о том, что американцы объявили о капитуляции немцев на их фронте. Мы закричали: «Ура-ура-ура!» — и пошли на завтрак в столовую, в которой уже многие тоже знали об этом сообщении. Поступила команда грузиться на машины. В отделе было два трофейных грузовика с тентами, в них мы начали грузить походные железные ящики с боевыми документами, пишущие машинки и свое имущество. Через час колонна построилась, и мы двинулись севернее Дуная по дороге на Штоккерау, где нас застала ночь и мы сделали остановку. По всем дорогам двигалось огромное количество машин и гужевого транспорта, которыми никто не руководил и не управлял. Стрельбы не было слышно, вражеские самолеты тоже в воздухе не появлялись. Все стало как-то обычно. Было даже обидно, что, дождавшись такого заветного дня, мы ведем себя совсем по-будничному. Машины приказано было не разгружать, но телефонную связь между отделами навели и назначили меня оперативным дежурным.

Долгожданная Победа

В 23 часа дежурная телефонистка с коммутатора позвонила о том, что в полночь будет передано по радио важное правительственное сообщение, чтобы я телефонную трубку держал у уха, так как радиопередача будет транслироваться по телефонной сети.  

Я, конечно, так и поступил. Ровно в полночь услышал голос Левитана, который то затухал, то возникал вновь. Только и понял, что Днем Победы считать 9 мая. Я выбежал на крылечко дома и разрядил восемью выстрелами всю обойму вверх... Стоявший рядом часовой спросил: «Зачем вы это, товарищ капитан?» «Победа, браток, победа, пали и ты, салютуй!» Он выпустил вверх весь свой диск из автомата. Только минут через пять началось всеобщее салютование, выстрелами из винтовок, автоматов и пистолетов, а потом подключилась и зенитная артиллерийская батарея, стоявшая рядом. Я позвонил начальнику оперативного отдела полковнику Гавришу и начальнику штаба армии генерал-майору Бирману.

Вскоре я услышал знакомый мне еще с 1941 года звук авиационного мотора разведчика-корректировщика «Хеншель-126». Уже весной 1942 года он был снят с вооружения, а тут, как призрак, появился вновь. На лунном небе я опознал его силуэт. Видимо, заметив по вспышкам выстрелы зенитных орудий, немецкий ас бросил пару бомб по этой батарее. Один зенитчик был убит и двое ранены. Их позиции были в ста метрах от занимаемого нами домика... Вот когда я подумал, как обидно погибать после объявления мира на земле. Вот так, почти незаметно, прошла та победная ночь, которой мы ожидали долгих четыре года, или 1418 суток.

По логике повествования я должен был бы подвести итоги, рассказать прежде всего хотя бы о цене победы, но тогда мы ее не знали в численном выражении. Да разве только это? Разве мы могли предполагать, что где-то люди живут иначе, чем жили мы? Уровень моего развития был так низок, что эти проблемы меня занимали мало, вернее, я боялся о них даже поделиться с кем-нибудь.

Боевой путь нашей 38-й стрелковой дивизии окончился встречей Нового, 1945 года в Южной Словакии. Именно там дивизия была выведена из боя и железнодорожными эшелонами отправлена в румынскую столицу Бухарест для несения комендантской службы вместе с еще четырьмя такими дивизиями, а точнее, для помощи прихода к власти народно-демократического правительства Петру Гроза. Там и встретили мои однополчане долгожданный День Победы. По случаю такого события некоторые  командиры частей решили запечатлеть свои лики и образы бойцов в фотоателье. Особенно хорошо понимал необходимость этого командир 29-го полка подполковник Исаев, запечатлев в групповых снимках почти всех офицеров, а отдельный батальон связи — даже всех связисток. Как это важно сейчас для истории!

А мы в Австрии утром продолжили марш в северо-западном направлении. Но это был не марш по-пехотному, а движение на грузовиках под тентом. Проехали живописный город Креме. В небольшом городке Цветль остановились на ночлег. Нашему отделению выделили двухэтажный особнячок, где мы провели ночь. Хозяева, видимо, бежали на Запад, оставив все в комнатах в полнейшем порядке. Рано утром до начала движения мы решили приготовить себе завтрак и спустились в полуподвальное помещение кухни-столовой. Не было никакой прислуги, и наш Алексей начал искать провизию в кладовых. Нашел банку тушенки и огромный запас всевозможных законсервированных овощей и фруктов в банках из стекла с крышками тоже из стекла. В них было варенье, джемы, повидло, салаты. Все надежно закупорено через резиновую прокладку, но открыть их мы никак не могли и не находили приспособлений. Как говорилось в русской поговорке: «Близок локоть, да не укусишь». Пробовали лезвием ножа, но стекло крошилось. Я случайно увидел в резиновой прокладке выступ в виде язычка, ухватившись за него, потянул, и крышка с хлопком отскочила, так как воздух попал внутрь банки. Просто, надежно и многократно можно использовать. Но у нас в стране в то время все эти продукты продавались из бочек. О стеклянной таре мы тогда и еще много лет позднее не мечтали. Как совсем недавно узнали, что вместо тяжелого и хрупкого стекла Запад давно уже применяет мягкие пластики в баночном и бутылочном производстве. Еще десяток лет назад, во время армянского землетрясения туда шла большая гуманитарная помощь, и все мы видели, как из иностранных самолетов выгружались компактные коробки с медикаментами, продовольствием и товарами. И только из нашей страны и Монголии выгружали деревянные ящики, которые сами весили во много раз больше, чем тот груз, который был вложен в них. Неужели на это не обратили внимания тогдашние наши руководители?  

Сколько же нужно времени, чтобы мы могли это понять и внедрить у себя?

Почти весь день мы ехали плохими лесными дорогами, часто делая остановки, на которых выходили из машин и на обочинах обнаруживали много стрелкового вооружения, чаще всего в разобранном виде. Были оставлены и вещи самого разнообразного предназначения. Я поднял пять пар хорошей кожаной подметки да солдатскую флягу. Проехали мы городок Вейтра и оказались на территории Чехословакии. К вечеру расположились в городке под тогдашним наименованием Ньем Бенешов, названном, скорее всего, в честь последнего буржуазного президента Бенеша. Это был маленький городишко с кирхой в центре на площади, с гостиницей, рестораном и кинотеатром. Жителей из центра отселили, и мы заняли дома под отделы штаба. Нашему отделению выделили двухэтажный домик, в котором внизу ранее был магазин радиоаппаратуры. Молодая хозяйка с грудным ребенком ночами приходила навещать свое жилье и оставалась до утра с чертежником «Алексом». Наверху проживал я с офицером связи от одного из корпусов, капитаном Блохой. Он часто бывал в отъездах, и я практически один находился в своей комнате.

Однажды услышал легкий стук в дверь. Открыв ее, я увидел цивильного мужчину, который много раз повторил по-русски с акцентом извинения. Потом он попросил разрешения взять «пару белья», так как является хозяином этой спальни. Я разрешил ему войти, и он заглянул в платяной шкаф. Покопавшись там, он вынул зонт, поблагодарил меня, собираясь выйти. Но, увидев на столе открытую пачку сигарет в сто штук, он долго не мог оторвать свой взгляд от нее. Я понял, что он давно не курил и предложил ему закурить. Он с благодарностью взял, я дал ему зажигалку и разрешил сесть, так как меня интересовало, откуда он знает русский язык. Он объяснил, что изучал его на курсах военных переводчиков, но в России ему воевать не пришлось. «Плохо вас учили, так как то, что вы взяли, по-русски называется зонт, а не пара белья». Он искренне извинился. Оказалось, что он был владельцем этой квартиры. С женой они были в разводе, и он показал ее снимок в рамке на стене. Я сказал, что дама симпатичная, и он тут же предложил привести ее и познакомить. Но я не поддержал  его предложение, тогда он вызвался сделать приборку помещения. Я отказал ему и в этом, пообещав навести порядок, ибо до нас здесь побывали солдаты. На прощание я отсыпал ему с полсотни сигарет и он много раз благодарил меня за такую щедрость.

Алексей теперь занимался любовью со своей молодой хозяйкой. Днями она не выходила на улицу. Кормил ее Алексей с кухни, принося еду в котелке. Мария просила, чтобы он взял ее с собой в Харьков, Алексей, естественно, соглашался, а она обещала ему подарить маленького «рус», намекая на зачатие от него. Однажды Алексей поднялся ко мне и попросил спуститься к ним, так как Мария припрятала радиолу «Телефункен». Приемники требовалось сдавать коменданту, а она не сдала и хотела передать нам без наказания. Я впервые видел эту молодую немку с полугодовалым ребенком на руках. У стены стояла ее младшая сестра лет 16–17-ти. Старшая сестра предлагала через Алексея ее мне в сожительницы. Для нас это было дико и неправдоподобно. Я ушел, оставив даже радио. Приемник взял начальник отдела, так как имел свою машину «Додж 3/4» со всякими другими трофеями. Спустя несколько часов после встречи я увидел и сестру Марии, сидящую за выпивкой на коленях у одного из офицеров связи.

Ежедневно вечерами нам показывали американские кинофильмы, иногда выступал армейский ансамбль песни и пляски. Офицеры от наступившего безделья слонялись по городку, пили австрийское вино и местное чешское пиво. Из оперативных сводок от штабов корпусов узнали о том, что начались контакты наших командиров дивизий и командиров корпусов с нашими союзниками, располагавшимися на противоположной стороне демаркационной линии. Это было ново и неожиданно. Начались визиты вежливости. Заканчивались они банкетами и награждениями наших руководящих генералов и офицеров боевыми орденами США и Великобритании.

А у меня начинался день с того, что я перечитывал боевые донесения корпусов, оперативные сводки штабов, разведывательные сводки и оперативные распоряжения штаба армии корпусам на день боя, которые собственноручно писал каллиграфическим почерком сам командарм, давая расписаться внизу начальнику штаба генерал-майору  Бирману. Для меня это было невероятным! Я тогда не знал, что генерал-лейтенант Петрушевкий еще до войны окончил Академию имени М. В. Фрунзе и Академию ГШ. Видимо, это был единственный командарм, практически не нуждавшийся в начальнике штаба, и он смог бы сделать блестящую карьеру и в Генеральном штабе.

В боевых донесениях из корпусов сообщалось о встречах с союзным командованием на их территории, о состоявшихся банкетах и о награждении американскими орденами наших военачальников и офицеров штабов. Запрашивались указания на ответные визиты и награждения, но командарм не имел в этом вопросе ни власти, ни указаний свыше. Делались срочные запросы во фронт и Генеральный штаб. Наконец из Москвы последовало разрешение ответного награждения, но не было указано, какими орденами и в каком объеме. Снова депеши и запросы. Наконец было разъяснено, что можно награждать равных себе по должности в объеме предоставленных прав нашими указами. Сама церемония вручения орденов у нас отличалась от принятой у них, так же, как и способ их крепления. Смеху было... Тем более что производилось это после банкета в «подогретом» состоянии и награждавших, и награждаемых.

Американцы имели в запасе шпагу, концом которой награждающий касался одного, а потом другого плеча награждаемого, после чего кавалерские знаки прикалывались на грудь на ленточке с помощью шпильки, а знаки рыцарского достоинства надевались на более широкой ленте на шею. Первые степени кавалеров Большого креста надевались через плечо на широкой орденской ленте и крепилась дополнительно звезда.

Мне довелось быть участником банкета в нашем штабе, где командующий армией принимал представителей американского командования. Они были построены и представлены через переводчика, а наш командующий вручал ордена в коробочке и пожимал награжденному офицеру руку. А до этого в корпусах и армиях наши кадровики сочиняли через переводчиков представления на их офицеров и даже выдавали временные удостоверения по нашим правилам. Когда наломали множество дров в этом вопросе, то получили из Москвы категорический запрет  на какие-либо оформления наградных материалов и на выдачу временных наградных документов, «Передавать из рук в руки награду» — так гласили последние указания, хотя и наш орден Красного Знамени мог быть приколот на грудь. Самым смешным и непонятным осталось ответное слово награжденного после получения иностранной награды. У нас было принято отвечать на всякие поздравления фразой: «Служу Советскому Союзу!». Так, примерно, добрая половина награжденных и отвечала за чужие ордена, совершенно не понимая сути ответа при получении иностранной награды. Один начальник артиллерии корпуса, служака еще царской армии, ответил: «Рад стараться и охота есть служить». Кто были умнее, отвечали: «Благодарю за оказанную честь». А мой приятель капитан Аркадий Исаев, помощник начальника разведки 64-го стрелкового корпуса на поздравления в честь полученной им Бронзовой Звезды США ответил на английском языке: «Служу делу объединенных наций». Американский комкор в восторге даже потряс его за плечи за знание английского и модный в те годы ответ. Он даже хотел повысить статут ордена на знак «Легион Почета», но его уже не оказалось в запасе, так как Аркадий был последним награждаемым. После окончания церемонии к нему ринулись журналисты, наши политработники и особисты с вопросом: «Что ты ему сказал?». И мой друг вынужден был повторить и перевести ту фразу, которую он специально выучил к этому случаю, так как хорошо знал только немецкий.

Расскажу, как проходил банкет в нашем штабе армии, на который были приглашены и многие офицеры ведущих отделов. Закуски в последний раз подавались на фарфоре и серебре. Наливали только французское шампанское. Все это было из трофейных запасов и на следующий день исчезло из обращения в столовых в грузовики с трофеями руководящих военачальников. Были тосты и много выпивки. Моим соседом за столом оказался американский майор, который жестами предлагал мне обмен одного из своих орденов на один из моих орденов Отечественной войны. Я не соглашался, он что-то набавлял в придачу, чуть ли не «джип». Я отвернул гвардейский знак и подарил ему безвозмездно, тогда он снял свои наручные часы и подарил мне. Это было последнее веселье в штабе нашей армии.  

Американцы уезжали на своих «джипах», которые мы именовали «виллисами». На улице стоял самый маленький немецкий легковой автомобиль, по образцу которого мы начали делать первую нашу малолитражку «Москвич-401». Видимо, он был с пустым баком. Человек пять уселись в него, сзади нас подтолкнули к спуску, ведущему к горной речке, и мы поехали под гору на спуске и без тормозов. Чудом не разбились. Вылезли и вышли на недавно наведенный деревянный низководный мостик. Опершись на перила, мы заметили, что на дне ручья огромное количество трофейных карабинов, автоматов, пулеметов и даже пистолетов. Многие были с вынутыми затворами, но некоторые даже с заряженными магазинами.

Нашлись энтузиасты, которые в трусах залезли в холодную воду и начали выбрасывать все это из бурной речки на берег и мостик. Мы оружие осматривали и даже салютовали из него вверх. Мне попался не виданный за всю войну автомат с совершенно новым прикладом. Я отнял магазин и вытолкнул из него пару патронов. На вид они были похожи на их винтовочный патрон, но меньше его и больше автоматного (пистолетного). И тут я вспомнил уроки по огневой подготовке на курсах «Выстрел», где преподаватель-огневик напоминал нам о тенденции создания так называемого «свободноплавающего», то есть единого патрона, который мог бы подходить к пулемету, карабину и автомату. Конечно, этот патрон был с кольцевой выточкой для зацепа выбрасывателя, вместо фланца на донышке, как это было во всех наших винтовочных патронах. Я сделал небольшую очередь и отдал автомат одному офицеру из отдела артиллерийского вооружения.

Позже, уже в начале пятидесятых годов, когда в нашу 261-ю стрелковую дивизию в городе Ленинакане начали поступать новые автоматы Калашникова, они были здорово похожи на тот экземпляр, который я не только держал в руках, но и сделал несколько выстрелов. Только наши патроны имели бронзовый цвет, а те, немецкие, вроде оцинкованного кровельного железа. За долгие годы службы и уже пенсионером я следил за военной литературой и прессой  в надежде встретить разъяснения по этому вопросу, но так и не нашел их, пока Калашников не превратился из старшего сержанта в генерал-майора инженерно-технической службы. В одном из репортажей корреспондент задал ему вопрос о сходстве последнего немецкого автомата с его аналогом, на что он ответил утвердительно насчет внешнего вида, об остальном же умолчал[5].

Настало время «сматывать удочки» из покоренной Европы. Наша армия подлежала выводу на Родину, а 64-й корпус генерал-майора Шкодуновича готовился к переброске по железной дороге на Восток, где должна была начаться новая война, теперь уже с японцами. Но перед этим наш начальник отделения объявил, что написал на нас обоих аттестации. Вот ее содержание, которое я выписал из личного дела совсем недавно:

«Капитан Лебединцев А.З. занимаемой должности соответствует. Обладает достаточной силой воли. Настойчив в своих требованиях к службе. Инициативный и исполнительный штабной офицер. Дисциплинирован. В обществе вести себя умеет. Тактичен в обращении. Пользуется авторитетом среди офицеров. Аккуратен, настойчив и решителен. Трудолюбив и усидчив. В оперативно-тактических вопросах оценку обстановки, боевых действий и выводы по ним делает правильно. Свои функциональные обязанности знает. Добросовестно выполняет задания. Штабную работу в объеме полка знает хорошо. В строевом отношении подтянут хорошо. Опрятен, здоров. Много работает над повышением своих знаний. Выводы, должности  помощника начальника отделения по изучению и использованию опыта войны соответствует. Может быть назначен на самостоятельную должность начальника штаба стрелкового полка. Подпись: начальник оперативного отдела штаба 46-й армии полковник Гавриш 8 июня 1945 года. «Согласен». Начальник штаба армии генерал-майор Бирман. «Не имеет опыта работы в штабе армии. Использовать командиром батальона или начальником штаба полка». Командующий армией генерал-лейтенант Петрушевский. Член Военного Совета генерал-майор Коновалов. 14.6.1945 г.»

Несмотря на краткие фразы и минимальный срок службы на этой должности мой начальник сумел отметить мои черты характера, правильно подметить задатки. Я доволен этой аттестацией даже сейчас, спустя 52 года, когда впервые прочитал ее на исходе двадцатого столетия.

Накануне отъезда капитан Блоха предложил мне побывать на одном трофейном складе, для чего наш начальник отдела выделил нам американский автомобиль марки «Додж 5». По дороге Блоха рассказал мне, что часто опекает нашего шефа, добывая ему разные трофеи.

Прибыли мы в небольшой поселок, где у немцев были склады вещевого имущества летного состава и подвал с вином. Знакомого Блохе майора (коменданта) на месте не оказалось, и нами занялся его заместитель, капитан. Он пригласил нас в столовую на обед с вином. Подавали две девчушки-немки, довольно привлекательные, учтивые и, казалось, на все готовые. Но нам необходимо было отобрать нужные вещи и налить в бочонок вина. В большом ангаре кучами лежали поношенные летные унты, комбинезоны, куртки, перчатки, какие-то ткани, даже женские чулки. Я снял сапоги и принялся примерять унты с мехом внутри, взял пачку чулок, несколько кожаных перчаток. Положил в сумку и отнес в машину. Блоха носил мешками. Потом сняли бочонок и залили в него вина. И тут появился майор. Он поднял крик: почему берем вино, не прошедшее анализы, сбросил с машины бочонок, и вино вылилось. Еле смог успокоить его Блоха. Наполнили из другой, прошедшей анализы бочки. С тем мы и вернулись. Утром я разобрался, что три перчатки правых пятипалых, а на левую руку четыре трехпалых. За мои унты капитан из  нашего отдела предложил новые мадьярские генеральские сапоги. Я, не меряя, согласился. Но выяснилось, что голенища «бутылками» настолько длинны, что я не мог просунуть ногу до подошвы, так как мешало колено. Долго я возил их, пока в 1948 году не перешил их сапожник-грузин моей супруге. Крепкие были сапоги. Их несколько лет еще донашивала в деревне моя сестра. Вот и все мои трофеи. Прихватил только одну пуховую перину, и она и поныне иногда выручает до включения отопления.

В один из вечеров мы тихо погрузили все штабное имущество в готовности выехать с рассветом. Корпуса нашей армии совершали пешие марши обратно по дорогам, которыми недавно проходили с боями, а штабы перемещались «подскоками» от одного до другого крупного города. Первым таким городом оказалась Братислава. Выезжали мы с рассветом, и тут я обнаружил, что нет Алексея-чертежника. Стучусь в комнату Марии, он мигом одевается, подхватывает вещмешок, шинель и бежит к машине, в которой уже запущен двигатель. И тут в нижней рубашке с ребенком на руках бежит его Мария, чтобы ехать с ним в Харьков. Но машина трогается, и она со слезами возвращается. Перед этим она клала ладонь Алекса на свой живот и говорила, что там растет «маленький рус». Сколько их было оставлено, «для улучшения арийской породы», таких «нежданчиков» на немецкой, венгерской, румынской и польской землях, только одному богу известно. Недавно в «Новой газете» в статье «Правда 41-го» было указано, что немцы на наших оккупированных землях оставили около трех миллионов младенцев арийской крови, а мы оставили после себя только 300 тысяч. И в этом отстали! Наверное, из-за таких, как я, считавших, что секс без любви недопустим.

Мы едем штабной колонной по хорошим асфальтированным дорогам, но мосты через овраги в ходе боев были взорваны, и вместо бетонных саперы рядом делали деревянные. Сзади нас едет машина с металлическими ящиками секретной части нашего отдела и личными вещами офицеров. Сверху на них сидит часовой и военнослужащая машинистка отдела. Над всем кузовом на дугах тент. За рулем шофер-солдат, а рядом с ним начальник секретной части старший лейтенант, приложившийся в дороге к  австрийскому вину. Он приказывает шоферу обогнать нашу машину, тот делает обгон, впереди сразу взорванный бетонный мост через глубокую промоину, а слева от него наведен деревянный мост. Шофер на спуске к мосту не успевает вывернуть руль, сбивает столбик с указателем «Объезд», и машина в свободном падении летит вниз на арматуру взорванного моста и врезается двигателем в обломки бетона. Наша машина благополучно переезжает и делает остановку на обочине, а мы бежим и находим тропинку спуска к дну оврага. Седоки в кабине прижаты деформированной кабиной, лица их в крови от ранений битым стеклом. Я отрываю от кузова балку жесткого буксира, ею расширяем кабину, чтобы извлечь пострадавших. У них переломов нет, и они поднимаются наверх. Кузов оторвался от рамы автомобиля и переброшен вперед кабины . Теперь дном является тент с дугами, сверху железные ящики с документами, под ними веши, а на самом низу пищат машинистка и часовой. Выбрасываем ящики, чемоданы и мешки. Под моими ногами писк усиливается. Оказывается, я ступаю сапогами по «мягким местам» машинистки, так как ее юбка одинакового цвета с вещмешками. Она поднимается, ощупывает себя, и ее лицо расплывается в улыбке. Солдат стонет, жалуется на грудь, так как на нем лежали два металлических ящика. Позже у него нашли перелом трех ребер. Проезжает через мост машина «Опель-адмирал», в которой едет командарм. Он делает остановку и спрашивает: «Кто был старшим машины?» Начальник секретной части делает шаг вперед и называет себя. Командарм спрашивает: «Жертвы есть?». Мы отвечаем, что обошлось без жертв. Генерал-лейтенант дает пощечину старшему лейтенанту, садится в машину и едет дальше.

Так как наша машина была наполовину пустой, то мы переносим все имущество в наш кузов и едем до места назначения в Братиславу. Штабу армии был отведен район в самой высокой части города, где располагалась старая крепость и отстроен современный, по нашему понятию; дачный участок с двухэтажными коттеджами. Мой приятель, капитан Блоха, всегда выезжает раньше в качестве квартирьера оперативного отдела и занимает лучшие строения. Для нас он выбрал новый двухэтажный домик с цветочной  клумбой у входа. Хозяйка его, чешка Марта, принимает нас сдержанно. Предлагает умыться, потом угощает эрзац-кофе. Блоха принес канистру с хорошим вином, колбасу и сыр, полученные нами в качестве дополнительного офицерского пайка. Марта становится разговорчивее. Я спрашиваю: «Где муж?» Она отвечает, что всю войну работал на авиационном заводе электриком, а сейчас призван в армию. Я недоумеваю: как это электрик смог построить такой дом, да еще в годы войны? Мне непонятно... Да, на Украине, в Белоруссии и в России горели, взрывались, рушились дома и целые города, а где-то строились, работали как в мирные годы. Нам это было непонятно и непостижимо.

Обедать пошли в нашу штабную столовую. При выходе мне незаметно сунула в карман ученическую тетрадь вторая землячка с Кубани — машинистка из разведывательного отдела по имени Анна. Она давно отпускала в мой адрес комплименты, задень несколько раз меняла платья, демонстрируя свои трофейные наряды. Вернувшись в нашу комнату, мы приступили к чтению ее послания. Почерк был разборчив. В письме она излагала все свои добропорядочные качества и предлагала любовь до гроба. Блоха ржал, как жеребец. Письмо осталось без ответа. На следующий день было торжественное прохождение наших войск мимо трибуны под звуки маршей сводных дивизионных оркестров. Наши бойцы гордо били своими ботинками с обмотками по брусчатке площади, высоко держа голову и позвякивая в основном бронзовыми медалями. Летнее обмундирование было хоть и вылинявшее, хоть и штопаное, но накануне выстиранное в Дунае. Вещмешки везли на повозках окружными дорогами. За матушкой-пехотой на прицепе у «студебекеров» тянулись пушки самых разных калибров и проходили машины с понтонами. Местные жители вручали букеты цветов нашим воинам, а во время прохождения бросали их под ноги матушке-пехоте. Восторг выражался искренне. На трибунах вместе с нашими генералами стояли и представители местных органов власти. Здесь я стоял впереди трибуны и радовался вместе со всеми нашей Победе и тому, что смог дожить до нее, пройдя несколько командных и штабных ступеней воинских должностей, соответствовавших моему званию. Я не предполагал о скорой перемене в моей службе...  

Следующим пунктом остановки штаба армии был венгерский город Комарно. Мой друг Блоха встретил меня и разместил в небольшом домике в отдельной комнате у мадьяра. Хозяин дома был в российском плену еще в Первую мировую войну и привез на Дунай русскую Матрену, которая к тому времени уже в Бозе почила. Их великовозрастная дочь неплохо говорила по-русски и была рада, что поставили на постой одного офицера, а не отделение солдат. Она указала мне на широкую кровать. В комнате был радиоприемник, я включил его на московскую волну и узнал, что в столице нашей Родины состоится в этот день Парад Победы.

Блоха со смущением объявил мне, что, к великому сожалению, ему приказано быть при нашем начальнике, где он и расположился. Завтрак в нашей столовой был готов. После завтрака мы решили пойти на Дунай покупаться в его голубых волнах. Было жарко, и мы провели там весь день с перерывом на обед. У меня сохранился даже маленький снимок того проведенного дня.

После ужина я возвратился в знакомый домик. На пороге меня встретила дочь хозяина и с большим смущением заявила, что после моего ухода в эту же комнату другой майор подселил еще и русскую «леди», хотя она предупреждала и даже показывала мои вещи. Но они ответили, что так надо им обоим.

Я смутился. И вдруг слышу возглас Анны, которая уже была в постели и ждала меня с «распростертыми объятиями» в прямом смысле. Я зашел и молча вынес свой чемодан и мешок с постелью. Землячка заревела, пообещала сама уйти и принялась хватать одежду, чтобы одеться. Но у меня уже выхватила чемодан соседка-мадьярка и приглашала во флигель в том же дворе. Я последовал за ней, и она указала мне постель в отдельной комнатке. А для снятия неприятного инцидента она сыграла бравурный марш на пианино.

На следующий день вечером я пригласил на новое место Блоху. Проходя мимо окон вчерашней моей комнаты, мы услышали и увидели, как Анна распивала вино и пела песни с одним из майоров нашего штаба, решившим разделить с казачкой широкую постель.

На следующий день перед самым выездом на третью точку нашего нового размещения штаба в румынском центре  Трансильвании городе Клуж работники отдела кадров армии вручили мне предписание о назначении начальником штаба 1-го стрелкового полка 99-й стрелковой дивизии, входившей в состав 64-го стрелкового корпуса под командованием генерал-майора Шкодуновича. Штаб корпуса должен был разместиться в другом месте, а штаб дивизии — на окраине Клужа. Я представился командиру дивизии полковнику Дерзияну и начальнику штаба дивизии подполковнику Гурджи. Дивизия готовилась к торжественному прохождению по братиславскому сценарию. Меня направили в полк, предварительно позвонив его командиру подполковнику Макалю. Командира я застал на опушке леса, где играли команды первого и артиллерийского полков в футбол. Макаль сидел за своими воротами и за каждый взятый мяч набавлял писарю, игравшему вратарем, по сто граммов «горилки», так как он сам и вратарь были украинцами. Фамилия писаря была Непейпиво.

После выигранного матча я представился командиру. Он ответил, чтобы я вступал в свои обязанности, и представил офицеров штаба, присутствовавших на футболе. ПНШ-1 капитан Лебедев, исполнявший обязанности начальника штаба полка, сказал, что мой предшественник майор убыл в госпиталь с «модной» болячкой, которую он прихватил, чтобы избавиться от такого командира, как Макаль, и это навело меня на очень грустные размышления. В штабе я познакомился с майором и капитаном, которые проходили стажировку после окончания первого курса Академии имени М. В. Фрунзе: первый на должности начальника штаба, а капитан на должности первого ПНШ. Фамилию майора я уже не помню, а капитан был Голиков, то ли сын, то ли племянник известного генерал-полковника. Позднее я слышал, что он дотянул до генеральского чина.

Я не стану рассказывать подробности прощального парада в Клуже, ибо он прошел по одному сценарию с братиславским. Теперь я шел впереди полкового знамени, а мое место в строю занимал майор-стажер. Румыны прощались с нами так же тепло и не жалели ни цветов, ни улыбок. Тут же была объявлена погрузка в эшелоны. Полк должен был перевозиться в двух эшелонах со всеми людьми, лошадьми, вооружением и обозами. Погрузка проходила в городе Плоешти, куда уже была подведена широкая российская  колея. Первым эшелоном в нашем корпусе был наш первый батальон и все штабные подразделения с артиллерийскими батареями. Начальником эшелона считался командир полка. Наш эшелон возглавлял заместитель командира полка полковник Виноградов, пониженный с должности командира дивизии. До войны он был начальником военного училища, на Кавказе в боях командовал стрелковой дивизией, но, доведенный до отчаяния, запил и был назначен с большим понижением, которое ускорило его окончательное падение.