Тетка равнодушно кивает и уходит… Зачем она спрашивала? Зачем?.. С каждой минутой – все абсурднее, все невозможнее. Где я? Что теперь? Моя жизнь сломана? Вот так легко и просто – раз, и сломана? У меня больше нет моей жизни?.. Черные руки, серые стены, грязный матрас, дверь, закрытая на два оборота, сортирный уголок за низкой загородкой. Мне очень нужно туда. Но нет сил встать и сделать три шага. Сижу и трясусь – жалкая, униженная, великая и ужасная Ника, до смерти перепуганная каким-то жлобьем.

14 апреля. Великий вторник

Вероника

Всю ночь думаю про Марию и Алешу. И всю ночь – ноющая, тянущая боль. Тяжелый, горячий булыжник в солнечном сплетении. Такая боль бывает у меня после моих подключений. Иногда проходит за несколько минут, а иногда не отпускает часами. И она – уже не столько физическая, сколько душевная, и больше похожа на отчаяние – что могу вместить в себя так мало боли…

Под утро засыпаю, и начинает сниться невероятная чушь, будто я – профессорша, и читаю лекцию в огромной аудитории психфака на Моховой, и говорю такое:

– Основная функция солнечного сплетения – сплетение человека с Солнцем. Но этот орган также отвечает за сплетение человека с человеком. Такое сплетение возможно, если один человек испытывает к другому теплые чувства, подобные чувствам Солнца, испытываемым им к человеку…

Сама понимаю, что несу дикий бред. Да еще длинное слово «испытываемым» дается мне только с третьей попытки. Чтобы совсем не опозориться, заканчиваю лекцию:

– Есть вопросы?

В задних рядах встает девушка. Узнаю в ней крашеную блондинку Илону из нашего хосписа, но делаю вид, что мы не знакомы.

– У вас вопрос?

– Ага, – говорит Илона, – вопрос. Вероника Юрьевна, а почему вы без обуви?

Смотрю на свои ноги и вижу грязные-прегрязные махровые носки. Теперь я готова провалиться от стыда и одновременно лопнуть от злости. Кричу этой дуре Илоне:

– Это к делу не относится!

Но мой голос тонет в наглом хохоте аудитории…



– Московское время шесть часов, – гремит откуда-то с неба. – Вы слушаете «Радио России». В эфире новости…

Потом – хрип, и другой голос – злой, рычащий:

– По и-вэ-эс объявляется подъем. Встать и заправить койки. Проверка через десять минут.

Опять хрип – и тишина…

Открываю глаза, пытаюсь пошевелиться. Одеяло спеленало меня, как смирительная рубашка. И как это я умудрилась так упаковаться? Ночью меня отчаянно знобило, и я все куталась, куталась, пытаясь согреться, и все пялилась на негаснущую лампу надо мной – отвратительно желтую, излучающую в смертельных дозах тревогу и одиночество. Роба на мне мокрая – значит, жар прошел и сразу прошиб пот.

Сажусь на койке, опираюсь плечом о стену. Не хочу думать про вчерашний день, про страх и унижение. Но помимо воли прокручиваю в голове все случившееся. И начинаю понимать чудовищную вещь. Зорин не подставлял меня, не подменял анализы, не подделывал записи учета препаратов. Всё гораздо хуже. Он просто заплатил за мое уничтожение. Или, как теперь говорят, «заказал меня ментам». Потому-то им было плевать на мои анализы, на провизорские журналы. Они и не собирались возиться со всей этой мурой. Отработали обычную схему, подбросив мне наркоту, и всё. Интересно, сколько стоит вот так уничтожить человека?.. Хотя нет, не интересно. Разве в деньгах тут дело!..

Ночью, в полубреду, я думала: вот если бы у меня в руке был пистолет, а Зорин стоял бы передо мной – смогла бы я выстрелить ему в башку? Это решение казалось мучительно-важным, будто речь шла не о моей лихорадочной фантазии, а о реальном жестоком выборе. И вот даже если бы я собрала всю ненависть, все презрение к этой сволочи, то – нет, все равно не смогла бы. И только когда я вспоминала, что по его милости Мария и Алеша остались без моей помощи, злая судорога скрючивала мой палец на воображаемом курке, и рука с пистолетом становилась самостоятельной и делала выбор за меня, не заботясь о том, как мне будет жить с этим дальше. И даже как будто говорила мне: «Хочешь – потом отрежь меня и выброси, но я все равно высажу этому уроду мозги!»

А вот усатый? Смогла бы я убить его? Вчера точно смогла бы. И даже хладнокровнее, чем Зорина. Потому что он явный, открытый враг и нам никогда не ужиться в одном мире – или я, или он… Опять и опять вонзается мерзкое воспоминание о том, как усатый измывался надо мной – с каким кайфом… И все-таки если предположить невозможное – если бы усатый вдруг согласился меня выслушать. Какие слова могли бы на него подействовать? Сказать ему, что без моей помощи могут умереть люди? И что? Да хоть сто людей умрут, хоть тысяча. Сострадания-то – ноль… Нет, говорить надо о таком, что может перебить немалые деньги, уплаченные Зориным. Что для усатого ценнее? Только одно – он сам. Ладно, тогда надо объяснить ему: вот он думает, что жить в бессовестной стране хорошо. Потому что здесь густо течет бессовестное бабло и опьяняет, как героин, пущенный по венам. И если ты достаточно ловок, сможешь подключиться к этой дурной зараженной системе и кайфовать. Но может случиться так, что тебе понадобятся совестливые, сострадательные люди. Допустим, ты всерьез заболеешь – и сразу узнаешь, что бездушному государству класть с прибором на тебя и твою боль… Испугает усатого такая перспектива? Подтолкнет к мысли, что надо сделать мир совестливее и начать прямо сейчас – с того, чтобы отпустить меня, ни в чем не повинную?.. Ох, ну ты совсем сдурела, Ника? Такие глупости можно списать только на твой жар и лихорадку. Во-первых, усатый элементарно не сможет представить, как ему будет нехорошо. Ведь если сострадания у него – ноль, то воображения – и того меньше. Во-вторых, он железно убежден, что все можно решить баблом – даже купить сострадание. А третье и главное – то, от чего ты боязливо отворачиваешься. Ведь он хочет расправиться с тобой не только из-за денег, а из-за личной ненависти. Именно из-за того, что вам никогда не ужиться в этом мире. И теперь он до смерти рад, что может истребить тебя. Но за что? За что?.. О, тут все ясно. За то, что ты не можешь быть такой, как он. Не можешь, даже если бы захотела. И он видит, чувствует это. Так звери инстинктивно чуют чужака в своей стае и загрызают. Это даже не жестокость, а просто рефлекс на уровне инстинкта самосохранения. Ведь если он оставит тебя в живых, то ты, совестливая тварь, можешь расплодиться или как-то заразить совестью других, и, в конце концов, мир изменится настолько, что он, усатый, не сможет в нем жить, став тем, кто он есть на самом деле, – презренным моральным уродом, никем. А сейчас-то он – король! И, значит, любой совестливый человек несет в себе зародыш его погибели. Ты – его погибель!.. Ну и раз уж тебя сцапали, у них, усатых, есть приятная возможность лично поизмываться над тобой. Они ведь все-таки не волки, чтобы тупо загрызть. Они люди – существа с эмоциональными потребностями… Сто лет назад стая усатых воцарилась в этой стране, оккупировала ее и объявила своей. Сто лет идет зачистка не таких – неусатых. И так – вплоть до нового витка озлобления, когда неусатые соберутся в свою стаю и начнется новая большая грызня… Ох, Ника! Стоило изучать психологию, чтобы сейчас обреченно понять: твои дела плохи! Эти не могут тебя пожалеть, не могут отпустить…

И вот ты не знаешь, как быть с одним усатым. А их – миллионы! И неужели впрямь их ничем не проймешь и нет слов, которые они услышат? Может быть, отец Глеб знает эти слова, он ведь, кажется, умеет убеждать… Ох, да какой там! Догадываюсь, что припасено у отца Глеба для усатого, – древние страшилки про Божий суд и адские муки. Но это еще глупее, чем мои призывы к совести. Уж если усатый не может представить свою печальную участь здесь, в бездушном мире, то как его воображения хватит на какой-то нездешний ад!.. Привести усатого в церковь и показать ему на стене картинку ада с рогатыми хрюшками и большими сковородками? Заставить его замаливать грехи непонятными словами на старославянском? А может, дать ему Данте почитать? Ну не чушь ли! Может, когда-то адские страшилки и действовали на кого-то, но за последние века усатые выстроили против них непробиваемые крепости из презрительного неверия и сидят в этих крепостях – недосягаемые, неуязвимые. Или еще хуже, еще циничнее – швыряют свое грязное, а то и кровавое бабло на строительство церквей. Типа, может быть, там, за гробом, и есть что-то нехорошее, да только нам плевать, мы уже забашляли, и теперь у нас надежная крыша – сам Господь Бог. И, значит, никто не сможет заказать нас рогатым хрюшкам.



Лампа надо мной наконец гаснет. В камере – серый утренний свет. Снаружи слышны голоса, но кто там – не разглядеть, стекла густо замазаны белой краской. А решетка на окне такая частая, что и руку не просунуть – даже мою, худущую. И нет никакой возможности закрыть форточку, из которой немилосердно дует.

Как начать день? Где взять силы? Булыжник тревоги и отчаяния у меня внутри все давит, давит, не дает дышать… Одна надежда – на то, что меня ищут. А Ваня и отец Глеб, наверное, молятся обо мне – как молился отец Глеб тогда, в беседке. И так просто, так по-доброму сказал мне об этом. А я еще и напустилась на него… А Мария?.. Наверняка остались у нее влиятельные друзья, которые помогут вытащить меня отсюда… Вот только до меня ли сейчас отцу Глебу с его простреленной рукой, с его убитыми надеждами? Может быть, и его, и Ваню, и всех наших сейчас самих тащат в кутузку, а из хосписа силой выдворяют детей и родителей… И если все так, то и Марию, конечно, арестовали. Ведь раз уж меня, мелкую блоху, так легко прижали к ногтю, то в тех верхних эшелонах на каждого наверняка припасено по чемодану уголовных дел!.. Но даже не это самое страшное, а то, о чем я и думать боюсь. Если у Алеши начался приступ и отразился на ней так же, как те, первые… Что с ней теперь?.. В правительственной клинике, где ее трижды спасали, есть реанимация со всеми новейшими причиндалами. А что у нас? А у нас вообще нет никакой реанимации и никогда не было. По той простой причине, что мы никогда никого не реанимировали. И всегда позволяли детям умереть, не боролись за них, не спасали… Но почему? Почему? Это было привычно для нас – вот почему! Ведь их к нам для того и привозили – умирать. На то ведь, ч… возьми, и хоспис! Мы были просто провожатыми при них. И разве мы не вздыхали с облегчением, когда умирали самые тяжелые? Разве не говорили тихо, про себя: ну все, отмучился… Выходит, мы такие покорные, безвольные, сложили лапки и – «отмучился»?.. Но нет! Мы не боролись за их жизни не из равнодушия, не от усталости и даже не от бессилия перед неизлечимой болезнью. А потому, что считали, что так милосерднее. Мы отпускали их, как бы склоняясь перед некоей волей, в какой-то момент решавшей, что хватит с них мучений. И считали, что там, куда они уходят, им будет лучше… Лучше? А почему мы так решили?.. Думай, Ника, думай. Это очень важно… Хотя почему важно? Какого ч…! Мне и без того есть о чем подумать! Может, вообще все сложится так, что я никогда и никому больше не буду помогать и никогда не увижу детей – ни больных, ни здоровых. А вот впаяют мне пятнашку, и загнусь где-нибудь в ихнем возрожденном ГУЛАГе. И, загибаясь, буду тупо твердить «за что» да «почему». Это ведь Ванин любимый вопрос – «почему всё так?». И бессмысленнее вопроса, наверное, не бывает! Хотя и отмахнуться от него никак не получается… Но, послушай, ты никогда не ответишь на него, если не поймешь, почему тебе становится легче, когда дети в нашем хосписе умирают. В ответе на этот вопрос – ответы на всё!.. Итак, приходит час, и кто-то решает, что им пора, – кто-то добрый и милосердный… Но признайся себе: ведь просто дело в том, что думать так спокойнее, утешительнее. Так ты защищаешься от бессмысленности мира, от которой становится тошно жить, – вот и всё!.. Но нет! Не так! Уверенность, что он добрый, именно потому так сильна, что лежит вообще вне логики, вне смыслов, вне сомнений. И это утешительное чувство, что, умирая, наши дети не тонут в океане боли, а оказываются где-то там – на другом, счастливом берегу, где он встречает их… Это чувство приходит как бы из ниоткуда. И значит, наверное, приходит оттуда – как добрая весть с того берега…

Ох, Ника, что это с тобой сегодня, с чего ты так раздумалась? Да еще и в полубреду, в лихорадке…



Ды-ды-ды… Ды-ды-ды-ды… Меня опять колотит. Тощее одеяло не греет. Да еще и воняет какой-то едкой химией. Мокрая роба на мне кажется ледяной…

– Эй, у тебя ломка, что ли?..

Оборачиваюсь. На соседней койке кто-то шевелится, из-под одеяла высовывается сонная голова с ежиком темных волос, с серьгой в ноздре… Ух ты! Я и не слышала, что ко мне кого-то подселили, – наверно, уже под утро, когда я крепко уснула…

– Ломка? Нет.

– А чего так трясешься?

– Болею.

– Чем?

– Сама не знаю. Бывает у меня…

– А разукрасил тебя кто? Менты постарались?

– Нет, не менты.

– Ясно.

– Чего тебе ясно? – Я вдруг начинаю злиться.

– Эй, успокойся. Я просто так… – В голосе стриженой соседки слышится испуг. Думает, наверное, что я какая-нибудь агрессивная, психованная.

Стриженая выбирается из-под одеяла, свешивает ноги с кровати, сует их в кроссовки. Вижу, что на ней – затейливо-дырявые джинсы и белая футболка с лицом Иисуса Христа и надписью: «Свободу Чуркину!»

– Я в туалет, – говорит стриженая. – Ты не против?

– А почему я могу быть против? – Мое раздражение сменяется удивлением.

– Так положено спрашивать, потому что вежливо, – рассудительно говорит стриженая. – Я недавно в Лефортове неделю кантовалась, меня научили. Если параша в камере, надо спрашивать: никто не против? А если народу много, обязательно надо спросить: никто не ест?.. Ну, короче, я пошла.

Не надев толком кроссовки, она ковыляет в сортирный уголок, садится там. Из-за низкой загородки мне видна только ее голова.

– Катя, – говорит она.

– Ника, – говорю я в ответ, постепенно привыкая к здешнему дурдому.

Прикидываю, сколько времени. Полчаса назад радио прохрипело, что к нам придут с проверкой. Значит, нужно вставать, заправлять постель?

Спрашиваю об этом Катю, покидающую отхожее место.

– А фиг их знает, – морщится она. – Может, и придут. Да только что они нам сделают? Это ж ИВС, в карцер не имеют права… Может, вообще про нас забудут и даже хавать не принесут. Я так попала один раз – два дня без жрачки… Думаешь, я понтуюсь, – говорит она, перехватив мой скептический взгляд, – типа, я такая крутая зэчка… Не, я не понтуюсь. Меня правда заметали уже пять раз. Этот – шестой. Но тут я еще не бывала. – Она мрачнеет, поджимает губы. – А раз приволокли сюда, значит, будут наркоту шить. По ходу, всё серьезно. Достала я их…

– Чем достала? – спрашиваю я.

– Свечусь много – в пикетах, на митингах. Либерастка, по их понятиям. Я из группы «Нет». Может, слыхала?

– Не слыхала. – Я плотнее кутаюсь в одеяло, меня продолжает трясти.

Катя берет одеяло со своей койки и набрасывает поверх моего:

– Вот, грейся.

– Спасибо. А тебе не холодно, что ли?

– Не, – мотает она головой, – нормально.

На ее шее из-под футболки до самого уха змеится черная татуировка – колючая проволока.

– А в этот раз тебя за что замели? – спрашиваю я.

– Да вот же, за него, – она тычет пальцем в Христа на своей футболке. – За Чуркина.

– А кто это – Чуркин?

– А ты не знаешь? – удивляется она. – Весь интернет гудит!..

Я отрицательно качаю головой.

– Ну, Чуркин, Миша, художник. Хайповый персонаж. Как две капли Иисус Христос. – Катя расправляет на себе футболку, чтобы я лучше могла разглядеть лик Миши Чуркина. – Он хотел зайти в XXC, а его не пустили, а когда он стал права качать, отметелили и свинтили…

– А что такое XXC? – спрашиваю я.

– Ну, ты с Марса? – опять изумляется Катя. – Храм Христа Спасителя, напротив музея, не знаешь, что ли?.. Ну вот, а теперь его судят, Чуркина. Сами, блин, не знают за что. Какое-то «разжигание» ему шьют. А мы в пикетах стояли возле суда. Два дня нас не трогали, а вчера начали винтить. В автозаке футболки, суки, хотели у нас отобрать, а я без лифчика, и куртку с меня содрали, когда винтили. Я орать стала. Ну они у парней футболки отобрали, а мне вот оставили. А парень мой, Гошка, стал им кричать, чтоб они эти футболки у себя в ментовке повесили вместо портретов Б. Б. Так они ему еще и по почкам прошлись…

– Да, Катя, – говорю я, – интересно ты живешь. И вообще, все там у вас интересно…

– Ну, ё! Ты точно с Марса!..

Она садится на свою койку, облокачивается о стену, кладет одну ладонь на другую и начинает быстро-быстро шевелить большими пальцами.

– Катя! – Я не верю глазам. – У тебя что, телефон не отобрали?!

– Не, – усмехается она и показывает пустые руки, – отобрали, конечно. Это я так… Сама для себя… Как будто Гошке пишу…



Пытаюсь вспомнить, когда ела в последний раз. Вроде позавчера Ванечка приносил какие-то пирожки, я один съела. И Мария один. А потом мы радостно смотрели, как Алеша уплетает два оставшихся пирожка… Эндорфинная ремиссия… А у меня, похоже, эндорфинное голодание – опять лезут мрачные мысли, опять засасывает одиночество… Если реально смотреть на вещи – на что мне надеяться? На кого?..

Ложусь на койку, сворачиваюсь клубком, наконец-то согреваюсь под двумя одеялами, и засыпаю – слава богу, без снов…

17 марта 130 года. Семь дней до игр

Кирион

Масло плохое – светильники едва горят и чадят такой жирной копотью, что низкие потолки подземелья покрываются сажей. А если встать во весь рост, сажа начинает оседать и на волосах… Два десятка грязных, изможденных людей сгрудились в углу каземата – подальше от спящих детей, до чьих ушей не должен дойти этот разговор.

Кажется, еще никогда в подземелье так не сгущалась духота. И не только потому, что за стенами претории в самом разгаре весна и с каждым днем, с каждой ночью становится все жарче. Сейчас людям стало трудно дышать от услышанной ими страшной новости. Только что Кирион рассказал им о скором приезде цезаря, о строящейся арене, о львах, которых привезут из-за моря, и о том, зачем их доставят в Олимпос.

Несколько минут все сидят молча. Только тихонько, дрожащими всхлипами плачет Кларисса – самая молодая из женщин, мать близнецов Кастора и Поллукса.

Первым подает голос ее муж, великан Власий:

– Братья и сестры, что же мы молчим? Восславим Господа за ту милость, которую он посылает нам, – за милость пострадать за Него и тем удостоиться Царства Небесного!..

Власий воздевает руки и ждет, что к его восторгу присоединятся другие. Но все подавленно молчат.

– Брат Кирион, – восклицает Власий. – А ты почему безмолвствуешь?.. Господь дал нам целых семь дней, чтобы славить Его и просить о даровании нам крепости духа, когда пойдем на уготованную нам голгофу и поразим язычников твердостью нашей веры…

– Я задушу его, – вдруг доносится из темноты женский голос. – Задушу моего сына во сне в последнюю ночь.

Кирион узнает голос Иларии, матери десятилетнего Зенона.

– Что такое ты говоришь, сестра? – Власий поворачивается на голос Иларии. – Разве ты не хочешь увидеть своего сына в Небесном Царстве?

– Я задушу его, – тихо и упрямо повторяет Илария. – Я не поведу его на арену, не увижу его ужаса, не услышу, как он кричит, раздираемый зверями.

– Не поведешь его на арену? – сурово вопрошает Власий. – Задушишь его? Значит, своими руками столкнешь его в геенну. Этого ты хочешь?

– Я не видела геенну. – Илария встает и подходит к Власию. – Но я видела, как львы раздирают человека. В большом каменном цирке в Эфесе, где казнили разбойника. Это плохая смерть, Власий. И не надо пугать меня. Страшней этой смерти ты все равно не придумаешь…

– Где твое мужество, сестра? – Власий тоже встает, согнувшись под низким сводом. – И где твой разум? Осуждение Господне на вечные муки – страшнее любой казни!..

– А за что? – злым шепотом спрашивает Илария. – За что Господь осудит моего мальчика, которого я задушу во сне? Пусть тогда судит меня, раз Ему непременно надо бросить кого-то в геенну…

Люди, сидящие в полутьме, начинают глухо роптать, то ли осуждая Иларию, то ли поддерживая ее. Но ропот сразу стихает, когда раздается негромкий голос Кириона:

– Братья и сестры, этой ночью я видел нашего Господа и говорил с Ним. – Кирион встает и выходит в центр людского круга, обводит взглядом единоверцев, видит на их лицах изумление и робкую надежду. – Он пришел ко мне по морю, словно посуху. Геронда Иоанн, ученик Господа, крестивший меня и мою Филомену на Патмосе, рассказывал о чуде хождения Христа по водам, и вот я тоже удостоился видеть это чудо.

– Ты спал, брат, и видел это во сне? – Власий садится перед Кирионом на корточки, но даже так он смотрит на него не снизу вверх, а почти глаза в глаза.

– Да, это был сон, – кивает Кирион, – но даже явь не бывает такой ясной и отчетливой. Я знаю, что действительно перенесся на Патмос и говорил с самим Господом, и запомнил каждое Его слово…

В подземелье становится благоговейно тихо, даже Кларисса перестает всхлипывать. Кирион видит взгляды, устремленные на него, и продолжает, стараясь обращаться не ко всем сразу, а словно бы к каждому:

– Господь сказал мне, чтобы я заглянул в свое сердце и нашел там ответ – как нам поступить. И последнее, что я услышал от Него, – никто не будет осужден, как бы мы ни поступили…

– А какой Он, наш Господь? – Кларисса, переставшая плакать, смотрит на Кириона глазами, полными слез и детского любопытства.

– Он – человек. Да, почти обычный человек и похож… – Кирион ищет взглядом кого-то среди единоверцев. – Похож на нашего Тимофея.

Кирион показывает на одного из мужчин, и тот изумленно прижимает руки к груди и бормочет:

– Мя? Мя?..

Тимофей – немой. Несколько лет назад кто-то донес в преторию, что он скверно говорил о цезаре, и палач по приговору проконсула вырвал Тимофею язык.

– Да, на нашего Тимофея, – продолжает Кирион. – Только глаза у Господа золотые, как морской камень сардис… И вот, слушая Иларию, я понял, что мое сердце открылось, и я увидел в нем ответ. – В звенящей тишине Кирион снова обводит взглядом единоверцев. – Мы не должны отдавать наших детей зверям. Но и душить их перед казнью – это великий грех…

– Так что же нам делать, брат? – сурово спрашивает Власий.

– Как ты и сказал, Власий, все дни, предшествующие казни, мы будем молить Господа проявить к нам милость. И когда нас поведут на суд, мы твердо исповедуем веру в Господа нашего Иисуса Христа. Но так поступим только мы, мужчины. А женщины сделают то, что потребуют от них римляне, – во спасение себя и своих детей…

– Ты… ты… – начинает Власий, но не может продолжать, задыхаясь. – Ты ли это, Кирион?! – наконец выговаривает он. – Ты ли тот, кто учил нас твердости веры? Ты ли не говорил нам много раз, какова награда за эту твердость и какова кара за отступничество? И теперь ты призываешь нас к предательству?..

– Нет, брат Власий, – успокаивающе говорит Кирион, – не к предательству я призываю. Я лишь говорю о спасении наших детей…

– О спасении?! – Власий возвышает голос, забыв, что надо говорить тихо. – О каком спасении? Ты призываешь погубить их! Что с тобой случилось? Когда ты стал таким, Кирион? После твоей встречи с женой цезаря – с этой язычницей, которая то ли запугала, то ли заморочила тебя? А может быть… – Власий снова переходит на взволнованный шепот: – Может быть, она чем-то подкупила тебя, Кирион?

– Подкупила? – Кирион с горечью качает головой. – Одумайся, брат. Что же это за подкуп, если я собираюсь вместе с тобой и со всеми нашими мужчинами пойти на арену? Возможно, по милости Господа наша смерть станет нашей последней кровавой проповедью для совестливых людей, которые все же найдутся в озверевшей толпе язычников, и, увидев нашу твердость, обратятся ко Христу, и станут новым поколением нашей общины. Что ж, во имя этого мы не устрашимся, брат, и отдадим свою плоть львиным клыкам… Но дети… Им нельзя идти за нами на арену. Я прочел это в моем сердце и в глазах Господа, которые светились такой любовью, какую я прежде не видел никогда и ни в ком, даже в ученике Господа и моем учителе – геронде Иоанне…

Власий встает и нависает над Кирионом.

– А ты не думал, брат Кирион, кто приходил к тебе во сне и убеждал тебя сделать предателями наших женщин и детей? А если это был тот, кто может принимать любые обличья и казаться кем угодно, хоть самим Господом Иисусом, только бы погубить еще сколько-то невинных душ и забрать их к себе – в ад? Так что же, Кирион? Чьи наущения ты сейчас исполняешь и кому ты служишь теперь?

Кирион отшатывается и какое-то время молчит. Потом вновь сближается с Власием, кладет руки на его могучие плечи и, в упор глядя ему в глаза, говорит:

– Послушай, брат. Вот что открылось мне сегодняшней ночью и вчерашним днем. Мы веруем в милосердного Бога и должны жить так, чтобы не оскорбить Его милосердие и не огорчить Его доброту. Если мы пойдем с тобой на арену, это будет по нашей доброй воле. Мы умрем с молитвой, и с упованием на воскресение в Судный день, и на жизнь в будущем веке, умрем, осененные радостью служения Господу. Но кем мы станем, когда потащим на арену наших детей и бросим их львам, думая, что совершаем это во славу Господа и что Его обрадует растерзанная плоть невинных младенцев?.. И если ты, Власий, хочешь служить такому богу, то, истинно говорю тебе, ты хочешь служить Азазилу.

Кирион умолкает и ждет, не двигаясь. Глаза Власия мрачно горят за его черными космами. Долго-долго Власий молчит, потом садится, отвернувшись от Кириона. И в тишине слышно, как он с горечью твердит:

– Измена, измена, измена…



В ту ночь Кирион знал, что он напишет на своем пергаменте следующее:

«Наш Господь не хочет жертв. Он милостив, а не кровожаден. Но почему другие боги вечно требуют жертв? Потому что люди не знали иных богов, кроме богов-тиранов, богов-карателей. И всегда пытались улестить, подкупить, переманить их на свою сторону, сделать своими подручными и, словно псов, натравливать на врагов. Нет проку от доброго пса. Нет нужды в добром боге. Но коли твой бог – свирепый волкодав, его надо кормить, а не то он кинется на тебя самого и растерзает. И так в пасти псоподобным богам бросали и продолжают бросать всё новые и новые жертвы. Но вот во спасение нам в мир явился истинный Бог – Господь наш Иисус Христос, Который не был и никогда не будет подручным человека в его злых делах и Который Сам стал жертвой, дабы избавить нас от кровавого круга жертвоприношений…»


14 апреля. Великий вторник

Вероника

– Жрачка приехала! – Катя теребит меня за плечо.

Разлепляю глаза. В камере опять горит свет.

– Сколько времени?

– Да фиг знает. Вечер уже. Прикинь, целый день не кормили, гады! Я уже стучать начала. А тебя, по ходу, дрыхом накрыло. Я тут в дверь барабаню как бешеная, а ты дрыхнешь и дрыхнешь! Вставай, давай пожрем. Тут вроде суп какой-то.

Высовываюсь из-под одеяла. На привинченном к полу железном столе стоят миски, лежат ложки и несколько кусков хлеба – прямо на грязной столешнице. Спросонок не понимаю – хочу ли я есть? Да и смогу ли? Слабость и тошнота – как после тяжелой ночи в терминальном…

– Эй, а что это за прикид у тебя? – Катя разглядывает меня, сидя за столом и протирая ложку краем футболки. – Это что-то докторское, что ли?

– Докторское, – говорю я, вставая и пытаясь утвердиться на слабых, онемевших ногах.

– Тебя, значит, прямо в больнице замели?

– Угу. – Я добираюсь до стола и сажусь напротив Кати.

– Ну, понятно, – кивает она.

Я смотрю ей в глаза и говорю со всей твердостью, на какую способна сейчас:

– Я не торгую наркотой, если ты об этом.

– Да пофиг мне. – Она откусывает хлеб и начинает хлебать из миски.

– А мне не пофиг, что ты обо мне думаешь, – я опять начинаю злиться.

– О, – улыбается Катя набитым ртом. – За это уважуха тебе. Людям не должно быть пофиг, что о них думают. По мне, это самое главное…

В миске, стоящей передо мной, – что-то мутное, явно холодное, по цвету похожее на гороховый суп, а по запаху – на зимнюю овощную базу. Вспоминаю подходящее слово – баланда. Беру со стола ложку, долго решаю – есть такой ложкой или плестись с ней к раковине и вымыть хотя бы без мыла?.. Нет, есть, не помыв, точно не смогу…

Щелкает замок, скрипит дверь, и в камеру вкатывается вчерашняя рыжая тетка:

– Фомичева, на выход.

– Хоть пожрать человеку дайте! – протестует вместо меня Катя.

– На выход, сказала. – Тетка буравит меня рыжими глазами. Накладные карманы на ее униформе нелепо венчают могучую грудь.

Делать нечего, шагаю к двери за теткой.

– Эй, ты обуйся хоть, – кричит мне вслед Катя.

– Не во что. Слетела обувка.

– Если к следаку тащат, то без адвоката на хер посылай, и все, – кричит Катя.

Я оглядываюсь на нее и киваю – разом и соглашаясь, и прощаясь. Катя поднимает вверх два пальца, подбадривая меня знаком победы. Потом оставляет один средний палец и тычет им вслед тетке.

– Я те попоказываю! – говорит тетка, не оборачиваясь, будто видит затылком. И так же, не оборачиваясь, командует мне: – Руки назад взяла!

В коридоре меня ждет конвоир с наручниками – пацан еще плюгавее вчерашнего. Странно – зачем они нанимают таких шибздиков? Разве что у них черные пояса по дзюдо? Наручники он прицепляет мне на правую руку, себе – на левую. Идет рядом со мной по коридору. Мы с ним одного роста и, наверное, одного веса – вот умора!.. Во мне закипает, клокочет злость – хоть и знобит, и едва волоку ноги от слабости. Сволочи! Лилипуты убогие! Больше не буду их бояться, пусть делают что хотят!..

С КЕМ В ХОЛОДНОЙ ВОЙНЕ ВОЕВАЛ ЦК КПСС?

Пытаюсь представить – какой он, этот всемогущий следователь, который будет решать мою судьбу. Такая же тупая скотина, как усатый? И что мне говорить ему? Как себя вести? Катя права: без адвоката буду молчать, и все. Хотя кто может поручиться, что их адвокаты чем-то лучше и честнее того же усатого?.. Не говоря уж про судей…

Когда в результате расследования аферы США с «вы­садкой на Луну» в 1969—1972 гг. американских астронавтов приходишь к выводу (а к нему приходишь неминуемо), что в этой афере на стороне США участвовал и ЦК КПСС, то в этот вывод невозможно поверить даже самому. Ведь все во­круг неустанно нас убеждали, что США и СССР органические враги, и если внешне они время от времени и сближа­лись, то в области пропаганды война между ними, казалось бы, шла непрерывно, не на жизнь, а на смерть. Как же мож­но Поверить, что ЦК КПСС в этой войне мог предать народ СССР и выступить на стороне его идеологических врагов?

Мы с шибздиком проходим мимо всех дверей и оказываемся у выхода. Странно. Значит, следователь где-то в другом здании?

Но если бы этот случай с лунной аферой был единст­венный! Давайте с точки зрения измены ЦК КПСС совет­скому народу рассмотрим случай с корейским авиалайне­ром, который якобы был сбит советской ПВО в небе над Сахалином 25 лет назад — 1 сентября 1983 г.

Останавливаемся у серой железной стойки возле турникета.

И тогда все знали, и сегодня знают, что озверевшие со­ветские подонки сбили мирный беззащитный пассажирский самолет «Боинг-747», который летел из США в Южную Ко­рею рейсом KAL 007. В этом самолете погибли, кроме чле­нов экипажа и неучтенных лиц, 269 пассажиров. Об этом благодаря «свободной» демократической прессе и прессе СССР знает весь мир.

– Ждать здесь, – говорит конвоир.

Чего ждать? Что они еще придумали?..

Существенно меньшее количество людей знает, что этот самолет не летел по своему обычному безопасному маршру­ту, а специально залетел на территорию СССР и пролетел над ней со шпионским заданием. Он должен был спрово­цировать включение радаров советской ПВО, а находящий­ся над ним американский спутник — определить параметры этих радаров. (В связи с этим «Боинг» взлетел из Анкориджа специально на 40 минут позже расписания, чтобы быть над территорией СССР одновременно со спутником.) Данные о радарах нужны американцам, чтобы в случае войны пустить свои бомбардировщики по маршруту, на котором их наши­ми средствами обнаружения невозможно будет засечь.

За стойкой сидят двое в форме, как я понимаю, дежурные. Перед ними – компьютеры. А выше, на стене, висит телевизор. На его экране мелькают какие-то кадры, что-то бормочет диктор. Машинально поднимаю глаза и вдруг вижу себя – свою разукрашенную синяками физиономию. И где это меня показывают?! Надо же – новости, Первый канал. Камера отъезжает, становится видно, что я стою на ступеньках хосписа рядом с Ваней в толпе родителей и врачей. Значит, это снимали вчера, на нашей сорванной пресс-конференции. Начинаю вслушиваться в агрессивную скороговорку диктора.

Что подтверждает этот вывод? Заведомо подлое пове­дение администрации Рейгана во всех вопросах, связанных с расследованием этого дела.

Скажем, расследованием этой катастрофы, как и любой авиакатастрофы, в США должно было заняться Националь­ное управление безопасности на транспорте — поскольку это прямое дело его специалистов. Но агентству это сразу же запретило правительство США. «Расследованием» занял­ся Государственный департамент США (Министерство ино­странных дел, по-нашему), хотя там никаких специалистов и в помине нет. Как результат такого «расследования» были уничтожены записи на станциях слежения за этим самоле­том, исчезли переговоры американских и японских диспет­черов, пленка записи переговоров нашего летчика со стан­циями наведения была подделана так грубо, что это при первом же ее озвучивании заметили даже корреспонденты, и т. д. и т.п. То есть американская сторона фальсифицирова­ла дело нагло и грубо — так, что даже преданные США «де­мократические» журналисты при всем своем желании умол­чать об этом не могут.

«…Налицо спланированная акция захвата государственных медучреждений и превращения больных детей в заложников. Кто стоит за этой акцией, мы расскажем позже. А сейчас – о тех, кто выполняет этот бесчеловечный план. Вот что представляют собой эти люди, выдающие себя за борцов с несправедливостью. Только что вы видели лицо Вероники Фомичевой – наркоманки и наркодилерши, против которой, как нам стало известно, возбуждено уголовное дело по статье “Хищение и сбыт наркотических препаратов”. А это – Яков Костамо, другой сотрудник хосписа, когда-то с позором изгнанный из рядов российской армии за пьяный дебош…» На экране появляется Яков Романович – красный, с выпученными глазами, с поднятыми кулаками, он что-то гневно говорит. Кто не знает Якова Романовича, легко поверит, что он и впрямь пьяница и дебошир. На экране Костамо зачем-то выделен четкой полосой, а все стоящие рядом – размыты. А, догадываюсь я, это затем, чтобы не показать стоявшую рядом с ним Марию! Похоже, они еще не решили – записывать ее во враги народа или нет. «…А вот еще один поборник справедливости, – клокочет диктор. – Внешность этого типа недвусмысленно говорит о его извращенных наклонностях…» В кадре – Саша-Паша во всей красе, да еще и с идиотской ухмылкой. «…И вот этим, с позволения сказать, педиатрам каким-то образом была доверена забота о больных детях! Впрочем, люди с грязными намерениями порой втираются в доверие самыми циничными способами…» Диктор рокочет все злее, а на экране появляется лицо отца Глеба. «…Вот некто Константин Панин, выдававший себя за священника и якобы служивший в больничной церкви. На самом деле он, попирая традиции православия, проводил здесь мессы с католическими пасторами. Сейчас вы видите одного из них рядом с Паниным. Но в храме при больнице происходили и более страшные вещи, – голос диктора опускается до зловещего рычания. – Нам удалось найти документальное доказательство, какого рода ритуалы практиковал Панин, вовлекая в них юных пациентов. Эти кадры сняты ночью, при слабом освещении, но можно понять, что происходит нечто чудовищное…» На экране вижу отца Глеба, Лёньку и Риту в нашей церкви возле замотанного в пленку распятия. Узнаю тот ночной молебен, который устроил отец Глеб для Риты и Лёньки. Видео черно-белое, дерганое. Похоже, запись с камеры наблюдения. Надо же! Я и не думала, что в нашей церкви есть такая камера и что запись с нее доступна «кому следует»!.. Вот Рита, Лёнька и отец Глеб подходят к распятию. В руке священника блестит нож, которым он режет пленку, открывая фигуру Христа, – тот самый момент, который почему-то испугал нервного Ваню, и мне пришлось успокаивать его. «…Что это, если не надругательство над святынями! – заходится диктор. – Смотрите еще раз…» Кадр укрупняется, повторяется момент, когда отец Глеб вонзает нож в пленку, а потом склоняется над распятием и что-то бормочет. За кадром нарастает зловещая музыка. «…И вот эти сатанисты, педофилы и наркоманы, – захлебывается диктор, – сегодня требуют не мешать им растлевать беззащитных больных детей и готовы пойти на все, взяв детей в заложники, прикрываясь ими как живым щитом. Страшно представить, что творится сейчас за стенами захваченного ими хосписа – одного из тех, которые стали очагами масштабной провокации, явно организованной извне…»

Или возьмем такой факт из этого инцидента, о котором не говорят, возможно, не замечая. Это то, как грамотно вел самолет над нашей территорией пилот, который, кстати, до службы в гражданской корейской авиакомпании был пило­том в чине полковника южнокорейских ВВС. Смотрите. На нашу территорию «Боинг» залетел с Камчатки. Его засекли наземные радиолокационные станции (РЛС), в воздух под­нялась пара наших истребителей, но пилот «Боинга» сни­зился с 10 до 3 км и вошел в непроницаемую для РЛС зону камчатских вулканов. Станции наведения наших истреби­телей потеряли его и не смогли навести поднятую в воздух пару. Та, израсходовав топливо, села. «Боинг» снова появил­ся на экранах локаторов, тогда подняли в воздух еще пару истребителей, но он уже был так далеко, что у них не хва­тило топлива его догнать. Затем кореец залетел на Сахалин, там были подняты в воздух еще 2 наших истребителя, но «Боинг» опять сманеврировал и вошел в зону, не доступ­ную наземным РЛС, и наши станции наведения его снова потеряли, то есть снова оказались неспособными навести на него истребители.

Все увиденное и услышанное пролетает сквозь меня, как стая черных, галдящих и гадящих птиц. В голове хаос. Перевожу взгляд на дежурных, сидящих под телевизором. Они не смотрят новости – оба уткнулись в свои компьютеры. Зато мой конвоир просмотрел весь сюжет и сейчас пялится на меня в тупом изумлении, с приоткрытым ртом.

Но поднятый в воздух подполковник Осипович на сво­ем Су-15 все же успел засечь наглеца бортовой РЛС и разы­скать его. Однако при подлете, когда Осипович хотел пока­заться «Боингу» и потребовать от него посадки, тот сделал еще один маневр — сбросил скорость с 900 до 400 км/час. Су-15 с такой скоростью лететь не может, он проскочил «ко­рейца» и вынужден был делать новые маневры для разво­рота и сближения с «Боингом», после чего в баках нашего перехватчика осталось мало топлива, а кореец был уже не­далеко от границы. В результате, не успевая набрать высо­ту, Осипович задрал нос «Су» и дал пуск двух ракет вдогон­ку из нетипичного положения — снизу вверх, с расстояния 5 км. Так что скажем похвальное слово покойному пилоту «Боинга»: он был «та еще штучка» — умел летать и умел ук­лоняться от боя с истребителями.

– Так это чё?.. Ты, типа, оттуда, что ли?..

Вот это примерно то, что я помню с давних пор, как и любой любознательный советский гражданин. Но благода­ря читателям «Дуэли» я узнал то, что почему-то от нас, со­ветских людей, скрывали тогда и скрывают сейчас.

– Заткнись, опенок, – тихо говорю я. – Будешь вякать, я тебе ухо отгрызу, мне терять нечего…

Советская сторона сразу же подтвердила факт уничто­жения корейского авиалайнера и, как предполагалось, он упал в нейтральных водах у острова Монерон. Мы начали поиски обломков спустя неделю, а глубоководные аппара­ты для съемки дна и поднятия тел и обломков сумели дос­тавить к месту события только через месяц. Все это время по этой акватории моря свободно ходили американские и японские корабли.

Он набирает воздуха, чтобы что-то сказать, но молчит, уставясь в мои глаза и понимая, что сейчас я вправду могу отгрызть ему что угодно.

Действительно, на дне кое-что было обнаружено. Не фюзеляж огромного «Боинга», не его крылья, не сотни кре­сел и т.д., а немного очень мелких авиационных обломков, сплющенных каким-то взрывом. По этому поводу демокра­тическая «свободная» пресса тут же объявила, что, дескать, лучше, когда самолет падает на землю, тогда нос его дефор­мируется, это смягчает удар и сам самолет остается более-менее целым, а когда он падает в воду, то вода раздирает его на очень, очень мелкие части. Большего идиотизма трудно придумать, поэтому дополнительно полагают, что этот са­молет, перед тем как упасть в воду, взорвался.

Сажусь на пол прямо возле стойки. Сил нет совсем. Да еще нос почему-то начинает ныть все сильнее… Недомерок-конвоир не смеет приказать мне встать. Моя рука висит в наручнике, пристегнутом к его запястью. Мимо проходят люди в форме и в штатском, не обращая на нас внимания. Моя лихорадочная дрожь теперь усиливается нервной дрожью. Впервые в жизни понимаю, что значит «трястись от злости». Наверно, я похожа сейчас на маленькую злобную собачку на поводке, которая готова изорвать в клочья весь мир – дай только волю.

Во-первых, с чего бы? Во-вторых, он же не динамит вез. Взорваться мог только керосин в баках, а этот взрыв пла­менный. Но среди обломков не было найдено ни единой об­горелой вещи. А то, что было найдено, не то что у экспер­тов, а уже у водолазов вызвало кучу вопросов. Вот рассказ одного из них:

Сгибаю ноги, упираюсь лбом в колени – в такой позе я обычно возвращалась к жизни после своих подключений… Господи, если бы я могла отдать всю боль, которую вбирала в себя, взорваться этой болью, как бомба! Они бы здесь разом все загнулись – весь личный состав их долбаного СНК!..

«Я не пропускал ни одного спуска. У меня совершенно четкое впечатление: самолет был начинен мусором и людей не было там. Почему? Ну, вот если разбивается самолет, даже маленький. Как правило, должны оставаться чемода­ны, сумочки, хотя бы ручки от чемоданов... А там было та­кое, что, я считаю, не должны везти в самолете нормальные люди. Ну, скажем, рулон амальгамы — как с помойки... Одеж­да вся как со свалки — из нее вырваны куски... Мы же месяц почти работали! ...Мало было и носильных вещей — кур­ток там, плащей, туфель — очень мало. А то, что находи­ли, — какое-то рванье! Вот нашли, скажем, россыпь пудре­ниц. Они остались целыми, открывались. Но, что странно, у всех разбитые внутри зеркальца. Пластмассовые корпуса абсолютно целые, а зеркальца все разбитые. Или зонты: все в чехлах, в целых чехлах — даже не надорванных. А сами — измятые, нерабочие... Ножи, вилки покореженные».

Чувствую, как чьи-то пальцы тычут мне в затылок.

Но главное не это, главное то, что из почти 300 человек, летевших на этом «Боинге», не было найдено НИ ОДНОГО тела! А ведь они должны были быть там, пристегнутыми к креслам, как к якорям, или всплыть, если успели надеть спа­сательные жилеты. За все время поисков был сфотографи­рован клок волос и якобы оторванная кисть руки в рукаве и перчатке. Все! А где же пассажиры? Ведь то, что они по­гибли, — это точно, но где их тела?

– Девушка, давай вставай. Поедем…

Насколько от этого «места катастрофы» несет фальшив­кой, можно судить по таким вот примерам.

Поднимаю голову. Надо мной нависает ваххабит.

– Давай отстегивай уже, – говорит он конвоиру, и тот отцепляет наручники от своего запястья.

Через 2 года в небе над Атлантикой на высоте 10 км взорвался точно такой же «Боинг-747» индийской авиаком­пании. В первый день поисков нашли тела 123 пассажиров, на следующий день еще 8 и через 4 месяца, при глубоковод­ном исследовании,— еще одного, пристегнутого к креслу.

Обеими руками ваххабит берет меня за плечи и ставит на ноги. Опять удивляюсь его силе.

В 1988 г. взорвался «Челленджер» с 7 астронавтами на борту на высоте около 15 км. Со дна океана подняли 254 ООО фрагментов космического корабля, 90% фрагментов кабины и тела всех астронавтов. А тут ни одного пассажира?

И наши, и японские спасатели собрали всего 1020 фраг­ментов этой катастрофы, среди которых японцы подобрали 13 фрагментов тел, но об этом ниже.

– Куда?.. Куда поедем? – я смотрю ваххабиту в лицо. В его густой бороде белеют зернышки риса – плов, что ли, ел?..

Закономерен вопрос, который «советская» пресса, ве­дущая «непримиримую идеологическую войну», единодуш­но не обсуждала: а был ли этот «Боинг» сбит советским ис­требителем?

– Слушай, честно говорю тебе: не знаю. Начальник дал адрес, сказал: вези туда.

Конечно, подполковник Осипович, выпустив по нему две ракеты и попав одной в фюзеляж, а другой в один из че­тырех двигателей, сообщил: «Цель уничтожена». Но, во-пер­вых, он уже повернул на аэродром на остатках горючего и па­дения самолета не видел, во-вторых, он полагал, что произвел пуск по американскому самолету-разведчику RC-135, которо­му двух ракет могло хватить. Но для того чтобы сбить та­кой сарай, как этот «Боинг-747», требуется, по расчету, не менее 7 таких ракет, какие были на Су-15!

Пару секунд размышляю – подчиниться или свалиться на пол, пусть тащат на руках, пусть везут куда хотят… Ноги подкашиваются…

– Э, девушка, ты совсем слабая стала, да? Еду давали тебе? Нет?.. Ладно, давай на дороге тебе что-нибудь куплю…

Далее американцы по отметкам на своих радарах вы­числили время падения «Боинга» после поражения его ра­кетами. До высоты 300 м (когда отметка исчезла с радаров) он падал 12 минут. Сравните: если бы он просто шел на по­садку, то это заняло бы у него 15 минут, а вот если бы падал неуправляемый, то 30 секунд. Так он падал или летел? То есть «Боинг» не был сбит, летчик просто снизился до высо­ты, при которой в разгерметизированном салоне установи­лось нормальное давление. Но если он не упал в том месте, в котором нашли какие-то обломки, то куда же он делся?

Он ведет меня на улицу, обхватив за плечи, но не грубо, как в прошлый раз, а скорее поддерживая и помогая. Мы оказываемся перед вчерашней лужей. Ваххабит вспоминает, что я в носках, и, недовольно ворча, обходит со мной лужу, подводит к черной БМВ.

Когда я утверждаю, что Ельцин умер в 1996 году и вме­сто него действовал двойник, мне обычно тычут то, что я, дескать, «не специалист». Но в деле с корейским авиалай­нером был специалист — человек, чьей профессией являет­ся расследование авиакатастроф, — француз Мишель Брюн. Он как специалист исследовал не только те факты, кото­рые понравились хозяевам «свободной» прессы и советским пропагандистам, но и те, о которых они молчат, и пришел к выводам, за которые его считали фантазером.

– Давай садись наперед.

Забегая вперед, должен сказать, что он ошибался, пола­гая, что Осипович сбил не пассажирский «Боинг-747», а са­молет-разведчик, но он не ошибался в том, что действитель­но произошло с корейским авиалайнером.

Прежде чем сесть в машину, осматриваюсь. Мы – во дворе СНК, на стоянке, залитой электрическим светом. Выше фонарей – темное небо. Но, похоже, сейчас не ночь, а вечер – край неба за крышами еще светлый.

В 1991 г. М. Брюн дал в книге А. Иллема и А. Шальнева «Тайна корейского «Боинга-747» интервью («фантазии», по их терминологии), в котором я сократил ту часть, в которой Брюн предполагает бой между советскими истребителями и американским разведчиком. (Обломки этого разведчика, по его мнению, исследовали наши водолазы, приняв их за об­ломки «Боинга».) М. Брюн говорил (выделено мной):

В машине ваххабит замечает, что на моей руке болтаются наручники:

– Что, он это не снял, да? Э, дурак! А ключа нет у меня… Ладно, давай так поедем.

«В этом деле самое важное — конкретные детали, мимо которых может пройти дилетант, но за которые непре­менно уцепится профессионал. Я в свое время принимал участие в расследовании ряда крупных катастроф в гра­жданской авиации и помню, когда впервые услышал о про­паже южнокорейского «Боинга», то сказал себе сразу: его найдут в течение двух недель. Ну от силы за месяц — не может ведь самый крупный в мире «пассажир» затерять­ся на малых глубинах с ровным, как тарелка, дном, когда даже куда более мелкие по размерам самолеты находили в океанских расщелинах на глубине в полтора-два километ­ра. Увы, в своем прогнозе я ошибся, началась какая-то за­секреченная чехарда с участием множества «влиятельных сторон» и с выставлением таких обоснований, которые ни­какой критики не выдерживали. Лгали не только в Совет­ском Союзе — лгали в США, в Японии, в Южной Корее. За­чем? Не знаю, я не политик. Я эксперт, которого интере­суют только факты.

Он блокирует двери, заводит мотор и выруливает со стоянки. Перед нами открываются железные ворота, выпуская нас в город. Впереди красными и белыми реками огней течет проспект.

– Холодно тебе, да? – Ваххабит крутит ручку обогрева. – Давай сейчас тепло сделаю.

...Официальная версия не может объяснить поведение «Боинга» на японских радарах, но если предположить, что Осипович сбил не «пассажира», а какой-то другой самолет, тогда все становится на свои места: лайнер продолжал по­лет, и в этом случае становится понятной еще одно оче­видное «таинство», связанное с рейсомKAL007, — выход его пилотов в эфир спустя 50 минут после того, как «Бо­инг» был «похоронен» советским истребителем. (Это тоже не фантастика, а официальная запись переговоров летчи­ковKAL007, которая фигурирует как официальный доку­мент и в Японии, и в США.)

Я поворачиваю голову, смотрю на него. Мне нужно заговорить с ним. Причем как-то выдавить из себя нормальные человеческие слова…

– Вашего товарища зовут Влад, я запомнила. А вас как зовут?..

Ваххабит тоже поворачивает голову, смотрит непонятно как, но, кажется, не зло.

Итак, допустим, что официальная версия верна и «Боинг» с 269 пассажирами на борту, дважды пораженный ракетами подполковника Осиповича, рухнул вниз. Я сам в прошлом гражданский пилот и могу представить, каково было поведение экипажа: отдано распоряжение пристегнуть ремни, выпущен «дождь» кислородных масок, извлечены спа­сательные жилеты... Страшной силы удар об воду, само­лет разваливается на части, все превращается в «крош­ку». Как сообщил анонимный военный чин в «Известиях», спустя два-три часа после сообщения о том, что самолет сбит, одно из судов, направленных в предполагаемый квад­рат падения, доложило о том, что на воде найдено множе­ство мелких предметов. «Предположительно, — говорил из­вестинский источник, — части разбившегося «Боинга». Но течение в тех местах быстрое. И плавающие предметы по­стоянно уносило на юг...»

– Он не товарищ мне, просто так, работаем, – говорит он. – А мое имя Карим.

– Прошу вас, Карим, дайте мне телефон. Меня ищут и не знают, где я.

Я хотел бы остановиться на этом пассаже, поскольку разговоры о сильном течении еще не раз встретятся и в советской версии катастрофы, и в американской, и в япон­ской. Как известно, через 8 дней после трагедии куски об­шивки, обломки, остатки багажа в больших количествах выбросило на японское побережье острова Хонсю, их находи­ли на Хоккайдо. Объяснение было дано такое: «веществен­ные доказательства» с погибшего «Боинга» дрейфовали по течению и таким образом «приплыли» к японским берегам с севера, от того места, где упал поверженный самолет. Вроде бы все логично. За исключением одного, весьма суще­ственного обстоятельства, которое не удосужился прове­рить до сей поры никто, — в конце августа и в сентяб­ре в районе острова Монерон и Сахалина нет ни одного течения, которое гнало бы волны с севера на юг. Только с юга на север! И, добавим к этому, согласно метеосводкам, в то время дул устойчивый ветер в сторону материка. Те­перь растолкуйте мне, пожалуйста, как могли куски «Бо­инга» и вещдоки доплыть до Японии против ветра и про­тив течения?

– Твой телефон в управлении остался. – Карим отворачивается, смотрит на дорогу.

– Ну дайте тогда ваш телефон. Пожалуйста.

Природа ведь не играет в политические секреты, так что объяснение может быть только одно: обломки пасса­жирского «Боинга» занесло к японским берегам и Сахалину действительно течением, но не выдуманным — с севера на юг, а настоящим — с юга на север. Стало быть, лайнер со­рвался в море значительно южнее Монерона.

Он не отвечает, подруливает к тротуару.

До сих пор осталась без ответа загадка другой находки, приплывшей в Вакканай на Хоккайдо вместе с обломками южнокорейского «Боинга», — остатки оперения боевой ра­кеты с маркировкой отнюдь не советской. По поводу этой находки был составлен даже официальный пресс-релиз, но он никогда не был издан, а само вещественное доказательст­во хранится за семью печатями в управлении морской безо­пасности в Вакканае. Не вызывает почему-то вопросов и такой беспримерный факт, как направление в далекий от Монерона квадрат Японского моря специального самолета американских ВМС, использующегося обычно в спасатель­ных операциях. Этот полет, зафиксированный японскими  радарами, состоялся в то самое время и в том самом месте, где, по моим расчетам, действительно лежит южнокорей­ский «Боинг», — у японского острова Кюрокусима недалеко от острова Садо. Ни до, ни после рокового дня американские военные там не появлялись, зато две недели спустя после катастрофы «Боинга» — 13 сентября 1983 года — почему-то именно здесь нарушили японское воздушное пространст­во советские самолеты-разведчики, которым были посланы на перехват японские истребители...

– Сейчас кушать куплю тебе.

Карим выходит из машины, не забыв заблокировать двери. Даже если бы он не закрыл машину, вряд ли у меня хватило бы сил на побег. Вижу, что он идет к освещенной лавчонке, где готовят шаурму. Продавец приветливо улыбается ему – наверное, знакомый. Через минуту Карим возвращается в машину и протягивает мне кулечек из лаваша, нашпигованный мясом:

Вопросов очень много, для того чтобы поверить в «про­стое решение» и согласиться с устоявшейся версией. Но са­мый главный, конечно же: где трупы, где останки 269 не­счастных, находившихся на борту южнокорейского «Боинга»? Чем больше проходит времени и чем больше появляется фактов, связанных с катастрофой, тем тверже я станов­люсь в своих догадках: как мне представляется, настоящий «Боинг» и сегодня лежит на морском дне, там, где упал семь с половиной лет назад, — у острова Садо, вместе со всем экипажем и пассажирами. Это место я вычислил, взяв за ос­нову скорость здешних течений и те характеристики, ко­торые были зафиксированы радарами.

– Давай кушай.

О причинах гибели лайнера, признаюсь честно, могу только гадать. Возможно, «Боинг» был действительно об­стрелян во время той чехарды, которая творилась в са­халинском небе, и получил повреждения и трещины, кото­рые «разнесли» потом самолет. Возможно, чтоKAL007 был сбит на самом деле, но уже не советскими истребителями, а американской ракетой, той самой, часть оперения кото­рой была найдена в Вакканае. (Как показывает анализ, это была боевая ракета с инфракрасным наведением, которая «сработала», войдя в сопло.) Понимаю, что такое предпо­ложение звучит, быть может, нелепо, но, во-первых, капи­тан Тернер в «ЮС форс джорнэл» еще несколько лет назад написал о том, что гибель «Боинга» — это одна из опера­ций американской разведки, а во-вторых, у меня есть соб­ственное толкование на этот счет.

– Спасибо, – я беру из его рук шаурму.

Последний раз ела такое… Не помню где. Наверное, где-нибудь в Марракеше… Запах вроде бы ничего. Откусываю с краю и только сейчас понимаю, как зверски голодна. Стесняюсь Карима, который смотрит на меня, но все равно ем с жадностью, быстро расправляюсь с шаурмой и за неимением салфетки вытираю руки о робу, оставляя на ней жирные и черные пятна – от шаурмы и от вчерашней краски.

Хочу, чтобы меня поняли правильно — я не настаиваю на своих предположениях относительно причин гибели лай­нера, роли спецслужб, какой-то, наверное, существующей высокой договоренности между русскими и американцами по поводу этого инцидента. В конце концов, это не столь важно, хотя, наверное, и безумно интересно для поклонников детектива. Просто, будучи профессионалом, я наталкива­юсь на очевидные противоречия той красивой и стройной версии, которой настойчиво верят во всем мире уже поч­ти восемь лет. После первых публикаций, посвященных мо­ему расследованию, ЦРУ, насколько мне известно, специаль­но выясняло, не являюсь ли я, Мишель Брюн, агентом КГБ. Я не являюсь агентом этого почтенного ведомства, я хочу лишь получить ответы на мои наивные вопросы по суще­ству дела».

– Еще тебе купить? – ваххабит смотрит с улыбкой.

Версия М. Брюна о том, что наши сбили американский самолет-разведчик у острова Монерон, не выдерживает кри­тики теми же аргументами, которыми он опровергает сбитие «Боинга», — нет трупов и присутствуют вещи, не харак­терные для пассажирского самолета.

– Нет, все. Спасибо, Карим.

Ведь и у разведчика экипаж около 20 человек, а их тел тоже нет. Кроме этого, наши водолазы нашли очень много нетипичного барахла, к примеру, много старой, вышедшей из моды и порванной одежды, но застегнутой на молнии и на все пуговицы — как будто со склада. Зачем она на само­лете-разведчике, зачем зонтики, пудреницы?

После шаурмы чувствую себя получше.

Но, как видите, М. Брюн сообщил факты, на которые упорно не реагировал ЦК КПСС, — то, что «Боинг» связы­вался с японскими диспетчерами еще и через 50 минут по­сле «официальной» гибели, и то, что в обломках самолета найден стабилизатор американской ракеты, что прямо го­ворит о том, что «Боинг-747» был добит американскими ис­требителями. Черт возьми, пусть в данном тексте Брюна 1% правды, но ведь нас убеждают, что тогда шла пропаганди­стская война, почему же этот 1% правды не был использо­ван в этой войне на 150%?!

– Свой телефон дать не могу тебе, – говорит Карим. – Вот телефон Назима, он мой друг, тут работает. Звони только один раз.

Хватаю телефон, который он протягивает мне. Динин номер я помню наизусть… Гудки, гудки… Нет, не берет… Номер Марии я не знаю. Ванин – не помню. Телефон отца Глеба тоже не знаю. Помню общий номер хосписа, набираю… Короткие гудки – занято. Еще раз. Занято. Вот ч…!

Вы видите, что Брюн откровенно говорить боится, что он уклоняется от определенности — это беда узких специа­листов. Он может поставить себя на место пилота «Боинга», а на место Рейгана — нет. А чтобы разобраться в этом слу­чае, необходимо ставить себя только на место Рейгана, толь­ко в этом случае можно получить ответы на все вопросы.

– Не получается, да? – Карим смотрит сочувственно. – Ладно, извини. Надо ехать.

Он отбирает у меня телефон, выходит из машины и возвращает телефон продавцу шаурмы.

Едем дальше. Двигаемся в сторону центра. Вечерний поток машин плотный, медленный… Почему Дина не ответила? Увидела незнакомый номер? Не могла ответить? Остается только гадать. В любом случае шанс упущен… Господи! Куда же меня все-таки везут? Зачем? Наверное, Карим врет, что не знает? Он рулит молча и даже мурлычет себе под нос какой-то «ахалай-махалай», будто везет не арестантку, а случайную пассажирку.

Бомба у меня внутри, еще недавно готовая взорваться, остывает, гаснет… Или просто измотана так, что даже злиться долго не могу?..

Давайте это сделаем мы.

– Девушка, почему все время дрожишь? Больная? – Ваххабит еще прибавляет отопление в салоне.

Итак, Рейган согласовал шпионскую акцию — полет «Боинга-747» с ничего не подозревающими пассажирами над советской территорией. Станем на его место и просчи­таем варианты развития событий.

– Да, больная.

– А что за болезнь у тебя?

1. Самолет благополучно выполняет задание, лётчик проводит его сквозь ПВО, а если и встречает перехватчи­ки, то те побоятся атаковать пассажирский самолет. Этот вариант хорош для экипажа, но плох для Рейгана. Пасса­жиры поднимут вой, когда узнают, какому риску подверга­лись. Авиакомпания начнет допрашивать экипаж и т. д. и т. п. Как ни странно, но шпионскую суть полета будет труд­но скрыть — не отстранишь, скажем, от расследования На­циональное агентство по безопасности на транспорте. Раз нет трупов, то все внимание публики сосредоточится толь­ко на самом маршруте полета.

– Что за болезнь? – повторяю я. – Похоже, стокгольмский синдром. – Я поворачиваюсь к ваххабиту и в упор смотрю на него.

2. Наши летчики сбивают «корейца», и он гибнет. Ду­маю, что это должно было казаться Рейгану наиболее веро­ятным. Ведь американские самолеты-разведчики регулярно провоцировали нашу ПВО — демонстрировали намерение нарушить советское воздушное пространство и, дождав­шись подъема в воздух наших истребителей, отворачивали в сторону. Достаточно сказать, что подполковник Осипо­вич, подбивший «Боинг», за 10 лет службы на Сахалине бо­лее тысячи раз поднимался в воздух на перехват. Советские летчики были обозлены американской наглостью, и амери­канцы это наверняка знали. И этот вариант для Рейгана са­мый лучший. Помимо шпионских он давал политические дивиденды — легче было уговорить союзников по НАТО на размещение дополнительных ракет в Европе.

– Заразный? Нет? – с тревогой спрашивает он.



3. Самый отвратительный, самый неприемлемый вари­ант — если «Боинг» будет подбит, погибнут или получат ра­нения люди, а он все же дотянет до аэродрома в Японии или Корее или совершит вынужденную посадку. Вот тут скрыть ничего не удастся: пассажиры не дадут. А ведь среди: них был даже конгрессмен США. Их нельзя будет натравить на

Мы – в центре, внутри Бульварного кольца, едем по тихим безлюдным переулкам… Кто может ждать меня здесь – в этих особняках за коваными оградами?

– Вы прибыли в место назначения, – это голос навигатора.

СССР, они сосредоточатся на том, кто послал их на это мин­ное поле. И это было бы не только политической смертью Рейгана, но в своем развитии, возможно, и НАТО, и роли США в мире. Поскольку все же цинизм США в деле корей­ского авиалайнера просто ни с чем не сравним.

Стоим перед ажурными воротами, за которыми виднеется дом с белыми колоннами. Ворота чуть приоткрываются, выходит охранник в черной униформе. Карим опускает стекло:

– Мы сюда к Артему. Сказал, ждет нас.

Поэтому, согласитесь, нам на месте Рейгана следовало бы подстраховаться от нежелательных вариантов.

Охранник недоверчиво смотрит на бородатого Карима и, заглянув в машину, еще более недоверчиво оглядывает меня.

– Девушку как зовут? – спрашивает он Карима.

Во-первых. Иметь наготове истребители, которые, без­условно, не дадут долететь до аэродрома подбитому «Боин­гу», а возможно, и неповрежденному.

– Э, как зовут тебя, скажи ему, – поворачивается ко мне Карим, то ли вправду забыв мое имя, то ли считая, что я должна сама ответить.

– Вероника, – говорю я.

Во-вторых. Спрятать по возможности место падения, поскольку при спасательных работах может выясниться то, что и так, по чистой случайности, выяснилось, — чьей ра­кетой сбит самолет. А для этого необходимо сымитировать ложное место аварии, на котором бы работали спасатели, недоумевая — а где же трупы? По крайней мере, такое лож­ное место отвлекло бы на долгое время силы от поиска на­стоящего места катастрофы.

Для этого был взорван в мелкие клочья какой-то само­лет или его детали, часть обломков вместе с тряпьем и барахлом загрузили либо в грузовой самолет, либо на судно и сбросили там, где «Боинг» снижался и на поверхности моря плавали опавшие с него при взрыве советских ракет облом­ки. Этим, кстати, и объясняется, что обломки, найденные на дне, были очень маленькие. «Боинг-747» — самый большой в мире самолет. Его целостные фрагменты ни в какой дру­гой самолет не влезут, и выбросить их в море с борта само­лета было бы невозможно.

– Вон туда, к боковому подъезду, – охранник протягивает руку, показывая, как нам проехать к особняку. Потом отворачивается и что-то бормочет в рацию.

Эта версия, в отличие от версии М. Брюна, объясняет в случае с корейским авиалайнером все. И СССР без про­блем мог бы пойти в атаку на Запад, мог бы добиться по­иска авиалайнера там, где он упал. (Ведь у нас в спецслуж­бах не все были подонками и дураками — кто-то же по­сылал наши самолеты в разведку к месту действительного падения «Боинга».)

Ворота перед нами распахиваются. Едем между клумбами с какими-то вечнозелеными кустами, подъезжаем к боковому подъезду. Там стоит дюжий парень с короткой щетинистой бородой и в такой же длинной монашеской рубахе, какие носит отец Глеб. Похоже, встречает нас. Как и охранник, заглядывает в машину, видит меня, лицо его удивленно вытягивается.

– Вы Вероника?

Молча киваю, совсем переставая понимать, что происходит.

– Выходите, я провожу вас в дом, – парень пытается открыть дверь машины с моей стороны.

Почему же ЦК КПСС не повел в атаку советских про­пагандистов? Ведь поймите, по общепризнанному уголовно­му праву, нет трупа — нет убийства. Трупов не было, зачем же ЦК КПСС возложил вину за убийство на СССР? Почему не переложил ее хотя бы на тех, кто не оказал подбитому «Боингу» помощь и не принял мер к спасению людей, — ведь «Боинг» летел после атаки Осиповича еще минимум 50 минут? Почему пресса СССР не стала публично обсуж­дать версию о том, что его добили американцы?

– Э, что такое? – сердито говорит Карим. – Нам надо вместе идти!