Вместе с тем до нее доходили слухи о празднествах, устроенных в те дни в Урбино. Все, кому пришлось испытать на себе ненасытную жадность Чезаре, намеревались теперь наверстать упущенное. Так, сразу же по возвращении в город, откуда ее изгнал Валентинуа, Элизабетта Монтефельтро первым делом поставила в своем театре спектакль о превратностях судьбы ее семьи, а именно о приеме, оказанном Лукреции во время ее путешествия к жениху, предательстве Валентинуа, обстоятельствах бегства государя и о взятии города. В последующие вечера актеры сыграли представление о ловушке для кондотьеров Синигалье, смерти Александра VI и, наконец, о триумфальном возвращении Гвидубальдо. Лукреция слишком хорошо знала, как переменчива бывает судьба, чтобы не согласиться с тем, что после стольких страданий Элизабетта мечтает лишь о том, чтобы вернуться вместе с супругом к прежней жизни на своих землях. Разве сама она после смерти отца не обрела счастье рядом с Бембо? «Хотим мы или не хотим, нам придется жить до последнего дня, значит, нужно жить весело».

Однако она постоянно думала о Чезаре. Посол Феррары сообщил ей, что, поскольку ему нечего было больше ожидать от его «кузена» Людовика XII, он торжественно отрекся от захваченных территорий, покинул тюрьму в Остии и 26 апреля отплыл на корабле в Неаполь. Два дня спустя Гонсальво де Кордова принимал его в Кастель Нуово. Это означало броситься в объятия Испании и Арагонской династии, которую в свое время Борджа принесли в жертву ради своих целей, и прежде всего он отдавался в руки Санчи, которая, судя по всему, была не слишком расположена забыть убийство своего брата Алонсо Бишелье. Гонсальво де Кордова в свою очередь полагал, что власть, которую еще сохранил Чезаре в некоторых городах, враждебных Флоренции, например в Сиене или Пизе, а также несколько подчинявшихся ему верных полков могли сделать из него союзника. Изабелла Кастильская была иного мнения.

После того как Нуно де Окампо заключил Чезаре в тюрьму в Кастель Нуово, Изабелла назначила пленнику особо суровые условия содержания.

Мы с большим прискорбием узнали о том, что в Неаполь прибыл герцог Романьи. Мы руководствуемся не только политическими причинами, поскольку, как вам известно, тяжесть совершенных им преступлений ужасна, и мы ни в коем случае не желаем, чтобы думали, что так дискредитировавший себя человек может находиться у нас на службе, даже если бы он дал нам крепости, людей и деньги… Мы написали герцогу Террановы (Гонсальво де Кордова), чтобы он прислал нам герцога под охраной двух галер, дабы он не устроил побега⁷.

Этот переезд наделал много шума на всем Апеннинском полуострове. Под постоянным присмотром Просперо Колонна в сентябре 1504 года Чезаре прибыл в свой город Валенсию, которого никогда не видел да и сейчас не успел рассмотреть, поскольку его немедленно перевезли в крепость Шиншилла, находящуюся на высоте 700 футов.

Тотчас Лукреция при посредничестве испанских кардиналов и ораторов Феррары начинает предпринимать шаги для его освобождения. В депеше Костабили, датированной 27 октября 1504 года, содержались первые сведения:

Дела герцога Валентинуа не кажутся столь безнадежными, как говорили. Его мажордом говорил с королем, прося выпустить герцога на свободу. Тот ответил ему, что не отдавал приказа заключать его под стражу, но хотел держать его в своем распоряжении, так как Гонсальво выдвинул против него некоторые обвинения. Если эти обвинения ложные, он велит выпустить его из-под стражи⁸.

После этой относительно обнадеживающей новости герцогиня Феррарская привлекла на свою сторону золовку, Изабеллу Мантуанскую, которая убеждала своего мужа Франческо помочь родственнице. Когда 26 ноября 1504 года скончалась королева Изабелла Кастильская, Лукреция сочла, что ей есть еще на что надеяться. Король Испании был настроен к Чезаре менее враждебно, чем его супруга, но у него были другие заботы. Его беспокоила проблема наследования права на престол своей супруги, так как из-за этого под угрозой было объединение двух корон — Кастильской и Арагонской. Итак, за исключением сестры, никто больше не интересовался судьбой Чезаре.

Разве могла Лукреция обрести покой? Ее бывший муж Джованни Сфорца, уничтоженный популярностью своего соперника в своем же городе и вынужденный бежать в Венецию, теперь вернулся в Пезаро, где яростно мстил тем, кто не выступил с оружием в руках против герцога Романьи. Он бросал их в тюрьму, вешал на окнах своих замков или же лишал их имущества. Что касается гуманиста Пандольфо Колленуччо, ставленника феррарских князей, Джованни приговорил его к смерти за то, что тот передал победившему Чезаре предложение о союзничестве от лица Эркуле д\'Эсте.

А теперь настал черед грустить и Пьетро Бембо. После смерти младшего брата поэта Лукрецию и Пьетро объединило горе. Вновь завязалась страстная переписка. «Будьте уверены в том, — писал он ей, — что здесь и повсюду, в печали и в радости я буду всегда вашим верным гелиотропом, а вы — моим солнцем». Вместе с посланием он отправил святой образок Aqnus Del[44], что носил на своей груди, умоляя ее надеть его себе на шею из любви к нему, «чтобы маленький кружок, так долго касавшийся моего сердца, мог теперь прикоснуться к нежному алтарю вашего драгоценного сердца». Ожидая возможности увидеться с ней, он сообщает, что в начале следующего года пришлет ей свою книгу «Азолианские беседы» — впоследствии ставшую знаменитой, — которая была посвящена ей. Фоном для этих великолепных диалогов служит замок в Азоло, при дворе Екатерины Корнаро, королевы Кипра. Там в течение трех дней три венецианских дворянина и три благородные дамы беседуют о любви. Первый, Пероттино, видит в ней источник страданий, так как из-за нее случаются конфликты и несчастья; второй, Джизмондо, напротив, восхваляет искренность любовных чувств, побуждающих людей превосходить самих себя; третий, Лавинелло, прославляет платоническое наслаждение, соединяющее чистые сердца. Дамы соглашаются с ними или нет, в зависимости от своих наклонностей. Едва заметные изменения тона этих бесед, легкость и живость речей удивительно точно воспроизводят изящество и тонкость, столь свойственные образованным людям эпохи Возрождения.

Подтекст этой беседы о переменчивости чувств Бембо чаще всего адресует Лукреции. Обращаясь к ней с хвалебными речами и напоминая о том, как они дополняли друг друга, он из осторожности прибегает к множественному числу: «Вы не являетесь чем-то целостным, как и мы; мы и вы — только половинки друг друга». Он воспевает красоту ее тела, равно как и красоту ее души, а также ее превосходство над многими, которое он объясняет насыщенностью ее внутренней жизни.

Очевидно, что чувства их развиваются в сторону духовности. Будущее подтвердит это стремление к мистике, поскольку он в конце концов примет кардинальский сан, а она — монашеский обет.

Внешне успокоенный тем, что венецианца не было рядом с женой, Альфонсо д\'Эсте отправился в свое ежегодное путешествие за пределы своего государства, сначала к Людовику XII, затем к правителю Фландрии и, наконец, к Генриху VIII. В декабре, находясь при английском дворе, он узнает, что его отец, чье здоровье ухудшалось в течение последних трех месяцев, тяжело болен.

Герцог Эркуле велел отнести себя в носилках в храм Святого Благовещения, особенно почитаемый флорентийцами, однако это паломничество не вернуло ему силы. В отсутствие старшего брата кардинал Ипполито предложил своей невестке стать регентшей герцогства «на тот случай, если герцог скончается». По возвращении в Феррару Альфонсо поблагодарил Ипполито за его безупречное поведение по отношению к Лукреции.

Это случилось 21 января 1505 года. В сопровождении супруги Альфонсо направился в комнату умирающего, лицо которого преобразилось при виде старшего сына. Альфонсо подошел к кровати, встал на колени и попросил отца благословить его. Не беспокоясь более о будущем герцогства, отныне находившемся в надежных руках, умирающий попросил Лукрецию созвать музыкантов. Так в присутствии невестки и сыновей под звуки «Magnificat» («Душа моя славит Господа») в исполнении Винченцо Монденезе и его хора герцог Эркуле д\'Эсте покинул своих родных.

Городские колокола оповестили о кончине герцога, члены Совета мудрецов должны были собраться, чтобы официально признать кончину герцога и утвердить его наследника. Только после этого могли начаться коронационные празднества, не дожидаясь, пока останки Эркуле д\'Эсте будут перенесены в его последний приют, а цвета праздника уступят место цвету траура.

Вскоре всех оповестили о подготовке к церемонии передачи власти. Альфонсо одели в парадный костюм, украшенный шитьем, плюмажем и драгоценностями. Прежде чем он покинул замок и направился в герцогский дворец, придворные облачили его в плащ из белого узорчатого шелка, подбитого беличьим мехом, и водрузили ему на голову шляпу французского фасона.

В сопровождении своего брата Ипполито, сверкающего своей пурпурной мантией, и правителя Венеции герцог отправился в так называемый Большой каминный зал, где Тито Строцци, дуайен Совета Двенадцати Судей и Совета мудрецов, вручил ему шпагу и золотой скипетр. Знатные дамы под предводительством Джиневры да Корреджо пришли поприветствовать Лукрецию. Повинуясь указаниям епископа Адрии, она направилась к балкону, выходившему на собор, чтобы проводить триумфальную кавалькаду. В это время медные и бронзовые колокола оглушительно звонили. Когда, объехав город, кавалькада вернулась во дворец и пока затихал трезвон колоколов, Лукреция спустилась на парадный двор и поцеловала руку своему супругу в знак повиновения. Она шла, почти не касаясь земли, и вокруг нее падали на землю молочно-белые хлопья снега. Из-под ее горностаевой накидки виднелось пурпурное платье, а в волосах, сверкающих на солнце, поблескивали хрустальные искорки. Феррарцам эта картина показалась чудом. Новые правители вместе поднялись по ступеням, накрытым черным бархатом, они держали в руках большие флаги с гербами своего герцога. Рука об руку герцогская чета прошла под триумфальной аркой, в верхней части которой выделялись богиня судьбы и изречение «Regno, regnam, regnabo»[45], напоминание о том, что богатство и власть государей должны быть освящены Богом.

Когда закончилась торжественная месса, когда гудел большой колокол, а толпа ликовала, между двумя львами, поддерживавшими столбы романского портала, показалась высокая фигура Альфонсо, а следом — хрупкая фигура Лукреции.

На следующий день праздничные одежды сменили на траурные и состоялись похороны усопшего: была отслужена месса, которую Жоскен Депре посвятил своему покровителю. Под сводами СанГорджо хористы запели Kyrie Eleison[46] под аккомпанемент одних только труб — военных инструментов, игравших на герцогских похоронах. В течение целого года Лукреция носила траур по свекру. Черной была не только одежда. Парадные комнаты были затянуты черным, черные драпировки были и на каретах; придворные дамы были одеты в траурные платья и, как и их госпожа, они закрывали лица вуалью на болонский манер.

Общественная жизнь герцогини д\'Эсте началась сразу же, поскольку Альфонсо поручил ей рассматривать прошения. У нее уже имелся опыт регентства в Риме и Сполето, и она превосходно справлялась с делами. В отношениях с иностранными государствами она зарекомендовала себя как лучший из послов: она согласилась стать крестной матерью внука одного из первых лиц Венеции, организовывала концерты духовной музыки для монсеньора де ла Палис и состоявших при нем французов. Политическая ситуация вокруг герцогства действительно была непростой: Венеция уже овладела Романьей и теперь имела виды на Феррару, а Юлий II, уже готовый подчинить себе Болонью, намеревался присоединить к Папской области также Феррарское государство. Новому герцогу были необходимы энергия и мудрость. Его астролог, некий Пьетро Боно, предрек, что правление его будет бурным, но славным.

Одним из первых было его решение устроить внутренний переход из парадных залов в личные покои Лукреции. Эркуле Строцци дал понять молодой женщине, что лучшее средство сохранить доверие Альфонсо — это распрощаться с некоторыми испанками и римлянками из ее свиты и окружить себя одними феррарками.

Осознавая, какие усилия прилагает его супруга, чтобы достойно играть свою роль, Альфонсо склонился к мысли о необходимости дать приют первому ребенку Лукреции, римскому инфанту, но не в Ферраре, а в Карпи близ Модены, у Альберто Пио. Последний племянник знаменитого Пико делла Мирандола, обвиненный в том, что оказал гостеприимство Джулио, и по этой причине изгнанный, желал вернуть милость своих государей. Поэтому он принял у себя «мнимого сына Валентинуа».

Любовь Лукреции к Бембо пострадала от ее восшествия на престол, несмотря на то, что поэт писал ей: «Помните о том, что кроме вас я не думаю ни о чем, никем не восхищаюсь и ни перед кем не преклоняюсь. И если после смерти мой дух мог бы витать подле вас, я не хотел бы больше жить. Я должен пробыть месяц в Риме, а потом я приеду в Феррару». Бенедетто Калипули сообщает Франческо Мантуанскому, что 6 апреля мессир Пьетро Бембо покинул Венецию и направился в Ватикан, чтобы обсудить там судьбу городов Романьи, которые находятся под защитой Светлейшей республики после изгнания Чезаре Борджа, но на них претендует также святой отец. Итак, Бембо должен был отчитаться о своей миссии Совету Десяти, прежде чем вернуться в Феррару, где с первого дня Альфонсо установил за ним пристальное наблюдение. Лукреция не могла найти ни минуты, чтобы увидеться с Бембо наедине. Любовники поняли, что теперь их страсти суждено постепенно превращаться в нежность. Отныне в их письмах уже не будет букв «F.F.».

Помимо обязанностей, связанных с ее общественным положением, две заботы тяготили Лукрецию: ребенок, который должен был родиться в сентябре, а также — отныне и впредь — Чезаре.

Находясь в заключении в крепости Шиншилла, он попытался сбросить с башни своего стражника Габриэля Гусмана, и его перевели в Медина дель Кампо — одну из самых страшных крепостей. Там умерла Изабелла Кастильская, а ее дочь Хуана Безумная, супруга Филиппа Красивого, обитавшая там же, с каждым днем все больше погружалась в меланхолию. Что касается Чезаре Борджа, то его охватило безумие другого рода. Он превратился в живого мертвеца, но мечтающего, сидя в тюремном застенке, отвоевать свою свободу. Фаусто Эванджелизо писал: «Он сказал: «Я стану Цезарем или ничем». Он стал и тем и другим». Ему вторил Сан-надзаро: «Ты побеждал все и вся, ты надеялся получить все, у тебя нет ничего: ты начинаешь превращаться в ничто».

В это время на Феррару обрушились два бедствия: землетрясение и эпидемия чумы. Четыре тысячи жителей вынуждены были бежать из города. Тито Веспазиано (ему было около девяноста лет) пострадал одним из первых. Что касается Лукреции, то она удалилась в Реджо, где придворные дамы нашли ее «потухшей и печальной».

19 сентября 1505 года Лукреция рожает сына, который получит имя своего деда Александра VI, но вскоре на нее вновь обрушится горе: ребенок умрет месяц спустя. Новый удар судьбы приводит Лукрецию в отчаяние, и даже трогательное послание Бембо не может ее успокоить; она решает покинуть Реджо и уехать в Бельригуардо, в городок Борго-форте, который принадлежит маркизу Мантуанскому. Судно причаливает в маленькой бухте, украшенной флагами с гербами д\'Эсте и Борджа. Так Франческо Гонзага напомнил о том, что десятью годами ранее Александр VI вручил ему Золотую Розу и велел дочери принять в своем дворце того, кого после битвы при Форни называли «освободителем Италии». В Боргофорте Лукреция стала, как прежде, скромной и деликатной. Ее тронуло то, что хозяин поинтересовался судьбой Чезаре. Ведь он предложил ей отправить лучшего из своих послов к испанскому двору. Обещание свое маркиз сдержал и в награду получил письмо, датированное 6 ноября, где каждое слово выражало искреннюю признательность. Так они провели два дня наедине, пока правила этикета не заставили их расстаться. Лукреция получила приглашение поехать в Мантую к Изабелле. «Хотя единственное мое желание — увидеться с вами, — писала Лукреция Альфонсо, — я завтра отправлюсь с визитом к светлейшей маркизе, поскольку, несмотря на мои возражения, мне следует подчиниться».

Красота Мантуи очаровала Лукрецию, все вокруг напоминало ей о Вергилии, родившемся в одной из соседних деревушек. Изабелла в Мантуе, она принимает Лукрецию в герцогском дворце и показывает ей знаменитые camerini[47], украшенные картинами, фресками, античными статуями и эмблемами семейства семьи Гонзага, свою camera del Sol[48], camera degli Sposi[49], расписанную Мантеньей, а также свой легендарный потайной сад la Grotta, уединенное место вдали от мирской суеты, где, окруженная близкими людьми, Изабелла наслаждается работами Рафаэля и Мантеньи, которые прославляют ее в облике Венеры, царицы любви. Склонная к самолюбованию, маркиза Мантуанская любит роскошь и мечтает сделать свой город таким же прекрасным, каким Лоренцо Медичи сделал Флоренцию.

Когда несколько дней спустя Лукреция покидает гостеприимных хозяев, чтобы отправиться дальше, она еще не знает, что этот мирный дом скоро станет ареной братоубийственной войны.

Глава XIX

ВРЕМЯ УБИЙЦ

Словно в подтверждение того, что насилие существовало на итальянской земле испокон веков, 16 января 1506 года крестьяне извлекли из земли в одном римском винограднике, неподалеку от Золотого дома Нерона, скульптурную группу из мрамора, созданную в эпоху правления Августа и изображавшую историю Лаокоона, отговаривавшего троянцев вносить в их город деревянного коня и приговоренного богами к смерти: он был задушен двумя змеями. Сразу же с нее были сделаны многочисленные бронзовые копии, они появились во многих дворцах, в том числе и в Ферраре, которая, в свою очередь, готовилась пережить трагедию, достойную античности.

Высокомерием и жестокостью, надменностью и доблестью и в особенности преступлениями младшие сыновья Эркуле д\'Эсте вполне могли соперничать с Атридами. Самым ужасающим из них представляется Ипполито; воспитанный как духовное лицо и блестяще образованный, он обладал воинственным характером, плохо сочетавшимся с его обязанностями. Находясь в тени, он довольствовался тайной властью, которую дополняло его распутство. Этот Янус-разрушитель любил охотиться на дичь, как, впрочем, и на людей, но своему другу Бальдассаре Кастильоне он казался совсем иным. Тот писал о нем:

Посмотрите на сеньора Ипполито д \'Эсте, кардинала Феррары, родившегося под такой счастливой звездой, что его личные качества, внешность, речь и поведение исполнены совершенной гармонии и грации и что в кругу старейших прелатов, несмотря на свою молодость, он пользуется столь великим авторитетом, что, похоже, ему более подобает учить, нежели слушать наставления.

Видя перед собой этого достойного соперника Макиавелли, остальные братья остерегались заявлять о своих претензиях. Помимо Альфонсо, старшего брата и наследника, были еще Сиджизмондо, преисполненный благочестия и ничего не требующий, а также Джулио и Ферранте, его слабые копии, не обладающие ни его красотой, ни его умом, ни его ироничностью. Из всей семьи лишь Изабелла д\'Эсте, маркиза Мантуанская, по достоинству ценила очарование Джулио, внебрачного сына герцога Эркуле и Изабеллы Ардуино. На самом деле он был элегантной куклой, до смешного самовлюбленной. «Я был до того хорош в моем маскарадном костюме во время прошлого карнавала, — говорил он, — что никто в этом году не мог со мной сравниться, и я думаю, не сможет со мной сравниться в будущем… Все дамы только того и желали, чтобы я соблаговолил потанцевать с ними»¹.

Альфонсо, Сиджизмондо и даже Ипполито приняли опеку отца, Джулио и Ферранте ее отвергли. Популярность Джулио у куртизанок была такова, что позволяла ему надеяться в один прекрасный день сложить с себя духовный сан. После смерти Эркуле Альфонсо и Ипполито обманули ожидания братьев. Альфонсо ограничился тем, что увеличил содержание Ферранте и подарил дворец своему сводному брату Джулио. Это вызвало прилив высокомерия у одного и вспышку гнева у другого. Опасаясь, что его действия вызовут раздражение у Ипполито, Альфонсо попросил Лукрецию отправить Джулио в замок Брешелло под надзор местного управляющего.

В этой, мягко говоря, напряженной обстановке в Ферраре появляется Анджела Борджа, двоюродная сестра Лукреции. Александр VI дал ей в женихи Франческо делла Ровере, однако после смерти папы помолвка была расторгнута, и после избрания Юлия II Изабелла Гонзага предложила вместо Анджелы свою дочь Элеонору, на которой Франческо, племянник нового папы римского, и женился пять лет спустя. Чтобы смягчить досаду Анджелы, Лукреция оставила ее у себя на службе. Анджела, восемнадцатилетняя очаровательная девушка, преисполненная жизненной силы и необыкновенно шаловливая, презирающая правила этикета, решившая наслаждаться жизнью, напоминала Санчу Арагонскую. Возможно, именно поэтому Ипполито, питавший пристрастие к определенному типу женщин, стал за ней ухаживать. Видя, что девушка вдруг потеряла привычную живость, Лукреция потребовала у нее объяснений. Так она узнала, что Анджелу соблазнил дон Джулио и что он обещал, что добьется разрешения сложить с себя церковный сан.

1 ноября 1505 года Джулио в сопровождении нескольких всадников прибыл в Бельригуардо якобы для того, чтобы засвидетельствовать почтение герцогине. Она, по причинам, нам уже известным, попросила его не задерживаться и вернуться в Феррару как можно скорее. Однако в тот же вечер Ипполито явился к Анджеле, которую усердно обхаживал. Но она призналась, что любит Джулио, и, выведенная из себя настойчивостью Ипполито, добавила: «Вы не стоите даже глаза вашего брата». Этого оказалось достаточно для того, чтобы брат убил брата. Это произошло 3 ноября. Вместе с наемными убийцами Ипполито устроил засаду на дороге, там, где должен был проехать его сводный брат. Когда тот появился, люди Ипполито его разоружили, повалили на спину и острием своих шпаг выкололи ему глаза. Потом они бросили его, словно хлам, посреди дороги, неподалеку от замка.

Слуги отнесли раненого, которого обнаружил управляющий виноградниками, к лекарю. Этот бесчеловечный поступок напомнил Лукреции о судьбе Перотто, исколотого кинжалом у ног Александра VI. Решительно д\'Эсте были из той же породы, что и Борджа. Ипполито и Чезаре стоили друг друга: оба были одинаково жестоки и высокомерны.

Врачи предприняли попытку спасти левый глаз жертвы, и к Джулио частично вернулось зрение, однако раны обезобразили его лицо. Отныне месть станет единственной целью Джулио.

Необходимо было наказать обидчика. Альфонсо, вынужденный считаться с кардинальским саном Ипполито и понимавший, что за скандалом последуют новые жестокие выходки, ограничился тем, что приговорил виновного к месяцу изгнания. Юлий II, ненавидевший д\'Эсте, также мог воспользоваться случившимся, чтобы нанести роковой удар Феррарскому государству. Чтобы не навлечь на себя немилость папы или, еще хуже, чтобы не было начато расследование, от которого пострадали бы все его близкие и само герцогство, Альфонсо потребовал от своего несчастного брата, чтобы тот не только оставил всякую мысль о мести, но и простил Ипполито.

Вечером 23 декабря состоялось примирение. При свете факелов бедняга Джулио предстал перед окружающими с изуродованным лицом, и вернувшийся из изгнания Ипполито безразличным голосом выразил свои сожаления и обещал впредь вести себя, как подобает брату. Тогда Джулио, повернувшись к герцогу, схватил факел, поднял его перед собой и заставил кардинала посмотреть на его раны. Помолчав с минуту, показавшуюся собравшимся вечностью, он прошептал: «Что сделано, то сделано, но я прощаю его во имя любви к Ферраре».

Можно было надеяться, что за примирительными речами успокоятся и души. Но разве мог Джулио вынести мысль о том, что на празднике, где еще вчера перед ним преклонялись все, теперь он сможет вызывать одну только жалость, а его палач появится там, выставляя напоказ свою ярко-красную мантию, безупречную красоту и наглость? Тем временем празднества в Ферраре следовали одно за другим: то отмечали примирение братьев, то герцогиня устраивала маскарады или представления, то без конца ездили на увеселительные прогулки верхом, разрешенные до поста.

Кроме того, следовало подумать о будущем Анджелы, которая родила мальчика, и, по странному стечению обстоятельств, ее сын Джиберто впоследствии женится на внебрачной дочери кардинала Ипполито, Изабелле. К счастью, бенефиции без труда убедили графа Алессандро Пио, сеньора Сассуоло, согласиться взять в жены Анджелу. Не считая себя виновной в случившемся, эта капризная и взбалмошная особа потребовала королевской свадьбы. Лукреция, будучи неисправимой Борджа, уступила ей.



В эти драматические дни Джулия Фарнезе, которая за год до того потеряла мужа и совсем недавно сестру, убитую ее пасынком, вернулась в Рим, во дворец Орсини, чтобы устроить бракосочетание своей дочери — самый блестящий союз, поскольку в брачном свидетельстве, составленном в Ватикане в ноябре 1505 года, было записано, что Юлий II согласен на брак своего племянника Николо делла Ровере с Лаурой Орсини, чьим отцом ошибочно считался Александр VI. Для Джулии эта церемония в присутствии Юлия II и кардинала Фарнезе представлялась апофеозом ее жизни, триумфом над врагом Александра VI.

Когда в апреле этого же года Альфонсо на время уехал из своего герцогства, он доверил управление им своей супруге. Альдо Мануций, посвящая ей книгу стихотворений Эркуле Строцци, недавно напечатанную им в Венеции, прославлял мудрость Лукреции, ее серьезность и доброту. Первыми этому правлению обрадовались евреи, с которыми в Ферраре доселе обращались плохо и которых она, достойная дочь Александра VI, защитила эдиктом от 28 мая 1506 года.

В отсутствие нашего сиятельного сеньора нам из ваших писем стало известно об оскорблениях, кои наносят евреям некие жалкие особы. Наш ответ таков: мы высоко ценим ваши добрые услуги, в ваших действиях вы всегда проявляли твердость, пресекая нахальные выходки этих гнусных личностей.

Вы должны обвинять и наказывать кого угодно, кто наносит ущерб евреям нашего герцогства, и вы будете действовать в этих случаях так, как вы поступили бы, если бы речь шла о недобрых поступках одних христиан по отношению к другим. Такова наша воля. Настоящий эдикт должен применяться как в пользу евреев, так и христиан, так как мы считаем несправедливым оскорблять евреев. Вследствие этого без колебаний наказывайте злоумышленников и будьте уверены в том, что мы всегда будем вас поддерживать до тех пор, пока не исчезнут эти негодяи.

Что касается уставов, если в некоторых случаях вам кажется, что они недостаточно действенны, мы приказываем вам осведомить нас о том, в чем именно они неполны, и сказать нам, как их надлежащим образом исправить или дополнить. После чего на вас будет возложена обязанность применять их².

Если за пределами дворца царит спокойствие, то внутри «в воздухе чувствуется что-то зловещее», как сообщает Проспери герцогине Мантуанской, а затем уточняет: «В отношениях между доном Джулио и кардиналом добра ждать не приходится. На самом деле если никто не сомневается в том, что Джулио готов покарать Ипполито, то никто еще не догадывается о том, что жертва затаила злобу против Альфонсо, обвиняя его в чрезмерной мягкости, и что Джулио предпримет попытку захватить власть вместе с Ферранте и другими людьми, полагавшими, что герцог и кардинал обошлись с ними несправедливо. Среди них были дворяне, например, граф Альберто Боскетти ди Сан-Чезарио, его зять Герардо де Роберти и нечистые на руку слуги, такие, как Джан Канторе из Гаскони. Последнего высоченного толстого блондина по прозвищу Джованни-певчий высоко ценил герцог за его красивый голос, а также как способного посредника.

Первая попытка убийства предпринимается в тот момент, когда герцог, решив развлечься, отправился к одной куртизанке, а та, якобы желая сделать более пикантными любовные игры, привязала его к постели… Придя в себя, герцог увидел, что его руки и ноги привязаны к стойкам кровати, а возле нее стоит Джованни-певчий, готовый перерезать ему горло, и он закричал. И этот головорез кинжалом разрезал путы и раздумал убивать его.

Провал этот мог бы обескуражить заговорщиков. Но не тут-то было, они задумали сначала избавиться от Ипполито при помощи яда, а затем убить Альфонсо во время бала-маскарада. Тем самым Джулио был бы отомщен, а Ферранте, законный сын, получил бы власть и стал правящим герцогом. Что касается Лукреции, ее предполагали сослать в монастырь.

Однако у Ипполито были свои шпионы. Он сообщил невестке об угрожавшей им опасности и с ее согласия отправил двух наиболее преданных гонцов в Абруцци, где герцог, к великому неудовольствию Венеции, только что изучил главные порты на Адриатике. Депеша застает его в замке, построенном Фридрихом Гогенштауфеном.

2 июля Альфонсо прибывает в Феррару, и на лице своего сеньора заговорщики читают свой смертный приговор. Джулио тут же бежит в Мантую, к сестре Изабелле, Джованни-певчий добирается до Рима. Зато дон Ферранте, тоже пытавшийся скрыться, терпит неудачу. Его приводят к брату, и он на коленях молит о прощении. Вместо ответа Альфонсо острием шпаги выкалывает ему правый глаз. Несколько дней спустя Франческо Мантуанский, отказавший в убежище Джулио, выдает его герцогу, потребовав от Альфонсо обещание сохранить брату жизнь. На тех же условиях папа передает герцогу Джана Канторе из Гаскони. По приказу Альфонсо последнего заключают в клетку, подвешенную на Львиной башне. По прошествии недели пленнику удается удавиться. Его истерзанный труп волокут по улицам города, затем привязывают к концу шеста над По, куда постепенно падают, разлагаясь, части его тела. Другие заговорщики — граф Боскетти и его зять — арестованы неподалеку от города, закованы в цепи и обезглавлены перед Дворцом правосудия. Их головы насажены на пики, а четвертованные тела подвешены к воротам замка. Чтобы оставить потомкам память об этих показательных казнях, герцог д\'Эсте, как говорят, пожелал, чтобы сестра прислала ему Мантенью, однако семидесятипятилетний художник не смог выехать из Мантуи, где ему суждено было умереть несколько месяцев спустя.

Жажда мести д\'Эсте еще не была утолена. Оставалось казнить Джулио и Ферранте. 12 августа во дворе замка в присутствии государя, именитых граждан и магистратов два одноглазых брата, закованных в цепи, были доставлены к подножию эшафота. Однако, вопреки ожиданиям, Альфонсо подал знак и милостиво простил виновных, выбрав им иное наказание: пожизненное заключение в темницах Кастель Веккьо. С этих пор, кажется, никто из членов семьи больше не волновался о их судьбе. Спустя несколько недель после процесса, не беспокоясь о том, что поблизости находится Львиная башня, где томятся ее братья, Изабелла Мантуанская приезжает в Феррару, чтобы танцевать, петь, играть комедию, в которой речь идет о нежной и робкой любви.

Тридцать четыре года спустя смерть принесла освобождение Ферранте. Что касается Джулио, то он был освобожден в 1559 году, пробыв в заключении более пятидесяти трех лет. И освободил его внук Лукреции, Альфонсо II, по просьбе своей матери Рене Французской. Когда он вышел из тюрьмы, феррарцев больше всего изумило то, как он был одет. Одежда на нем была с того времени, когда его заключили в тюрьму. Все увидели, что за полвека под влиянием Карла V и испанцев итальянская мода сильно изменилась.

Приговор, вынесенный двум братьям, не положил конец трагедиям и насилию. Юлий II, придя к власти, нападал на феодалов, которым удалось ускользнуть от Чезаре Борджа. В качестве вассала Церкви Альфонсо д\'Эсте должен был оказать понтифику поддержку своими войсками. Он не сделал этого, в отличие от Гвидубальдо Урбинского и Франческо Мантуанского, связанных с семьей делла Ровере. 13 сентября Бальони сдались без битвы и вручили ключи от Перуджи Юлию II, который два месяца спустя триумфально вошел в Болонью. Людовик XII заверил его в своей покорности и предложил ему войска и пушки, чтобы покорить город. Так Бентивольо-Джованни, его жена Джиневра и их дети были изгнаны, и д\'Эсте, вынужденные теперь войти в Папскую Лигу, не могли, под угрозой отлучения от Церкви, проявлять теплые чувства к изгнанному семейству. Альфонсо пришлось отказать в гостеприимстве своей сестре Лукреции д\'Эсте Бентивольо и ее пяти дочерям. То, что болонцы охотно приняли папу, тревожило феррарских правителей, тем более что это еще больше укрепляло позиции Юлия II в его захватнических планах, к несчастью, весьма похожих на планы Чезаре Борджа четырехлетней давности.

26 ноября Лукреция узнала о побеге герцога Романьи. Двумя месяцами ранее умер король Кастилии Филипп Красивый, зять Изабеллы. Чезаре счел, что момент выдался благоприятный, и при помощи графа Бенавенте, главы партии сторонников Филиппа Красивого, он смог бежать из своего заточения, воспользовавшись канатом. В конце ноября он уехал в Памплону, столицу Наварры, где правил брат его супруги Шарлотты. Согласно хроникам, он «примчался туда, как демон». Сразу по приезде он начал писать Франческо Гонзага, еще сохранившему остатки верности семье Борджа, чтобы уведомить его о своем побеге. В послании, отправленном со вторым гонцом, он давал Ипполито, хранителю его собственности и движимого имущества, поручение собрать то, что еще оставалось от его состояния. 28 декабря Лукреция, в свою очередь, приняла посланника Чезаре, однако тот был арестован по приказу Юлия П. Тщетно уверяла она, что гонец прибыл лишь для того, чтобы сообщить ей новости об освобождении брата, и что он ничего не собирался предпринимать против святого отца, но тот был убежден в обратном. Вне стен Медина дель Кампо Валентинуа его тревожил, находясь в Наварре, он был опасен. Народ Романьи, похоже, предпочитал его тиранию тирании Церкви.

Между тем герцогиня Феррарская решила поддержать изгнанника. Она обратилась к Франческо Мантуанскому:

Сиятельный сеньор, мой родственник, мне стало известно, что Федерико, хранитель печати моего брата, был арестован в Болонье по приказу Его Святейшества. Я уверена в том, что он не совершил ничего предосудительного, поскольку прибыл не для того, чтобы сделать что-либо, что могло бы не понравиться или нанести ущерб Его Сиятельству. Кроме того, если бы на него было возложено подобное поручение, он прежде всего поставил бы меня об этом в известность, и я никогда не потерпела бы, если бы он дал хоть малейший повод к подозрениям, поскольку я остаюсь, как и сиятельный сеньор, мой супруг, самой преданной и самой верной слугой Его Святейшества. Я настоятельно прошу Вашу Светлость, если вы дружески ко мне расположены, посодействовать, чтобы Его Святейшество незамедлительно велел освободить его³.

В то время Чезаре был всего лишь тридцать один год, и он с трудом переносил бедность короля Наварры. Он передал Людовику XII просьбу разрешить ему вернуться на службу во Францию и вновь появиться при его дворе. На это монарх ответил, что отказывается принять того, кто бежал из темницы католического короля, и отдать ему одну из своих провинций.

В Ферраре начался карнавал, все шумно развлекались, чтобы затем, запершись, совершать покаяние в дни поста. Потом вновь последовали празднества, теперь уже Пасхальные, и герцог вновь отправился изучать литейное дело на Север Европы.

В этот момент и пришла весть о смерти Валентинуа. В отсутствие Альфонсо Ипполито сказал невестке лишь то, что брат ее был ранен в каком-то сражении. Он надеялся таким образом подготовить ее к роковой новости. 20 апреля правительница занималась текущими делами в большом зале Совета, как вдруг со двора донеслись звуки голосов. Всадник, весь серый от дорожной пыли, говорил с кардиналом. Несколько минут спустя прибыл Ипполито в сопровождении Хуанито Гарсия, пажа Чезаре Борджа. Молодой испанец сообщил Лукреции, что брат ее умер недалеко от Вианы. Лукреция совладала с собой — сестра уступила место герцогине — и произнесла странные и благородные слова: «Чем больше я стараюсь жить в согласии с законами Божьими, тем чаще он посылает мне весть. Я благодарю Бога и заявляю, что довольна всем тем, что угодно ему». Эти слова, простые и безысходно смиренные, и стали надгробной речью Лукреции.

Вечером, пока над городом медленно разносился погребальный звон, Лукреция удалилась в монастырь Тела Господня, чтобы молиться в окружении монахинь.

Постепенно до Феррары стали доходить подробности об окутанных тайной последних часах жизни этого полубога, державшего в страхе большую часть Италии. Король Наварры поручил Валентинуа разгромить Луи де Бомона, постоянно угрожавшего правителю Памплоны. Сражение произошло ночью. Бомон, внимательно за всем наблюдавший, отдал приказ заманить герцога в овраг. Охрана находилась от Чезаре на расстоянии арбалетного выстрела; один против всех, он дрался как герой. Сначала его ранили в подмышку, затем выбили из седла, после чего противники пронзили его пиками, похитили его блестящие доспехи, а самого бросили в ров, где он был найден лишь несколько дней спустя. Такова была суть сообщения, переданного по поручению короля Наварры Альфонсо д\'Эсте.

От Эркуле Строцци, своего наперсника, Лукреция не стала скрывать своего горя. Чезаре до последней минуты вел себя как солдат, однако этот горький конец странным образом напоминал самоубийство. Можно ли поверить, что сильный, ловкий, осторожный воин сгинул в один миг? Герцог Романьи бросил вызов судьбе, выгравировав на своей шпаге «Aut Ceasar, aut nihil». Ответ Фортуны был суров. Он был изнурен годами сражений, жестоко изувечен во время побега из цитадели Медина дель Кампо, отвергнут миром, ничтожный король Наварры обращался с ним, как с низшим, а Людовик XII принес его в жертву. Покрытый двадцатью тремя ранами, лишенный доспехов и одежды, совершенно голый, он закончил свою бурную жизнь на заснеженной земле Испании.

Поэт Эркуле Строцци внимательно слушал «Lamento»[50] сестры погибшего и восхищался тем, что она совершенно не помнила зла, помнила лишь то добро, что сделал ей брат, поставив ее во главе самого стабильного итальянского государства. Как доказательство сострадания, Строцци написал великолепную песнь, посвященную Diva Lucrecia[51], нечто вроде поэтического ответа на «Государя» Макиавелли: Чезаре, посланный Провидением, чтобы объединить Италию и восстановить славу античного Рима, — рука, Александр VI — ум. Произведение заканчивается похвалой светилу, музе, вдохновительнице, Антигоне, преданной брату.

У Чезаре Борджа осталось несколько детей, из которых лишь один ребенок был законным — Луиза. Ее после смерти матери приютила у себя Луиза Савойская, мать Франциска I, который взял на себя хлопоты о ее замужестве и выдал ее за Луи де ла Тремуя, а после его смерти — за Филиппа Бурбона, виконта де Бюссе⁴. Лукреция позаботилась о двух внебрачных детях своего брата: Джироламо женился на девушке благородного происхождения из Феррары, а Камилия, имевшая, как и ее тетка, склонность к изящной словесности и искусствам, постриглась в монахини под именем сестры Лукреции.

Что касается состояния Чезаре, то д\'Эсте намеревались завладеть им. Прежде чем отправиться на корабле в Испанию, Чезаре попросил Ипполито получить в Ферраре наиболее ценное его имущество, доверенное Франческо Рамолино, кардиналу Сорренто. Этот прелат сохранил движимое имущество и попытался отправить кардиналу д\'Эсте драгоценности, ценные доспехи и произведения искусства, однако флорентийцы завладели частью обоза и потребовали выкуп за возвращение этих сокровищ. После смерти кардинала Сорренто в мае 1507 года Юлий II велел конфисковать богатство покойного, а именно то, что у него хранилось, то есть двенадцать сундуков и восемьдесят четыре тюка с восточными коврами, фландрскими гобеленами, а также ткани и мебель. Что касается сокровищ, похищенных у Церкви сразу после смерти Александра VI и «удержанных» Бентивольо, то они были возвращены Ипполито д\'Эсте, то есть Лукреции.

Чезаре ни в чем не был посредственностью: ни в пороках, ни в добродетелях, ни в страстях, ни в преступлениях. Он всегда жил, пренебрегая правилами, и проявил постоянство только в своей необузданности. Он ни в чем не знал меры, и это наложило отпечаток на его личность, чем и объясняется его неспособность быть счастливым. Герой, сын папы римского, ставший кардиналом в семнадцать лет, готовый вступить на королевский трон, способный блистать на громаднейших сценах, погиб в безвестной глуши в Наварре, а эпитафией ему в Санта-Мария-де-Виана стали следующие строки Сориа:



Здесь покоится под слоем праха
Тот, кого все боялись,
Тот, кто в своих руках
Держал мир и войну.
О ты, что идешь в поисках
Предмета восхваления,
Если хочешь восславить достойнейшего —
Здесь конец твоего пути⁵.



Лукреция наконец была свободна от этой угнетавшей ее тени. Телу ее и душе стало легче, она намеревалась сохранить свою новую беременность до положенного срока и дать Ферраре долгожданного наследника.

Глава XX

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ

К Альфонсо возвращалась надежда. Своей супруге, отяжелевшей от беременности, он подарил котел, топившийся дровами, чтобы упростить ежедневные купания. Он велел расширить ее покои, привел в порядок сводчатую комнату в башне, расписанную Гарафоло. Как и в Ватикане, где Лукреция жила среди персонажей Пинтуриккьо, в Ферраре ее глаз наслаждался живописью, украшавшей стены и потолки, изображавшей д\'Эсте в окружении их придворных, сцены охоты, сельские пейзажи. Мастерами здесь были Эркуле Бонакоссо, Лудовико Мадзолино и Бартоломео Венециано.

В углу комнаты рядом с гигантским камином был устроен шатер из красного атласа с белыми полосами, напоминающий дарохранительницу и предназначенный для защиты от холода ребенка, рождения которого ожидали. Там поместили колыбель работы резчика Бернардино Венециано, она была окружена четырьмя стойками, образовывавшими беседку: от самой кроватки вверх поднимались золотые цветы и листья. Изнутри она была обита атласом и устлана простынями и подушками из тончайшего батиста.

3 апреля, когда роды были совсем близки, герцог Альфонсо покинул Феррару, не сказав ни слова жене. Своему ближайшему окружению, удивленному этим отъездом, он сообщил, что отправляется в Венецию на переговоры с Советом Десяти. На самом же деле он просто хотел уехать. Однако Фрассина, акушерка, неотлучно была на месте. Она подтвердила свою отменную репутацию, и утром 4 апреля родился крупный мальчик, довольно некрасивый, с приплюснутым носом. Его назвали Эркуле в память о деде. Альфонсо, примчавшийся в Феррару во весь опор, увидел, что сын его хоть и не красавец, зато, похоже, проявляет волю к жизни. Этого было достаточно. В приливе гордости он показал его, совсем голенького, послам, пришедшим с поздравлениями, чтобы они убедились в том, что «он здоров и все, что надо, у него на месте».

Все осужденные были амнистированы, за исключением дона Ферранте и дона Джулио, погребенных в подземных камерах Кастель Веккьо. Епископ-поэт Октавьен де Сен-Желе, отец великого Меллена, гость Эркуле Строцци, воспел в небольшой оде рождение законного принца. Он воздал должное красотам двора:



В кроватке был младенец
Прекрасный на диво: ни плача, ни испуга,
В ярком одеянии с разрезами,
Прекраснее и величественнее
Всех на свете. Это был сын короля.
Возле него — чинная,
Красивая и грациозная кормилица,
Хорошо и аккуратно одетая
В зеленый бархат с длинным ворсом,
И бесчисленные дамы с ангельскими лицами,
Богато одетые в золотистое сукно и атлас.



Странный поворот истории: сын, который станет преемником своего отца Альфонсо под именем Эркуле II, позднее женившись на дочери Людовика XII, получит титулы герцога Шартра и Монтаржи.

После крестин Альфонсо отправился во Францию. Ему предстояло отговорить короля от вступления в лигу, которая формировалась для борьбы с Венецией. Он опасался, что его вынудят войти в нее, поскольку географическое положение Феррары неизбежно подставляло его герцогство под первый же удар в случае конфликта. Лукреция, как обычно, приняла бразды правления и готовилась воспользоваться относительной свободой, чтобы принять своего верного поклонника Франческо Гонзага.

Когда она была еще увлечена Бембо, маркиз Мантуанский инстинктивно выбрал верную манеру поведения: он мягко и уверенно убеждал Лукрецию, что можно смягчить участь Чезаре, находящегося в испанской тюрьме, а д\'Эсте считали, что герцога Валентинуа уже ничто не спасет.

Полагаясь на свое умение вести переговоры и сильно переоценивая свои возможности, он даже подумывал о его освобождении. Лукреция убедилась в его преданности, и ее чувство благодарности переросло в нежность. Мавританская внешность Франческо напоминала внешность Альфонсо. Его выразительная некрасивость очаровала Лукрецию: его густая грива, черная и курчавая, его курносый нос и мясистые губы, роскошная борода, миндалевидные глаза и африканский профиль выдавали в нем человека чувственного, верного и по-детски жизнерадостного. Свой невысокий рост и приземистую фигуру он компенсировал кошачьей силой и ловкостью. Превосходный наездник, он брал лошадей только из своей конюшни, славившейся по всей Европе. Он мог нравиться или нет, однако его невозможно было забыть, о чем свидетельствуют скульптура из терракоты, выполненная Кавалли, которую сегодня можно видеть в Мантуе, или же «Богоматерь Победы», находящаяся в Лувре, где Мантенья изобразил его коленопреклоненным перед Марией, равно как и его портрет, приписываемый Бонсиньори.

Тем не менее Франческо приходилось терпеть пренебрежение Изабеллы, считавшей себя идеальной супругой и решительно настроенной выполнить свой супружеский долг. Она была с ним нежна только когда куда-то уезжала. Если во время своих поездок в Милан к сестре Беатриче она писала ему, что вдали от него скучает до смерти, то вернувшись, она пренебрегала им, и порой доходило до того, что сама доставляла ему хорошеньких девушек, чтобы еще больше держать его в подчинении. Тициан написал ее великолепный портрет, передав не только надменное выражение ее лица, но и черствость.

Подавленный высокомерием своей супруги, ее хвастливо демонстрируемыми талантами и любовью к лести, Франческо обнаружил, что Лукреция — это ее приятная противоположность. В отличие от своей золовки она была снисходительна и добра, всегда приходила на помощь в случае беды, несправедливости или страдания. Ее простота и естественность не могли не волновать. Но на этот раз сама Лукреция с состраданием отнеслась к тому, чью внутреннюю драму она почувствовала. Между ними быстро установилось настоящее взаимопонимание, так что придворные дамы герцогини заметили это уже в 1506 году, и среди них Полиссена Мальвецци, написавшая маркизу Мантуанскому после его отъезда из Феррары: «Нам кажется, что из нас ушла жизнь, когда мы лишились вашего благотворного, сердечного, божественного общества… Пиры не развлекают более нашу госпожу, радостный смех придворных и нарядных и веселых дам не может прогнать тоску и заменить Вашу Светлость».

Первое время они встречались в дворцовых садах, она — в сопровождении своих дам, он — своих придворных, словно случай вел их навстречу друг другу. Он приветствовал ее, преподносил ей розу и утверждал, что цветы эти являются частью ее самой.

После смерти Чезаре между ними завязалась активная переписка. Лукреция подписывалась вымышленным именем Барбара, Франческо или Гвидо. Что касается доверенного лица, Эркуле Строцци, то он подписывался Цилио. «Уверяю Вас, — писал он галантному кавалеру, — что Барбара Вас любит. Она сожалеет о том, что Вы не проявляете к ней интерес, однако Ваша скромность ей нравится… Я не знаю, как выразить охватившую ее страсть, как можно скорее приезжайте к ней. Она любит Вас гораздо больше, чем Вы думаете, Вам следует проявлять больше пылкости, чем сейчас, и если Вы не добьетесь того, чего желаете, я разрешаю Вам выразить мне неудовольствие. Так что покажите, что Вы нежно ее любите, ничего другого она от Вас не ждет. Она попросила меня не спешить с этим письмом, потому что хотела написать Вам сама, однако глаза ее еще слабы после родов. Она вверяет свою судьбу в Ваши руки и говорит, что Камилло [Альфонсо] перед отъездом сказал ей, что ему доставит удовольствие помириться с вами, она желает, чтобы вы попытались это сделать, поскольку тогда вы тотчас сможете приехать к ней»¹.

Роль Эркуле Строцци в жизни Лукреции была поистине удивительной, тем более что Альфонсо не скрывал, что враждебно относится к нему. Когда тремя годами ранее, после смерти отца Эркуле, Тито Веспасиано, Альфонсо лишил его поста верховного судьи в Совете Двенадцати, Лукреция взяла его под защиту. Став незаменимым, этот наделенный интуицией и сложным характером человек умел поддерживать довольно неопределенные чувства Лукреции к мужу и ее склонность противиться опеке д\'Эсте. Он с увлечением следил за тем, как росла ее возвышенная любовь к Бембо, затем грел чувство своей государыни к Франческо Мантуанскому, зная, что сильно рискует, действуя таким образом. Он писал Франческо: «Я по тысяче раз за час подвергаю свою жизнь опасности». Что он надеялся получить в ответ? Он владел виллами, дворцами, был знаменитым и уважаемым, деньги интересовали его мало, даже если иногда он и просил у Лукреции финансовой помощи. Для него главным было стать властителем ее дум.

Судьба распорядилась по-своему. Они поменялись ролями: Строцци любил Барбару Торелли, жену Эркуле Бентивольо, примитивного человека, которого образованность и утонченность супруги выводили из себя. Напрасно он оскорблял ее, казалось, что ничто не может ее унизить. Дошло до того, что в один прекрасный день он предложил своему другу епископу взять его жену на месяц за тысячу дукатов и пригрозил ей, что если она не согласится на сделку, он обвинит ее в том, что она пыталась отравить его.

На этот раз чаша терпения переполнилась. Барбара бежала сначала в Урбино к Элизабетте Гонзага, своей родственнице, затем в 1502 году — в Феррарское герцогство к монахиням Сан-Рокко. Добровольное заточение вызвало к ней симпатию окружающих, однако положение ее оставалось опасным, и «эта очень красивая и очень мудрая дама» попросила у герцога Альфонсо разрешения остаться в его герцогстве. Тронутый ее мужеством, он официально признал ее права, заверил ее в своем покровительстве, несмотря на родственные связи между д\'Эсте и Бентивольо, и представил ее Лукреции. Та приняла ее к своему двору и попыталась помочь ей вернуть приданое, на, несмотря на раздельное проживание, признанное церковью, Бентивольо не дал ей ни дуката.

Больше всех волновался Эркуле Строцци. Очарование и достойное поведение Барбары потрясли его, он влюбился в нее и женился на ней. Возле Пармы, в замке Монтекьяргуло, в родных местах Торелли, до сих пор можно прочесть высеченную на камне надпись, датированную 10 октября 1491 года: «Великолепная Барбара Торелли, жена Эркуле Бентивольо, уехала отсюда в Пизу, чтобы выйти замуж. Радостное начало не предвещало дальнейшей грустной судьбы. Муж, отвергнув ее в 1503 году, отказался вернуть ей приданое в 1000 дукатов. Оставшись вдовой и одолеваемая своими родственниками Бентивольо, она ненадолго обрела покой в обществе двух своих дочерей, Констанцы и Джиневры, и повторно вышла замуж в декабре 1507 года за поэта Эркуле Строцци, вызывавшего всеобщее восхищение». В этой надписи следует отметить две ошибки: с одной стороны, Барбара могла бежать лишь с одной дочерью, младшей, тогда как старшая, посаженная отцом под замок, осталась в Болонье; с другой стороны, Эркуле Бентивольо, как мы увидим, на несчастье Эркуле Строцци, в 1508 году находился в полном здравии.

Став женой человека утонченного, увечье которого трогало ее, Барбара почувствовала, как она возвращается к жизни. Она подарила поэту дочь, а восемнадцать дней спустя его не стало.

6 июня на заре у дворца Парески, ближайшего к дворцу семьи Строцци, и недалеко от укрепленной стены дома Ромеи было обнаружено тело Эркуле Строцци. Он был завернут в свой плащ, лицо его было изуродовано двадцатью двумя ранами, волосы вырваны. Странно, что возле тела не было следов крови. Близкие догадывались, что преступление было совершено далеко отсюда и убийцы сознательно захотели устроить эту мрачную инсценировку, положив костыль возле жертвы и разложив вокруг его головы несколько его золотистых прядей.

На следующий день, когда новость облетела город, все встревожились. Строцци был знаменит в Италии как самый остроумный поэт своего времени, друг Бембо и Ариосто, которому покровительствовала герцогиня. И вот он уходит во цвете лет, ему едва исполнилось двадцать семь. Никто не осмелился открыто выдвинуть гипотезу о том, кто совершил преступление, «чтобы не украсить своей головой крепостные стены», — писал Просперо Изабелле Мантуанской. Франческо Гонзага предложил награду в 500 дукатов тому, кто сообщит сведения об убийцах, однако никто не явился. Правосудие Феррары, обычно столь скорое, на сей раз вело себя удивительно сдержанно, особенно если учесть, что жертва была членом суда Совета Двенадцати. Что касается герцога Альфонсо, то он ограничился заявлением, что «случившееся — злосчастное происшествие».

Разумеется, Эркуле Строцци имел право на пышные похороны, однако никто из д\'Эсте на них не присутствовал. Одни лишь гуманисты проводили своего друга. Челио Кальканьини под сводами кафедрального собора в своей надгробной речи воздал должное герцогине: «…Как велик труд, проделанный им за эти годы. Столь блестящее дарование объясняет, почему его так уважала супруга государя, Лукреция Борджа, которой он всегда был благоговейно предан». Напоминание о покровительстве, которое герцогиня оказывала Строцци, свидетельствует об отваге Кальканьини, поскольку ходили самые странные слухи. Одни говорили, что герцог страстно влюбился в Барбару и велел избавиться от докучливого Строцци, чтобы добиться своего. Другие утверждали, что Лукреция, влюбившись в своего наперсника, была против его женитьбы. В 1916 году историк Луцио, найдя письма Лукреции к маркизу Мантуанскому, счел, что можно предположить, что Альфонсо пришел в ярость, обнаружив, какую роль играл Строцци, способствовавший нежным чувствам его супруги к маркизу Мантуанскому, приглашенному в Феррару в его отсутствие.

На самом деле Лукреция и ее муж не имели отношения к этому преступлению. Письмо вдовы позволяет с гораздо большей степенью вероятности обвинить в этой смерти семью Бентивольо, поскольку поэт, даже знаменитый, ничего не значил по сравнению с тираном Болоньи. Лукреция, чьей защиты могло оказаться недостаточно, посоветовала Барбаре укрыться в городе дожей и из своих личных средств оказала существенную помощь молодой женщине. В Венеции, хотя жадные Бентивольо не оставляли ее в покое, Барбара сумела дать маленькой Джулии воспитание и образование. Ее дочь Джиневра вышла замуж за Лоренцо Строцци, младшего брата Эркуле, и больше не была на ее попечении.

Естественно, Барбара заняла свое место среди венецианских гуманистов и эрудитов. Несколько лет она чтила память покойного, заказывая поминальные службы, после чего нашла утешение в объятиях сеньора Фолегино, доверенного лица Гонзага в Венеции. «Он отважно занимается любовью с той, что была супругой мессира Эркуле Строцци», — сообщает оратор Феррары в Светлейшей республике.

Эта трагедия, гибель родной для нее души, повергла Лукрецию в смятение. Это убийство напомнило ей о прочих убийствах, оставшихся безнаказанными, таких, как, к примеру, совершенное одиннадцать лет назад убийство герцога Гандийского и еще более зверское, совершенное через два года после этого, убийство Алонсо Бишелье.

По распоряжению Лукреции в память об Эркуле Строцци дом Ромеи был превращен в монастырь Святого Бернардина. Когда, проведя неделю взаперти, Лукреция вновь появилась при дворе, окружающие заметили, что она изменилась, стала более боязливой, хрупкой, угрюмой и молчаливой. Она, обычно всегда готовая рассмеяться, замкнулась в своей печали. Альфонсо, чувствовавший, какая пустота образовалась после смерти поэта, стал более внимательным к Лукреции. Отныне каждый вечер он ужинал вместе с ней.

Смерть эта стала поворотным моментом в личной жизни Лукреции. Летом 1506 года из-за жары она направилась в Реджо, где в то время находился Бернардо Аккольти, прозванный Аретино. Для нее это был подарок богов. В свое время она оказала ему покровительство в Риме, вновь осыпала милостями в Ферраре, и эта встреча после разлуки показалась ей счастливым предзнаменованием.

По возвращении в Кастель Веккьо она встретила Эразма, приехавшего из Венеции, где его друг Альдо Мануций недавно опубликовал его «Пословицы». Феррара и ее университет сочли для себя долгом чести принять гуманиста из Роттердама. Лукреция посещала его лекции и удержала бы его в городе, если бы эрудит в конце концов не решил окончательно обосноваться в Сиене, которой в меньшей степени угрожали готовившиеся войны.

Усиление могущества Светлейшей республики тревожило итальянских государей, которые 10 декабря 1509 года собрались на заседание Камбрейской лиги, где было принято соглашение, и его подписали император Максимилиан, Людовик XII, Фердинанд Католический, Альфонсо Феррарский, требовавший Полезину и область Ровиго, а также и маркиз Мантуанский, желавший получить обратно прилегающие к его владениям территории, в частности озеро Гарда. Приблизительно четыре месяца спустя Юлий II, тщетно требовавший возврата городов и крепостей Романьи, в свою очередь присоединился к лиге. «Я подрежу когти льву Святого Марка», — заявил он Горджио Пизани, приближенному дожа Леонардо Лоредана, а тот ему ответил: «Мы сделаем Ваше Святейшество деревенским священником». После такого обмена вежливостями папа наложил интердикт на Венецию, однако Республика объявила отлучение от Церкви недействительным.

Чтобы привлечь к себе на службу феррарскую артиллерию, превосходившую артиллерию всех прочих государств Италии, папа провозгласил герцога Феррары гонфалоньером Церкви, выбрав своим посланцем Костабили, чтобы он передал государю Золотую Розу и ватиканское знамя. Альфонсо и Лукреция, которым были известны амбиции папы, охотно обошлись бы без этой почести. Однако Альфонсо, будучи вассалом церкви, был вынужден ее принять. Во главе 1500 солдат он отправился укреплять армию Его Святейшества и французские войска. Армии Людовика XII и герцога д\'Эсте соединились сначала на берегах Адды, куда военачальник Светлейшей республики Альвиано тут же бросил своих бойцов «спешно и верхом, чтобы застигнуть противника в его лагере и его убежище». Знакомство с феррарской артиллерией стоило Альвиано больших потерь, недаром ее прозвали «дрожь земли». Она повергла в беспорядочное бегство его солдат, ей помог отважный авангард Байяра. После четырех дней противостояния 14 мая 1509 года венецианцы были разгромлены в Аньяделе. Поражение это показалось современникам столь же катастрофическим событием, что и битва при Каннах, когда в 216 году до Рождества Христова возле Барлетты Ганнибал разбил вдребезги римскую армию, а 50 тысяч воинов погибли. «В один день, — писал Макиавелли, — венецианцы потеряли то, что тяжелым трудом они собирали в течение восьмисот лет». Ее правительство было обязано вернуть завоеванные земли в Романье, города на материке, крепости Вероны, Виченцы и Падуи.

Лукреция, естественно, была в восторге от успехов, несмотря на то, что Изабелла сообщила ей о преступлениях французских войск, стоявших лагерем на территории Мантуи. Ее хорошее настроение омрачилось, когда воины Светлейшей республики вновь овладели Падуей, в особенности когда она узнала о том, что Франческо Мантуанский, отважно выдвинувшийся вперед со своим отрядом 9 августа, был захвачен врасплох на вражеской территории. В Изола делла Скала на Адидже его взяли в плен, заковали в цепи, привезли в Венецию и выставили на центральной площади.

Лукреция заказала молебны и велела своим дамам также молиться за него, она ухитрилась доставить ему в заточение послания и лекарства. Никто из феррарцев не упомянул об этой помощи, однако сам Франческо позднее рассказал о ней. Лукреция умела действовать, соблюдая полную тайну. В противоположность скромной деловитости феррарской герцогини Изабелла Мантуанская в данной ситуации видела лишь возможность наконец сыграть свою роль на политической арене, и даже венецианцы будут утверждать, что, дабы утолить свою жажду власти, она не сделает ни единого шага ради освобождения супруга, во всяком случае, в начале переговоров.

Восьмая беременность Лукреции подходила к концу. Ее сыну Эркуле теперь было шестнадцать месяцев, «он нежный и красивый, белый, как кислое молоко». Ее младший сын родился 25 августа и получил имя своего дяди, сладострастного кардинала Ипполито. Он был наделен удивительно светлым умом и в один прекрасный день сам стал кардиналом.

22 декабря одна из венецианских эскадр продвинулась по реке По вплоть до Полезеллы. Пушка Альфонсо, «Здоровяк», орудие огромных размеров, выстрелила по кораблям Светлейшей республики, в то время как Ипполито, оставив пурпурную мантию ради лат и шпаги, находясь на левом фланге феррарской армии, продемонстрировал не только свои воинские способности, но и талант полководца. В перерыве между двумя штурмами он отправил Лукреции следующую записку: «Еще до наступления вечера венецианская армия будет разбита вдребезги, да поможет нам Господь». Победа действительно была полной. Среди трофеев насчитывалось восемнадцать галер, пять кораблей, двадцать восемь артиллерийских орудий, сто сорок мортир, здесь были оружие, знамена и многочисленные пленники. На главном корабле, поднимавшемся вверх по реке По, к Ферраре, восемьдесят четыре воина почетного караула размахивали стягами со знаками отличия гонфалоньера Церкви и орлами династии д\'Эсте. Город ликовал.

Несколько дней спустя Лукреция узнала любопытную новость. Двор в Блуа и вдова Чезаре Борджа сообщили ей о желании Анны Бретанской приехать в Феррару. Этот лестный для герцогини план не слишком ее обрадовал, так как она понимала, что средства нужны прежде всего на вооружение, а не на празднества. Сам того не ведая, Людовик XII облегчил ее задачу.

Король, будучи весьма рассудительным, — писал Якопо д\'Атри Лукреции, — честно предупредил ее о том, что она увидит, как велик контраст между нею и нашими дамами, что ей придется приложить немало усилий, чтобы сравняться с вами, что Ваша Светлость, маркиза Мантуанская и герцогиня Урбинская будут опасными соперницами. После этого сообщения мудрая королева склонилась к тому, что она не может соперничать с итальянскими принцессами².

Теперь Юлия II беспокоили амбиции Франции. Венеция только что передала ему города в Романье, он отменил отлучение от Церкви, коему он подверг Светлейшую республику, и заявил о прекращении военных действий, приглашая Альфонсо поступить так же. Феррарский герцог, верный своему слову, отказался выходить из Камбрейской лиги. Новая политика папы римского по отношению к французам была по меньшей мере удивительной. «Вон отсюда, варвары!» — прокричал он послу Людовика XII. Однако «варвары» вели себя как добропорядочные католики, немедленно ответив на призыв понтифика, и могли теперь только возмутиться при виде подобной неблагодарности. Поэт Гренгуар написал пьесу, где персонажами были Франция и Церковь, ее играли в те времена в Париже. Она позволяет хорошо понять позицию Франции:



Франция, обращаясь к Церкви:
— Говорят, у вас не осталось стыда
И вы нарушили данное слово,
Вы исполнены неблагодарности,
Обещания свои вы в грош не ставите,
Совсем как денежные мешки из Венеции!


Церковь:
— Мой лекарь-еврей заявляет,
Что я порочна и что это хорошо.
Как только я перестану
Быть порочной, я умру.
Так предсказано.


Франция:
Куда же подевалась честность?


Церковь:
Больше ее не держу.
Нынче с ней не считаются.


Франция:
Как же, я видела, прежде
Ее тут изображали, справедливую и верную.


Церковь:
Честность — старая песня.


Франция:
Наш сын, принц дураков (король Франции),
От всего сердца вас чтит и уважает.


Церковь:
Я хочу, чтобы все и всегда говорили,
Дабы я стяжала славу и богатство,
Что я — мать Святая Церковь.
Ведь я же, сидя на престоле,
День и ночь отдыхаю и сплю.


Франция:
Опасайтесь, как бы вас не выставили вон!³



Глава XXI

СЛАВА И ОТЛУЧЕНИЕ ОТ ЦЕРКВИ

Юлий II ненавидел и Лукрецию Борджа, и всех д\'Эсте. Он будет неотступно преследовать их, словно преступников. Сначала — Ипполито, который после смерти кардинала Чезарини устроил так, что бенедиктинские монахи выбрали его аббатом Нонантоло в Модене. Как только папа обрел право назначать на подобный пост, он потребовал, чтобы Ипполито приехал в Рим и публично покаялся. Кардинал уже находился на пути к прощению, когда во Франции он весьма кстати упал с лошади и оказался на некоторое время прикованным к постели. Затем последовало дело о солеварнях в Комаккьо, недавно возвращенных Венецией Ферраре и составлявших опасную конкуренцию папским солеварням в Червио. Папа велел закрыть солеварни д\'Эсте. Альфонсо отказался подчиниться, ссылаясь на то, что это владение досталось ему от императора Максимилиана, а не от Ватикана. Тогда глава Церкви аннулировал пакт, заключенный в 1501 году между Эркуле д\'Эсте и отцом Лукреции, и теперь годовой ценз, сниженный тогда с четырех тысяч до 100 дукатов, возрастал до 3500 дукатов недоимок и 100 тысяч дукатов на расходы на вооружение. Альфонсо не ответил. Такое проявление независимости могло лишь еще больше вывести из себя римского папу, который в конце концов направил против феррарского государя свою армию вместе с венецианскими войсками под предводительством нового герцога Урбинского Франческо делла Ровере. Сначала они овладели городами Ченто и Пьеве, которые Александр VI даровал Эркуле д\'Эсте по случаю бракосочетания Лукреции, а также соседними землями к югу от озер Комаккьо. Города капитулировали, но крепости защищались, и Альфонсо удалось отвоевать города, в то время как венецианцы получили обратно Полезину.

Юлию II нужно было найти иное средство, чтобы уничтожить Феррару, и он воспользовался Франческо Гонзага. Он посоветовал дожу освободить маркиза Мантуанского, до сих пор находившегося в плену у венецианцев, с тем чтобы уничтожить всех французов и устроить вторую Сицилийскую вечерню, при условии, что наследный принц Мантуи, сын Изабеллы д\'Эсте, будет отправлен в Рим в качестве заложника и ответит за поведение своих родителей. Изабелла была встревожена. Юлий II, судя по слухам, предавался «национальному пороку Греции» с молоденькими мальчиками. Тем не менее мальчика привезли в Ватикан в начале лета, и Франческо Мантуанский был освобожден. Тотчас папа лишил Альфонсо д\'Эсте поста гонфалоньера в пользу его зятя Франческо Мантуанского, возложив на последнего обязанность организовать защиту от агрессии французов, и отлучил от Церкви герцога Феррарского, дав ему шесть дней, чтобы опомниться и подчиниться. Альфонсо отказался повиноваться, ссылаясь на то, что анафема может быть оправдана лишь религиозными мотивами и что заставлять духовную власть служить светской — это безусловное злоупотребление. Тем не менее папа покарал герцогство. Юлий II, как говорят, кичливо заявил: «Феррара, я покорю тебя с помощью святого причастия или умру как собака».

Отлучение от Церкви прославило навеки феррарских государей, но они должны были помочь народу, который начинал уставать от тяжкого бремени войны. К материальным лишениям добавились тревоги, связанные с интердиктом: церкви закрывались, а для верующих не было ничего ужаснее этого. Чтобы облегчить страдания народа, герцогиня в очередной раз заложила свою серебряную посуду и поручила Изабелле найти того, кто бы дал ей ссуду под ее драгоценности. Она велела также, чтобы на ее столе стояла только глиняная посуда, сделанная в мастерской Альфонсо.

Что касается Ипполито, то, возвратившись из Флоренции, он обратился к видным горожанам и заговорил о войне как о неизбежности, с которой следует смириться. Феррарцы в порыве воодушевления поклялись, что скорее погибнут под руинами города, чем допустят гибель своих государей.

В Ферраре герцогиню называли «матерью народа». Даже Пауль Иове, враг Борджа, не мог не восхититься тем, что она отреклась от роскоши и сделала так, чтобы у ее подданных были больницы, школы и религиозные учреждения.

Став против своей воли гонфалоньером Церкви и полководцем венецианской армии, Франческо Гонзага тем самым превратился в главного врага Феррары. Юлий 11 поручил ему руководить осадой города. Естественно, чувства, которые до сих пор Лукреция испытывала к маркизу Мантуанскому, охладели. Зато она сблизилась с Изабеллой, а последняя была не слишком расположена участвовать в разорении своей семьи. Обе женщины организовали специальные пункты, где можно было сменить лошадей или пересесть на паромы, работавшие и днем и ночью, чтобы обозы с людьми и оружием могли пересекать каналы и По. Их деятельность не осталась незамеченной ни Венецией, ни папой.

Теперь, когда Камбрейская лига развалилась, Юлий II предложил Альфонсо мир, но тот, естественно, отказался. Современник Лукреции историк Гвиччардини не ошибся в том, какие цели преследовал папа римский.

Папа объявил, — писал он, — войну герцогу Альфонсо для того, чтобы лишить его Феррары, которую он хотел присоединить к Папскому государству. В сложившихся обстоятельствах он усмотрел возможность овладеть Моденой и оставить ее себе, заявив, что этот город и другие укрепленные города вплоть до реки По должны принадлежать Святому престолу, поскольку они являются частью экзархата Равенны (зависевшего от Византии и переданного Церкви в 754 году), однако некоторое время спустя, опасаясь, что городом завладеет Франция, он передал его в руки императора Максимилиана. Тем не менее он продолжил войну против Аъьфонсо, отняв у него также и Реджо. Он принял решение присоединить к Святому престолу все то, что, как говорили, когда-то принадлежало Церкви. Кроме того, он смертельно ненавидел Альфонсо д \'Эсте, которому ставил в упрек то, что тот предпочел дружбу с французами дружбе с ним. Наконец, он только к тому и стремился, чтобы дать ему почувствовать ту непримиримую ненависть, которую он питал к Александру VI и членам его семьи¹.

Итак, Юлий II поручил своему племяннику, герцогу Урбинскому, осадить Мирандолу, одну из ключевых цитаделей герцогства д\'Эсте. И войска Людовика XII и Альфонсо вот уже десять дней обороняли крепость, этим союзник герцога д\'Эсте вызвал приступ гнева у архипастыря. «Вот увидите, — говорил он, — смелостью я не уступаю королю Франции!» В доказательство своих слов, надев на голову шлем, под снегом и ветром папа римский «с дьявольской отвагой» бросился в атаку и одержал победу. Франческо Мантуанский поубавил восторг армии, проследив за тем, чтобы армия не разграбила город. Тем не менее с падением Мирандолы Феррара оказалась на краю гибели.

Лукреция не тронулась с места. Этой ужасной зимой она велела поставить в залах, где разместилась дворцовая стража, большие жаровни, к которым жители могли приходить греться и питаться. Она распорядилась привезти дрова из государственных лесов, чтобы топить ими очаги. Из заповедных герцогских прудов доставлялась рыба, а на личные средства герцогини покупали у французов недостающее продовольствие. Что касается отлучения от Церкви, в результате которого Феррара лишилась общественных богослужений, погребений в освященной земле и различных таинств, то Лукреция поручила священникам объяснить верующим, что для того, чтобы навлечь на себя анафему, необходимо совершить грех, указанный в канонах, а в данном случае приговор не может быть таким строгим и смысл его совсем иной.

Несчастье сплотило герцогскую чету. Альфонсо в присутствии придворных начал расточать супруге похвалы, хотя обычно был на них скуп. В свою очередь Лукреция заявила о том, что гордится своим супругом и его безупречным поведением по отношению к Людовику XII. Серьезность переживаемых ими событий, казалось, изменила их отношения, ставшие более доверительными и спокойными. Лукреция была потрясена силой характера герцога д\'Эсте и разочарована поведением маркиза Мантуанского. Ведь маркиз заверил посланника Юлия II, что если Альфонсо д\'Эсте ступит на мантуанскую территорию, он выдаст его святому отцу. В то же время он попросил, чтобы Лукрецию пощадили. Она не могла не возмутиться, поскольку, как истинная Борджа, не желала иметь ничего общего с марионеткой, погрязшей в вероломстве. Он пишет папе: «Поскольку доказательства привязанности и верности, представленные ею, когда мы находились в плену в Венеции, обязывают нас теперь доказать нашу благодарность, и если Ваше Святейшество, наш ангелхранитель, не поможет нам в этом, то никто более не сможет проявить сострадание по отношению к этой бедняжке»². 11 февраля 1511 года Юлий II осадил Бастиде ди Фосса Джениоло — укрепленную крепость, возвышавшуюся над руслом По, жизненно важную для Феррары. При помощи шевалье Байяра и французов Альфонсо ответил мощным успешным ударом. Верный слуга так рассказывает об этой битве:

Герцог Феррарский и французы устроили там великолепную бойню, там погибло четыре или пять тысяч человек, а более чем триста лошадей были захвачены вместе с их поклажей и артиллерией, и не было никого, кто не бросал бы часть добычи, поскольку всю было не увезти. Я не знаю, что говорится в хрониках об этой прекрасной битве при Бастиде, однако уже целую сотню лет не было боя лучше. Все-таки следовало действовать, иначе герцогу и французам пришел бы конец, а так они победоносно и блистательно вернулись в город Феррару, где каждый восхвалял их³.

Итак, Байяр был назначен полководцем французских сил, служивших Альфонсо. Итальянцы восхищались им безмерно. После роковой битвы при Рапалло в 1494 году они привыкли к тому, что швейцарцы, французы, немцы сжигали их города и поля, насиловали их женщин. Теперь они удивлялись тому, что этот военачальник держит свое слово, платит за корм для лошадей, за снабжение войск продуктами, наказывает мародеров и убийц.

Чтобы оказать почести французам, Лукреция принялась воссоздавать в Ферраре пышность, царившую в Ватикане во время понтификата Александра VI. Ее двор стал первым в Италии. Слава его была такова, что некоторые испанцы, союзники Юлия И, тщетно просили герцога д\'Эсте разрешить им приехать на карнавал в Феррару. Пиры, концерты, французские, испанские и итальянские танцы длились до зари. Так, в романском аббатстве Помпоза общество наслаждалось «куртуазной беседой». Сотрапезникам казалось, что они находятся при дворе короля Артура. Они мечтали о рыцарской любви и героизме.

Людовик XII, который в 1501 году говорил, что «сеньора Лукреция — не та женщина, что нужна дону Альфонсо», признал свою ошибку и даже сравнил ее с королевой Анной. Французы, жившие в ту пору в Италии, как и Бембо, признавали ее «прекрасной, прекраснее Европы, дочери царя Агенора, прекраснее Елены Спартанской, похищенной троянцем Парисом, поскольку она не позволяет своей красоте подавить свои таланты». Теперь это была зрелая женщина, чье влияние было заметно и в политике, и в искусстве, в словесности и в вопросах религии — влияние, которое лишь укрепляло то глубокое уважение, которое питал к ней сам Альфонсо. Среди французов было не счесть ее поклонников. Прежде всего — Гастон де Фуа, герцог Немурский, сын Марии Орлеанской, сестры Людовика XII, питавший к ней столь же неистовую, сколь и невинную страсть, а также капитан де Фондрай и многие другие. Самый знаменитый из всех, Байяр, говорил о феррарской правительнице:

Всем французам добрая герцогиня, ценнейшая в мире жемчужина, оказала необычайно пышный прием и каждый день устраивала им пиры и застолья, как принято у итальянцев. Осмелюсь сказать, что ни в ее время, ни много раньше не было более блистательной государыни, поскольку она была красива, добра, нежна и любезна со всеми. Ее муж был мудрым и отважным правителем, вышеупомянутая дама благодаря своей доброжелательности сослужила ему хорошую и верную службу⁴.

В Ватикане ненависть Юлия II к роду Борджа пылала по-прежнему. Для него все средства были хороши. Так, он набросился на римского инфанта и маленького герцога Бише-лье, которых лишил имущества. Кардинал Козенцы, Франческо Борджа, их двоюродный дедушка, предупредивший об этом Лукрецию, был за это посажен в тюрьму. Однако старому прелату удалось бежать и встретиться в Пизе с кардиналами Филиппом Люксембургским, Ипполито д\'Эсте, Карло дель Каррето, Гийомом Брисоннэ, Адриано ди Корнето и Сан-Северино. И тогда Отцы Церкви решили поднять бунт и созвать в этом городе церковный собор, настаивая, чтобы на нем присутствовал понтифик, а также запретить, до того как все соберутся, назначать новых кардиналов и распоряжаться имуществом Церкви.

Поскольку кардиналы пригласили иностранных послов и прелатов, в течение недели об этом узнала вся Европа. В ответ Юлий II прибег к своему излюбленному оружию — отлучению от Церкви. Франческо Борджа и Ипполито д\'Эсте были лишены своего кардинальского сана. Ответным ударом стало усиление позиций Альфонсо: Людовик XII по-прежнему был его союзником, а император Максимилиан также присоединился к нему в борьбе против Рима. Последствия не заставили себя ждать: Жан-Жак Тривульций, находившийся на службе у Франции, одержал победу над армией герцога Урбинского, на самом деле — над армией Юлия II, и овладел Болоньей. Бентивольо с триумфом вернулись туда и разрушили все, что напоминало о ватиканской оккупации, и, в частности, статую Юлия II работы Микеланджело. Толпа свалила ее с пьедестала, и она была подарена герцогу Феррарскому, который расплавил ее и отлил из этой бронзы пушку, прозванную «Giulia»[52]. Уцелела лишь одна голова, ее поставили в зале аудиенций герцогского дворца.

Разгневавшись, воин в митре по сто раз на день повторял: «Ferrara, Ferrara, corpo di Dio, t\'avio»[53]. В порыве гнева он хотел осадить город, однако его племянник, герцог Урбинский, разубедил его, поскольку город на самом деле защищал «доблестный рыцарь, с которым никто не может сравниться». Тогда папа прибег к хитрости и попытался отравить Альфонсо, но тщетно. В это время фаворита Юлия II, кардинала Алидози, заколол кинжалом герцог Урбинский, обвинивший его в том, что тот отдал Болонью французам.

Весной 1512 года началось страшное время. Королевские и герцогские войска отправились на юг навстречу испанским и ватиканским армиям, двигавшимся на север. Они сошлись в день Пасхи неподалеку от Равенны. «То была, — писал флорентийский посол, — самая кровавая, самая жестокая битва нашего времени, равная величайшим битвам античности». Альфонсо, командовавший авангардом французской армии, доказал высокую эффективность своих кулеврин и пушек, среди которых была и «Giulia». «Ужасно видеть, — сообщал Якопо Гвиччардини, — как с каждым выстрелом образуется брешь во вражеских рядах, видеть, как отлетают шлемы с головами внутри, ноги и куски человеческих тел»⁵. Кардинал Джованни Медичи, будущий Лев X, был свидетелем этого сражения. Он сидел в церковном облачении верхом на белой лошади (Рафаэль изобразит его так на фреске «Отступление Аттилы»). После восьми часов боя на земле лежали десять тысяч трупов, и среди них — тело Гастона де Фуа, влюбленного в Лукрецию, павшего в разгар битвы.

Взятие Равенны стало победой, однако у нее не было будущего. Новый главнокомандующий, Жак де Шабани, сеньор де ла Палис, не сумел ни завоевать авторитет, ни сохранить коалицию. Распри между войсками Максимилиана и герцога д\'Эсте вылились в массовые грабежи, пожары, насилие. Однако если Феррарское герцогство наемники пощадили, то вся Северная Италия вынуждена была восстать против французов, «новых варваров», которые решили обчистить страну и пересечь Альпы, увозя с собой фургоны, груженные награбленным добром.

После победы при Равенне Альфонсо оказался у Юлия II. Под влиянием Лукреции он решил направиться в Ватикан, чтобы просить папу об отпущении грехов. В Ватикане он мог рассчитывать на помощь Фабрицио Колонна, которого Альфонсо захватил в плен во время битвы при Равенне, затем отпустил, не потребовав выкупа, и Федерико Гонзага, сына Изабеллы, окруженного нежными заботами папы (его облик, по просьбе Юлия II, запечатлен на большой фреске «Афинская школа», в группе слева, позади философа Аверроэса). В то же время Лукреция настойчиво просила Изабеллу вмешаться, чтобы добиться у Юлия II разрешения для Альфонсо направиться в Рим для отпущения грехов. Хотя глава Церкви, несмотря на присутствие в Ватикане юного Федерико, считал Изабеллу своим заклятым врагом, он дал охранное свидетельство, о котором она просила.

Освободив всех военнопленных и доверив управление государством своей супруге, Альфонсо, облачившись в покаянные одежды, 24 июня выехал в сопровождении Марио Эквиколы, преподававшего латынь Изабелле. По виа Фламиниа они приехали в Рим в первых числах июля и поселились во дворце кардинала Сиджизмондо Гонзага. Племянник-заложник пришел поприветствовать дядю и принес обнадеживающее послание от папы. С разрешения Его Святейшества Федерико провел Альфонсо в новую капеллу, где работал Микеланджело, и оба с разрешения художника взобрались на леса.

Герцог, — пишет Гроссино, — поднялся наверх вместе с несколькими дворянами из своей свиты, чтобы рассмотреть свод. Один за другим они спустились вниз, за исключением герцога, продолжавшего любоваться росписью. Он долго беседовал с Микеланджело и просил написать для него картину, за которую предлагал значительную сумму. Художник пообещал, что сделает это. В это время Федерико повел дворян из его свиты осматривать комнаты папы, где тогда работал над росписями Рафаэль из Урбино. Герцог отказался пойти из почтения к Его Святейшеству, чтобы не беспокоить его в его покоях⁶.

Несмотря на то, что все началось благополучно, Колонна, знавшие, как переменчиво настроение папы, внимательно следили за безопасностью своего протеже, и, чтобы отблагодарить его за великодушное отношение к Фабрицио, они прислали в его дом сотню вооруженных людей, чтобы предотвратить всевозможные инциденты.

Итак, 9 июля Альфонсо отправился на консисторию. Любопытствующая толпа ожидала у ворот Святого Петра грозного владыку, пришедшего покаяться в грехах, как когда-то в старину Барбаросса, припавший к стопам архипастыря. Его сердечно приняли, даровали отпущение грехов, дали распоряжение посетить четыре главные церкви города и отменили эдикт об отлучении от Церкви герцогства и его семьи, что вызвало слезы признательности у «грешника». Церемония закончилась, оставалось только узнать, какие условия выдвигает папа. Ждать пришлось недолго, и феррарцы быстро разочаровались. Внешнее благодушие папы было обманом. Его требования были жесткими: Альфонсо должен был не только отказаться от верховной власти над Феррарой, но и отречься от престола, отказаться от всех своих прав и прав своих наследников в пользу Ватикана, переселиться вместе с семьей в маленький город Асти в Ломбардии и жить там до самой смерти. В ожидании его ответа Юлий II, решивший ни в чем не уступать и уничтожить этот род, заключил его в тюрьму.

Герцог д\'Эсте знал, что он может рассчитывать на семью Колонна. Действительно, Фабрицио сделал все возможное, чтобы устроить побег, и сумел вывезти его под охраной, выдав за повара Просперо Колонна. После того как он, не медля ни секунды, выехал за пределы Папской области, его покровитель предоставил ему убежище, крепость в Марино.

Гонец Колонна сообщил Лукреции, что Альфонсо находится в безопасности. Тем не менее она оставалась женой изгнанника, одна, с двумя детьми (Эркуле недавно исполнилось четыре года, Ипполито — три), во главе государства, обескровленного войной, население которого после событий в Риме не было уверено в своем будущем. Кроме того, казна вновь была пуста.

Первой заботой правительницы стало приведение в порядок описи оставшихся драгоценностей. После того как был составлен список, она передала большую часть вещей ростовщикам и полученные деньги пустила на нужды раненных в битве при Равенне. Их было множество, некоторые искалеченные были не в состоянии заботиться о пропитании своих семей. В больницах она велела устроить отдельные кровати для жертв войны, тогда как раньше их клали по два, по три на одно и то же убогое ложе. Наконец, она выделила средства нескольким монастырям для того, чтобы они содержали сирот, брошенных детей и стариков. В любой час дня и ночи, одевшись в серое и черное, скрыв свои густые светлые волосы под темным покрывалом, она принимала посетителей, и каждый мог рассказать ей о государственных или личных проблемах. Благодаря ей постепенно к ее подданным начала возвращаться надежда. Все это происходило на глазах у Ипполито, питавшего к ней уважение, близкое к благоговению, весьма возвышенное чувство, которого неверующий кардинал никогда прежде не испытывал.

В то время как Лукреция пребывала в тревоге за жизнь своего мужа, в конце июля ей пришло письмо от агента Мантуи в Риме: «Мы получили точную новость о том, что герцог Бишелье, сын сеньоры герцогини Феррарской и герцога Алонсо Арагонского, умер в Бари, где он находился при герцогине Бари»⁷. Жестокая весть потрясла Лукрецию, и она отправила короткую записку маркизе Мантуанской: «Я погружена в печаль и слезы по причине смерти герцога Бишелье, моего дражайшего сына». Одна лишь Изабелла могла понять ее отчаяние, поскольку ее сын Федерико был всего на несколько месяцев младше Родриго…

В тот же вечер Лукреция постучалась в ворота монастыря СанБернардино, где сестра Лаура Бойярдо попыталась дать ей христианское утешение, однако ее скорбь оказалась безграничной⁸. Многие историки ставили ей в упрек, что она не оставила Родриго при себе. Не стоит забывать, что ни Чезаре, ни Александр VI, ни Альфонсо, ни Эркуле д\'Эсте не хотели держать ребенка у себя, тогда как Арагоны требовали отдать его им. Как известно, внук короля не мог приехать в Феррару, поскольку тогда Лукреция еще не дала наследника династии д\'Эсте, а после рождения маленького Эркуле герцогство переживало ужасы войны.

Лукреция всегда страдала от этой разлуки, обусловленной политическими мотивами. Родриго был ребенком любви, плодом ее единственной супружеской страсти, тогда как маленькие принцы д\'Эсте были детьми долга. Документы, сохранившиеся в архивах Модены и Феррары, свидетельствуют о постоянных заботах, которые она проявляла по отношению к герцогу Бишелье: в больших реестрах ее рукой записаны размеры и характеристики имений, равно как имена различных управляющих, за которыми она внимательно и неустанно следила. Однако известно, что еще больше внимания она уделяла воспитанию своего сына. Когда ребенку было девять лет и он перешел из рук нянек в руки наставников, она, посоветовавшись с Изабеллой Арагонской, остановила свой выбор на Бальдассаре Бонфильо, которому она отправила два сундука с недавно изданными книгами. С преждевременной смертью сына исчез страх, беспрестанно преследовавший Лукрецию, что в один прекрасный день Родриго спросит, как умер его отец, и что она будет вынуждена назвать ему имя убийцы.

Гонец, выехавший из Марино 20 сентября, месяц спустя сообщал правительнице, что ее супруг в сопровождении армии Просперо Колонна, двоюродного брата Фабрицио, достиг рубежей Тосканы, куда ему навстречу должен был выехать Ариосто с несколькими дворянами. Так началось эпическое странствование по проселочным дорогам враждебного края. Ночами поэта охватывала тоска, а крепкий герцог д\'Эсте крепко спал, демонстрируя необычайную физическую и моральную выносливость. Несколько раз ускользнув от солдат Юлия II, они сумели выехать из Тосканы и добраться до Феррары.

Достигнув стен города в одних лохмотьях, правитель и его спутники переоделись. Однако слухи о их приезде уже бродили по городу, и зазвонили колокола. Под приветственные возгласы подданных Альфонсо торжественно сопроводили на большую площадь, откуда он прошел во дворец, где его ждали супруга, дети, брат и приближенные. Наступил волнующий момент, никто не пытался скрывать своих чувств: ни такой скептик, как кардинал Ипполито, ни такой закаленный в испытаниях человек, как герцог Альфонсо. Лукреция словно родилась заново. Она слишком долго жила в Ватикане, чтобы не знать, что представляют собой камеры в замке Святого Ангела, где навсегда исчезали враги римских пап и где, если бы не помощь Колонна, ее муж гнил бы и по сей день.

Тем не менее Альфонсо был решительно настроен воевать с папой, и военные действия возобновились. Ипполито, озабоченный тем, чтобы сохранить свой кардинальский сан, предпочитал создавать видимость нейтралитета. Он решил вернуться в свое епископство Агрия в Венгрии, и едва он приехал в свой епископский дворец, ему пришло послание от сестры Изабеллы, она писала: «Юлий II обвиняет нас в том, что мы дали приют феррарцам, он заявляет, что пойдет войной на наши государства, причем его угрозы сопровождаются всяческими оскорблениями». Это свидетельствует о том, что Изабелла оказалась более мужественной, чем ее супруг Франческо, который обещал римскому папе выдать первого из д\'Эсте, кто ступит на его территорию, в то время как его жена предупреждала Ипполито.

Для Феррары ситуация становилась все более и более непростой. Поскольку средства были на исходе, Лукреция оказалась перед печальной необходимостью потребовать у Изабеллы Арагонской наследство своего старшего сына Родриго Бишелье, достигавшее нескольких миллионов дукатов. Она была непреклонна относительно сроков платежей, что явно ранило ее родственницу. Свидетельство тому письмо, написанное Изабеллой бывшему воспитателю Родриго:

Мы просим вас обязать подданных Корато выплатить доходы сиятельного герцога Бишелье, причитающиеся нашему блаженной памяти племяннику, поскольку недавно было получено требование от светлейшей герцогини Феррарской. Если деньги, о которых идет речь, не будут собраны, то на нас будет наложена тяжелая повинность. Займитесь этим и заставьте их подчиниться, с тем чтобы для нас не последовали неприятности. Подписано Изабеллой Арагонской, герцогиней Миланской, горе которой ни с чьим нельзя сравнить⁹.

Столь несвойственное для Лукреции поведение приводит всех в недоумение. Иными словами, в драматическом контексте 1512 года для благодарности больше нет места. Как по-другому можно было противостоять Юлию II, его двадцати тысячам швейцарцев, императору Максимилиану, недавно вышедшему из Камбрейской лиги?

В то время как в Феррару прибывает первая гравюра Дюрера «Всадник, смерть и дьявол», Юлий II готовится послать против Альфонсо армию молодого герцога Урбинского, Франческо делла Ровере. Главнокомандующий войсками Церкви, племянник папы и зять Изабеллы Гонзага, он ответил согласием на просьбу своей тещи и, несмотря на четкие распоряжения папы, тянул время, готовя наступление, вынуждая тем самым главу Церкви приостановить поход до весны.

Для Феррары начало 1513 года выдалось тревожным. Ни праздников, ни карнавалов. Каждое утро Лукреция просыпалась под звук военных труб, грохот пушек, цоканье копыт. Город готовился к осаде, и герцогиня щипала корпию для раненых, торопила цех столяров с поставкой кроватей для больниц, приказывала доставить из ее замков посуду, простыни и одеяла. После смерти ее сына она каждый день ходила к мессе и каждую неделю, прежде чем причаститься, исповедовалась. Она вступила в Третий орден святого Франциска и уговаривала Франческо Гонзага поступить так же, убеждая его в том, что там он найдет избавление от мук. «Не менее, чем собственного спасения, — писала она ему, — я желаю наконец узнать о том, что Ваша Милость возрождается как добрый сын святого Франциска, к чему я, недостойная, прилагаю всяческие усилия»¹⁰.

Еще не наступила весна, но со стороны Венеции феррарцам уже засиял теплый луч надежды. Венецианцы, поддерживавшие то одну, то другую из соперничавших сторон, на сей раз откликнулись на предложения французов о заключении союза, изложенные Людовиком XII. На радость феррарцам умер Юлий II в ночь на 21 февраля. В Ферраре началось такое ликование, что государь был вынужден, забыв о личных чувствах, запретить зажигать иллюминацию. Сама герцогиня, видевшая в этом волю Господа, бегала в сопровождении своих придворных дам из одной церкви в другую, благодаря Бога за «освобождение мира от этого Олоферна».

Несколько дней спустя все возликовали еще больше, когда папой стал Лев X. Лукреция познакомилась с ним во времена папы Иннокентия VIII, когда он выдавал замуж свою сестру Маддалену Медичи. Мы помним, как восхищалась невестой дочь кардинала Борджа и как та рассказала ей, что когда ее мать готовилась произвести на свет своего второго сына, ей приснилось, что она рожает во флорентийском соборе льва гигантских размеров, но необычайно ласкового. Так тридцать восемь лет спустя кардинал Медичи осуществил мечту Клариссы и принял имя Лев.

То, что Лев X испытывал отвращение к войне, познав ее на поле битвы при Равенне, позволяло надеяться на начало мирной эры, которая принесет пользу Ферраре. Во время понтификата Юлия II междоусобные войны беспрестанно опустошали самую процветающую страну мира. Торговля и промышленность полуострова были парализованы, банки Аугсбурга, равно как богатейшие люди из Антверпена, Лондона и Лиона, поживились за счет итальянцев. Макиавелли говорил о Европе так:

У нас есть Папа (Лев X) — мудрый, серьезный и почитаемый, император — легкомысленный и изменчивый, король Франции — раздражительный и боязливый, король Испании — бестолковый и скупой, король Англии — богатый, отважный и тщеславный, у нас есть швейцарцы — грубые, заносчивые и нахальные, а что касается нас, итальянцев, то мы — бедные, честолюбивые и приниженные¹¹.

Хотя новый глава Церкви до сих пор поддерживал с Феррарой довольно хорошие отношения, он не спешил отменить отлучение Альфонсо от Церкви и интердикт, удручавший жителей герцогства.

На самом деле Бембо, недавно провозглашенный кардиналом и никогда не прерывавший переписки с Лукрецией, оказал д\'Эсте неоценимую поддержку: Лев X не только согласился представить маленького Эркуле во время его конфирмации, но и пригласил Альфонсо на свою коронацию. Лукреция осталась в Ферраре исполнять обязанности правительницы. Сообщения о церемонии, которые она получала, говорили ей о том, что в Ватикане ничего не изменилось, что смесь язычества и христианства, знакомая ей еще с юности, царит всюду, как и прежде. Так, Агостино Киджи, бывший протеже Чезаре, велел написать на фронтоне триумфальной арки: «Правила Венера, за ней Марс, теперь Паллада хранит Империю». Возможно, эта странная троица символизировала Александра VI, Юлия II и Льва X.

Маркиза Мантуанская описала в письме к невестке кортеж, заказанный папой. Последний явно желал превзойти своих предшественников в великолепии. Чтобы открыть кавалькаду, Якопо Нарди изготовил шесть колесниц, расписанных Понтормо и украшенных скульптурами Баччо Бандинелло. За ними следовали скакуны, покрытые львиными и тигриными шкурами, буйволы, символично представляющие слонов, лошади, наряженные под крылатых грифонов, и, чтобы воскресить дух античности, жрецы в тогах, ликторы и всадники, гордо несшие фасции и трофеи. Вся римская элита, одетая в развевающиеся хламиды, шла перед колесницей, на которой возвышалась живая пирамида, на вершине которой стоял голый ребенок, облокотившийся на лавровое дерево, что символизировало наступление золотого века. Для Изабеллы апогеем этого дня стал почет, оказанный ее брату. Он шел сразу за высшими представителями Церкви, его платье из бархата и парчи выделялось на фоне пурпурных мантий кардиналов, его величественная фигура и серьезное выражение лица вызвали всеобщее восхищение. Для Лукреции, как и для Изабеллы, особая милость святого отца к Альфонсо позволяла надеяться на то, что д\'Эсте более не будут в опале. Также папа отличил и герцога Урбинского, супруга Элеоноры Гонзага, носившего траур по своему дяде Юлию II и державшего во время церемонии поводья лошади Льва X.

В Ферраре вновь воцарилось веселье. То собиралось большое общество, которым руководил Ариосто — «высокий бородач со светлыми волосами», то давали концерты в герцогском дворце. На великолепных клавикордах, доставленных учителем Лоренцо Павиа, Лукреция исполняла оды о любви. Ее пристрастие к красивым голосам и танцам было неистребимо. Ничто не приводило ее в большее волнение, чем голос знаменитого Троммбончино, певшего о муках сердца, и ничто не доставляло ей большего наслаждения, чем смотреть, как Никкола Сиенская и Катарина Валенсийская исполняют гальярду[54]. В такие вечера на стол ставили табурет, на него поднимался карлик Сантино и рассказывал басни, такие, как, например, «Волк, проповедовавший овцам». Дослушав ночные проповеди шута, Лукреция шла слушать иные проповеди в монастырь Святого Бернардина, где внебрачная дочь Чезаре, сестра Лукреция, учила ее тому, что главное в жизни — это не то, какие события происходят с нами, а то, как мы их принимаем.

Глава XXII

МУЗА АРИОСТО И ТИЦИАНА

С наступлением весны Лукреция порой ускользала из Феррары, чтобы отправиться со свитой в Бельригуардо. За крепостной стеной возникал гигантский портал с гербом д\'Эсте наверху, за ним открывался передний двор; окружавшие его готические здания были украшены окнами с импостами, выходящими на большую арку и виднеющуюся за ней аллею из кипарисов, напоминающих зеленые веретена. Дальше простирался огромный парк, подчинившийся рукам садовников; ровные лужайки, кустики букса, подстриженные в форме конуса, пирамиды или шара, вечнозеленый лабиринт и фонтаны, украшенные статуями мифологических героев, — все это располагало к тому, чтобы еще раз перечитать «Азоланские беседы», и побуждало «стремиться к чему-нибудь веселому, чтобы не умереть от скуки». Просперо Прозери и Баттисто Стабеллино рассказали о способности Лукреции восхищаться: она не только обладала ею сама, но и умела передать ее своему окружению, словно внутри нее жило некое жизнерадостное божество, не позволявшее ей стареть. Можно было сказать, что время лишь ласково коснулось ее, подобно тому как солнце золотит плоды летом. Иногда вместе с двумя или тремя дамами она отправлялась по дороге в Кастеллину, возведенную на развалинах крепости. Там, вдали от любопытствующих взоров, она купалась в подземном гроте, где герцог Эркуле I повелел выложить мрамором бассейн, питаемый водами По.

Лукреции исполнилось тридцать шесть лет, настало время воспоминаний. Однажды на одном из пиров во дворце Костабили появился кардинал Фарнезе, герцогиня не сразу узнала брата Джулии, в свое время столь неравнодушного к дамскому обществу. Да и сам он, будущий Павел III, изумился, увидев дочь Александра VI не строптивой и игривой, а серьезной и спокойной. За очарованием этой встречи последовало грустное событие: кончина Альдо Мануция причинила ей настоящую боль. Не кто иной, как Бембо показал ей истинное значение работы этого ученого мэтра над изданием произведений Горация или Ювенала, украшенных яркими буквицами. Он использовал для переплетов самую красивую козью или телячью кожу и самые роскошные шрифты. Лукреция испытывала наслаждение от шедевров Альдо Мануция и разделяла его с Изабеллой Мантуанской. С годами их отношения изменились. Изабелла призывала Лукрецию на помощь, если нужно было успокоить ее больного мужа, с которым случался приступ за приступом. Победитель битвы при Форну теперь был всего лишь человеком, озлобленным тем, что столь посредственно закончил военную карьеру. Он чувствовал себя одиноким и сомневался в своем выздоровлении.

Что касается Льва X, то, создавая видимость добрых отношений, он угрожал и Мантуе, и Ферраре. В июне текущего 1515 года он отобрал жезл гонфалоньера у зятя Изабеллы Франческо делла Ровере, чтобы передать его своему племяннику Лоренцо Медичи. Двуличие нового понтифика ничем не отличалось от двуличия Юлия II. У семьи д\'Эсте было достаточно оснований беспокоиться о том, сможет ли Бембо их защитить.

В середине сентября Лукреция несколько ободрилась. Франциск I только что одержал блестящую победу при Мариньяне над миланским герцогом Максимилианом Сфорца. «Битва гигантов», развернувшаяся 14 и 15 сентября, открыла королю Франции двери в Италию. Хотя Альфонсо не участвовал в сражении, молодой государь не забыл ни о своих друзьях, ни о том, что Лев X имел виды на Феррару. Поэтому, когда три месяца спустя глава Церкви принимал победителя, последний напомнил ему, что Феррарское герцогство находится под его защитой, и добился возвращения Модены и Реджо. Этот понтифик не любил французов, ведь Людовик XII взял его в плен в Равенне, привез в Милан и отправил бы во Францию, если бы будущему папе не удалось сбежать. Д\'Эсте, будучи союзниками с «варварами», никогда не смогли бы добиться его милости.

Теперь Феррара была в безопасности, и, словно в дополнение к этому, к Лукреции приходит слава. В том же 1515 году был опубликован «Неистовый Роланд», который благодаря Ариосто обессмертил герцогиню. В Пантеоне, воздвигнутом для восьми самых знаменитых женщин своего времени, куда попадает рыцарь Ринальдо, Ариосто оставляет первое место Лукреции Борджа, а второе — Изабелле Мантуанской. Этот мечтатель, ставший чиновником по воле Альфонсо д\'Эсте, своего дальнего родственника, бежал от действительности, делая фантастические переводы Плавта и Теренция. Начиная с 1507 года его считают «одним из наиболее знаменитых своими знаниями людей, какого только можно встретить в Италии». Он перешел на службу к Ипполито, поскольку его положение было ему не по душе, и если кардинал и держал его при себе, то скорее из желания оправдать свою репутацию мецената, чем из уважения к писателю. Эркуле Строцци, который когда-то был его другом, описывал «его большие глаза, полные мечтательности, грусти и доброты».

Поддержка, которую Ариосто оказал герцогу д\'Эсте во время интердикта, наложенного Юлием II на Феррару, вызвала у Лукреции чувство благодарности. Кроме того, поэт и его государыня обнаружили сходство между собой, поскольку оба многое пережили, оба познали любовь и страдание. Она постоянно оказывала ему всяческие знаки внимания, что помогало ему переносить спесь Ипполито, который, прочитав «Неистового Роланда», воскликнул: «Мессир Лодовико, откуда вы набрали столько глупостей?» Поклонник поэта президент де Бросс скажет три века спустя: «Ариосто для меня — источник вечного наслаждения. Чем больше я его читаю, тем больше он мне нравится, ради него одного стоит выучить итальянский, чтобы читать его творения».

Когда Тициан прибыл в Феррару 13 февраля 1516 года, Лукреция была к нему очень внимательна. Разместив его в Кастель Веккьо вместе с двумя его спутниками, герцогиня, как можно прочесть в расходных книгах двора, следила за тем, чтобы они не испытывали недостатка в свечах и чтобы специально выделенные для этого слуги поддерживали огонь. Она попросила венецианского мэтра расписать герцогский дворец. Он нарисовал там горы Кадоро, своей родины, изобразив человека на фоне пейзажа в ультрамариновых тонах, сияние которым придавала ляпис-лазурь. Затем Альфонсо предложил Тициану проиллюстрировать произведение Филострата Лемносского, написанное в III веке нашей эры. Два сюжета привлекли внимание художника: «Вакханалия» и «Празднество Венеры». По возвращении в Венецию он отправил наброски в Феррару, сопроводив их следующим посланием: «Я полностью к вашим услугам, в случае если какой-либо из рисунков вас не удовлетворит, я готов прислать вам другие, поскольку я отдал тело и душу Вашим Сиятельствам. Нет такого удовольствия, какое я счел бы большим, чем быть достойным того, чтобы служить вам всегда и повсюду»¹.

Двумя годами позже «Празднество Венеры» было закончено, к большому удовольствию заказчиков, изумленных верностью художника тексту Филострата: множество амуров толпятся вокруг Венеры, охраняемой двумя нимфами. В следующем году Джакомо Тебальди, посол Феррары в Светлейшей республике, сообщил своему господину, что Тициан прибывает из Венеции на корабле вместе с «Вакханалией», предназначенной для camerino (кабинета государя). Это произведение представляет прибытие Диониса на остров Андрос, где его ожидают, хмелея, жители острова. Д\'Эсте пришли в такой восторг, что заказали художнику и другие произведения, в частности ныне находящуюся в Прадо картину «Богоматерь с младенцем, святой Доротеей и святым Антонием». Лукреция позировала для образа святой, также она была изображена (шестой персонаж слева) на полотне «Пир богов» Беллини, которое Тициан закончил после смерти художника².

Родоканаки отмечает, что манера Тициана изменилась после его пребывания в Ферраре. Его аллегория «Любовь земная и небесная», подсказанная поэзией Бембо, прямо восхваляет Лукрецию, дважды его вдохновившую. Справа «amor celestis»[55], чуждая земному тщеславию, держит в руке светоч, зажженный божественной любовью. Светловолосая Венера слева, богато одетая, с украшением на поясе, с цветами на коленях, символизирует любовь земную.

Будучи просвещенной правительницей, Лукреция основала музей древностей, после чего попросила Марио Эквиколу сочинить историю, чтобы ее сюжет лег в основу росписей замков Бельригуардо и Бельфьоре и вдохновил самых лучших художников, таких, как Досси. Друг Ариосто выполнил для кафедрального собора в Ферраре и церкви Святого Франциска эскизы гобеленов, изображающие великие деяния государей. Его товарищ Бенвенуто Гарафоло, на два года его младше, в свою очередь писал полотна на религиозные и мифологические сюжеты при помощи своего ученика Джироламо Карпи. Лоренцо Коста, старше их лет на двадцать, работал по закрашенной поверхности под руководством Франческо Косса, большого мастера, создавшего грандиозные эзотерические росписи в любимом жилище Борсо д\'Эсте в Скифанойе, где можно до сих пор любоваться «Триумфом Венеры»: чуть поодаль от богини, расположившейся на переднем плане в окружении кроликов, можно видеть восемь музыкантов с их очаровательными спутницами, готовых бросить флейты и виолы, чтобы предаться любовным утехам.

Несмотря на слабое здоровье, Лукреция родила 4 июля 1515 года Элеонору и 1 ноября следующего года — Франческо, получившего титул маркиза Масса Ломбарда. Герцог д\'Эсте был доволен: теперь у него было четыре законных наследника.

Отныне все внимание герцогини д\'Эсте было сосредоточено на ее детях, на их образовании, на выборе наставников и воспитателей. Частые беременности ослабили ее, и маркиз Мантуанский, отправивший ей послание с пожеланиями выздоровления, получил следующий благочестивый ответ, не лишенный, однако, доли озорства:

Я искренне желаю того, чтобы вы вступили на путь службы Господу и святому Франциску, как это делаю я. Возможно, вы посмеетесь надо мною и моими проповедями, причиною всему — сестра Лаура, которая наперекор всему свету хочет, чтобы я стала проповедницей и мученицей… Слишком земные слова, кои вы употребляете, по-рыцарски служа мне, меня удручают, ибо не кажутся мне уместными, когда речь идет об отношениях брата и сестры³.

Единственное родство, которое могло связать ее с Франческо, было родство духовное. Бембо в «Азоланских беседах» писал: «Истинная любовь ищет не ту красоту, что видима и телесна, а красоту божественную», а в «Придворном» мы находим хвалебную песнь Бембо, посвященную герцогине:

О пресвятая Любовь, кто из смертных сможет достойно воспеть тебя? Ты бесконечно прекрасна, бесконечно добра, бесконечно мудра, ты ведешь свое начало от союза доброты и божественной мудрости, ты пребываешь в ней и через нее возвращаешься к ней, словно завершая круг. Ты, нежнейшей нитью связующая весь мир, средоточие небесного и земного, ты — начало и конец всякого добра…

Прими наши души, сожги их в огне, что пожирает всякое уродство, и пусть, освободившись от самих себя, мы найдем свое воплощение в том, кого любим, чтобы затем, придя на пиршество ангелов и вкусив там нектара и амброзии, мы достигли лучезарной и животворящей смерти, словно патриархи древности, чьи души наконец соединились с Господом.

Кастильоне, продолжая свой рассказ, подчеркивает, что, отдавая должное Лукреции, Бембо, казалось, находился в экстатическом состоянии и словно не понимал, где он и что с ним, и что Эмилия Пиа, подергав его за полу, вернула его к реальности, сказав: «Берегитесь, мессир Бембо, а то как бы вслед за вашими мыслями не отлетела и ваша душа». «Синьора, — ответил Бембо, — это не было бы первым чудом, что любовь сотворила со мной».

На самом же деле, возможно, Кастильоне, поддавшись лирическому настроению, несколько увлекся. Хотя Бембо всегда преклонялся перед Лукрецией, его кардинальская мантия не мешала ему иметь весьма земные связи с хорошенькими римлянками, выведенными под вымышленными именами Топазы, Авроры или Морозины, причем последняя родила ему троих детей, но Лукреция по-прежнему оставалась его самой прекрасной любовью.

Будучи уверенным в верности своей супруги, герцог д\'Эсте не опасался больше, что ее может прельстить другой мужчина, даже платонической любовью, и уговаривал ее писать в Рим. Кто лучше нее мог бы склонить Бембо ходатайствовать о деле государей Феррары перед новым папой? Письма Лукреции всегда начинаются обращением «Carissimo Messer Pietro Bembo»[56], позволяющим ей немного пококетничать, как в следующей короткой записке:

Дорогой мессир Пьетро, зная, что ожидание — самая большая часть удовлетворения тем, что ожидаешь, поскольку надежда обладать разжигает желание и редко представляет нам желаемое таким, какое оно есть, но гораздо более прекрасным, я сочла полезным отложить мой ответ до нынешнего момента, чтобы, ожидая награды за ваши чудесные письма, вы сами стали для себя источником удовлетворения и тем, кто платит, и тем, кому платят⁴.

Они расстались двенадцать лет назад, и обоим достало рассудительности, чтобы не искать новых встреч. Хотя Альфонсо приглашал поэта к своему двору, тот счел благоразумным остаться в Риме, и отказ этот не только не задел Лукрецию, но даже польстил ей. Она угадала причину. Лучше сохранить воспоминания, не подвергать их опасности.



Из четырех детей Ваноццы и Александра VI к 1517 году в живых осталась только Лукреция. Гоффредо недавно умер в своем замке Скуиллаче недалеко от Неаполя. После смерти Санчи он сочетался браком с Марией де Мила, которая подарила ему несколько детей. Со смертью Гоффредо, которого Лукреция любила больше, чем тщеславного Хуана и даже Чезаре, безвозвратно ушла ее молодость.

В то же время римский инфант напомнил своей матери о себе. Он покинул своих учителей в Карпи и направился в Неаполь, чтобы там погулять и повеселиться, однако из-за смерти Гоффредо он уже не мог надеяться на гостеприимство. Тогда он направился в Феррару. После появления законных наследников у Альфонсо больше не было оснований отказывать Лукреции в том, чтобы к ней приехал Джованни Борджа. Тем не менее, чтобы соблюсти приличия, Джованни был принят как брат герцогини. Вместе с экономом он должен был заниматься домом. На гуманиста Бартоломео Гротто была возложена обязанность следить за его образованием, однако этот юноша, которому только вредили здоровье и привлекательная внешность, оказался весьма грубым, задиристым и своенравным. По расходной книге Лукреции видно, как дукаты утекали у него между пальцами, он ничуть не заботился ни о своей одежде, ни о книгах, и все его ссоры перерастали в стычки. Лукреция не чувствовала никакой материнской любви к ребенку, которого отняли у нее сразу после его рождения. Вот почему Альфонсо, отдавая себе отчет в двусмысленности положения молодого человека, предлагает взять его с собой во Францию, чтобы представить королевской семье. Для сопровождения Джованни Лукреция выбирает двух феррарцев — Сакратто и Тротти, их миссия заключалась в том, чтобы помочь ему войти в новую жизнь. Лукреция передает с ним для королевы Клод два золотых браслета, украшенных ажурными шарами, внутри которых находились ароматические зерна (это изысканное украшение сблизило Франциска I с его супругой, «так как ее ночная рубашка пахнет столь приятно, когда она ложится в постель»), а Маргарите Наваррской, с наслаждением занимавшейся искусством и литературой, она послала произведения латинского поэта Стация, изданные Альдо Мануцием, а также «Ахиллеаду», где описывается жизнь Ахилла до взятия Трои.

Итак, герцог д\'Эсте прибыл в Париж в обществе Джованни Борджа. Но проходили дни, и отношение к ним начало ухудшаться, потому что римский инфант в этом шумном блестящем обществе, где царила невиданная доселе роскошь, казался дикарем. Его вялость, страсть к потасовкам и невоспитанность произвели ужасное впечатление. Послы Карало Корреджо и Пистофило Бонавентура, равно как и знатные феррарцы, его сопровождавшие, попытались было сдержать инфанта, однако Джованни ничего не хотел слышать. Альфонсо уже вернулся в Феррару, когда король Франции, потеряв терпение, отправил юношу в Рим, где ему предстояло закончить жизнь чиновником папской курии и умереть через двадцать семь лет после своей матери.

Следом за Джованни к Лукреции прибыл один из внебрачных сыновей Гоффредо, десятилетний мальчик, который после смерти отца жил в доме Ваноццы. В письме она просит Лукрецию взять его к себе: «Вы могли бы воспитать его как пажа Вашего славного дома». В реестре Лукреции мы читаем: «Иеронимо Борджа, паж». Этот мальчик в отличие от Джованни очаровал Лукрецию и, что самое поразительное, очаровал и Альфонсо. Его живой ум, его физические и умственные способности в сочетании с жизнерадостным характером Борджа позволили ему войти в дом герцогов д\'Эсте и стать другом Эркуле, его ровесника, и Лукреция смогла успокоить Ваноццу относительно будущего ее внука.

Ваноцца, несмотря на некоторую беспомощность, которую она ощущала после смерти Александра VI, посвятила себя благотворительности. Ее драгоценности, отныне не представлявшие для нее никакого интереса, были использованы для изготовления дарохранительницы церкви Сан-Джованни-ин-Латерано. Так, жемчуга, бриллианты, золото и серебро, с таким великолепием сиявшие прежде на фаворитке папы, теперь переливались всеми огнями в глубине алтаря. Нотариус Ваноццы Андреа Карози составил 15 января 1517 года документ о передаче различных домов и постоялых дворов больницам Сан-Сальваторе-ин-Латерано, Сан-Лоренцо-ин-Дамазо и ордена Пресвятой Девы. Она завещала также служить мессы за упокой души ее и двух ее супругов. Пауль Иове, который познакомился с ней на закате ее дней, считал ее donna dabbene[57]; он превозносил ее набожность, ее смирение, ее такт. Скромность не позволяла ей просить чего-либо для себя у герцогини Феррарской, но иногда она рекомендовала ей своих протеже, и в зависимости от полученного результата ее благодарственные письма заканчивались либо словами «ваша счастливая мать», либо «ваша мать».

26 декабря 1518 года, как положено по обычаю, глашатай объявил на улицах Рима о кончине матери Лукреции, ей было семьдесят семь лет. Новость дошла до ее дочери на следующий день. Поскольку Лукреция была в Ферраре одна, она не смогла отправиться на похороны, однако укрылась в монастыре Святого Бернардина и велела, чтобы никто не говорил с ней о ее горе. Поскольку ее придворные не были знакомы с покойной, соболезнования, принесенные только из приличия, своей банальностью могли лишь усилить ее горе.

Одна лишь ее двоюродная сестра Анджела, приехавшая поддержать Лукрецию, могла понять, сколько воспоминаний вызвала эта утрата: детство цвета небес в Субиако, маленькие водопады, дышащие свежестью, заливистый смех Ваноццы, ее поцелуи с запахом ванили, игры в воде с братьями, беготня вокруг Пьяцца Пиццо ди Мерло, отец, который брал ее на руки, а она обнимала его за шею, пахнущую ладаном; потом день, когда его пурпурную мантию сменила белая риза триумфатора: Родриго Борджа стал Александром VI под лучами августовского солнца; еще были сеансы позирования для работы Пинтуриккьо, звон серебряных колокольчиков Хуана Гандийского, холод его смерти, торжество Чезаре-бра-тоубийцы; а за окном звонили к молитве Богородице, и этот звон был эхом былого величия семьи Борджа.

Через несколько дней состоялись похороны. Марино Санудо пишет: «Ей были устроены похороны в Санта-Мария-дель-Пополо, столь же грандиозные, какие устраивают кардиналам». Действительно, Лев X отправил на ее похороны своих камерариев и многих своих придворных. Эти почести, обычно оказываемые лишь высшему духовенству, подчеркивали, что Ваноццу уважали как вдову Александра VI или, по крайней мере, как мать герцогини Феррарской.

Восемь лет спустя Марко Антонио Альфьери, хранитель ордена гонфалоньеров, почтит ее память в свидетельстве, которое находится в архивах ордена:

Мы должны помнить о благотворительных заведениях, основанных досточтимой сеньорой Ваноццей. Желая одарить братство мирскими благами, она оставила ему драгоценности, стоимость коих весьма велика, и добавила к тому другие благодеяния, они позволили братству в несколько лет освободиться от некоторых долгов. Она оставила нам столько всего, что от этого мы получаем годовой доход в четыреста дукатов, чтобы кормить обездоленных и больных, а их — увы — великое множество. В благодарность за ее благочестивое и доброе к нам отношение, а также за достойные и милосердные благодеяния в пользу нуждающихся наше братство решило почтить усопшую, установив на ее могиле величественное и роскошное надгробие. Братство приняло единодушное решение отмечать в церкви дель Пополо, где она погребена, каждую годовщину ее похорон, служа мессу и устраивая многолюдные шествия с факелами и свечами, как для того, чтобы просить Бога о спасении ее души, так и для того, чтобы всем доказать, сколь чужда нам неблагодарность⁵.

Целых два века священники Санта-Мария-дель-Пополо будут служить мессы по Ваноцце, затем церковные власти их отменят.

Глава XXIII

АМАРАНТ

Из Борджа в живых осталась только Лукреция, не считая римского инфанта Джованни. Эркуле было десять лет, Ипполито — девять, Элеоноре — три и Франческо — два. Старшие были гордостью своего отца. Наследный принц переводил «Энеиду», его брат разбирал с листа «Записки о Галльской войне», поэтому Лукреция попросила Бембо найти им наставника. «Наши сыновья, — писала она, — проявляют необычайную охоту к учению, особенно нас восхищает то, что они любят беседовать с просвещенными людьми. Мы желаем, чтобы вы порекомендовали нам достойного человека, способного развить их склонности».

Младшие также требовали ее забот. Если Элеонора уже щебетала, то Франческо не мог еще похвастать такими же успехами, поэтому «следовало учить его говорить перед зеркалом, потому что так он будет думать, что разговаривает с мальчиком его возраста». Что касается их одежды, то она стала источником конфликтов с воспитательницами. Едва выйдя из пеленок, маленькие принцы уже облачались в александрийский бархат или золотую парчу, шелковые одежды, подбитые мехом, драгоценности. Под любым предлогом на детей надевали украшения. Считалось, что изумруд на шее отгоняет сглаз и укрепляет мозг. В те времена Джиральди жаловался, что «теперь уже грудных младенцев одевают в костюмы, больше подобающие женатым людям».

Лукреция хотела приучить детей к более простой и более подходящей для их занятий одежде. Она говорила, что ей хочется, «чтобы они хохотали до упаду, развлекались, не чувствуя себя скованными, бегали, устраивали всяческие шалости, как положено в их юном возрасте». Она желала, чтобы учитель отправлял их играть после окончания урока и при необходимости помогал им, «поскольку ребенок всегда должен быть в движении и возбуждении, он никогда не должен сидеть сложа руки, и игра остается лучшим способом высвободить излишек его энергии».

Горячая привязанность и преданность ее придворных успокаивали ее относительно будущего ее потомства и позволяли привести в порядок личные дела. Силы Лукреции шли на убыль, врачей тревожила ее новая беременность. По этой причине она велела Эркуле Фидели ди Сасо и его сыну составить опись ее драгоценностей. Эти два ювелира работали для нее еще в Риме и последовали за ней в Феррару. Им понадобятся сотни страниц, чтобы описать 3770 изделий, распределенных по 435 группам, зарисовать их, указать их вес и размер, кратко изложить их историю. Например, номер 65 был связан с ее детством, это был «кусок золотой ткани, с одной стороны которого находилась жемчужная корона, а с другой — изображение быка и девиз»; номер 91 описывает браслет в форме змеи, где выгравированы первые стихи Бембо; номер 103 вновь напоминает о поэте — «золотая медаль с рисунком в виде пламени из красной эмали в окружении пальмовых листьев», где выгравированы следующие слова: «Оно пожирает душу». В этом списке перечислены и отсутствующие предметы, во избежание обвинений в краже. Например, номер 124 уточняет, что 29 марта 1517 года Мария Энрикес, вдова герцога Гандийского, получила четки из белого коралла, где каждые пять зерен были отделены от пяти следующих пятнадцатью сердоликами и украшены семью кусками желтого янтаря. Эта опись, достойная королей, объясняет доверие ростовщиков к Лукреции в 1512 году.

Чтобы удалиться от суеты жизни, Лукреция, руководимая Лодовико делла Toppe, в 1518 году произнесла обеты Третьего ордена францисканского братства. Она все слабела, все ее усилия были направлены на благо ее детей и супруга. Последний только что вернулся в герцогство после визита в Блуа, где Франциск I подтвердил, что Феррара находится под его королевской защитой. Лев X, идя по стопам Александра VI, пытался передать трон своему племяннику Лоренцо Медичи, принцу слабому и ненадежному (он умер во Флоренции 4 мая 1520 года несколько дней спустя после смерти своей жены, Мадлен де ла Тур д\'Овернь; их дочь прославится под именем Екатерины Медичи, королевы Франции). Отнятое у законных наследников Урбинское герцогство было первым этапом в осуществлении замыслов Льва X, и вследствие этого положение Феррарского герцогства становилось неопределенным. И Альфонсо понимал, что однажды он может остаться без помощи Лукреции, так необходимой ему. Ей было тридцать девять лет, и она была беременна в одиннадцатый раз. Ее худоба, заострившиеся черты лица, бледность и круги под глазами, казалось, возвещали о близком конце. Ее слабость в конце концов вынудила ее лечь в постель, и Альфонсо, сидя у ее изголовья и стараясь ее ободрить, рассказывал ей о том, каким авторитетом она пользуется при французском дворе. Действительно, военные послы, художники и ученые мужи не переставали восхвалять ее и без конца превозносили «добрую герцогиню Феррарскую, жемчужину этого мира». Так брак, поначалу вызывавший у Альфонсо чувство неловкости, стал для него чем-то гораздо большим, чем брак по любви.

29 марта умер Франческо Гонзага, которого, как было известно, подточила «неаполитанская болезнь». 31 марта Лукреция писала своей золовке Изабелле:

Жестокая утрата, которую вы понесли вследствие смерти вашего светлейшего супруга, причинила мне такую боль и так меня опечалила, что теперь я сама нуждаюсь в утешении, чтобы дать его другим, в особенности Вашей Светлости, чья огромная утрата, должно быть, вызвала сильнейшие страдания. Я соболезную вам в этом несчастье и не могу выразить, насколько оно меня печалит. Но это свершилось, Господу было угодно призвать его к Себе, поэтому мы должны покориться его воле, и я прошу и умоляю Вашу Светлость перенести этот удар с твердостью, как и подобает вашей мудрости. Я верю, что вы сможете смириться^.

В этом письме, соответствующем обстоятельствам, покорность Богу не мешает Лукреции проявлять твердость. По мнению герцогини, смерть способна избавить Франческо от разочарований, тогда как Изабелле она представляется долгожданной возможностью взять власть, что позволит ей изгнать советника мужа, ненавистного Толомео Спаньоли. Эйфория вдовы продлится недолго: ее сын Федерико, новый маркиз Мантуанский, вскоре захочет править самостоятельно.

Роды, ожидаемые в конце июня, обещали быть трудными, и Лукрецию даже мучил вопрос, не навлекли ли проклятие на ее голову распри Феррарского герцогства со Святым престолом. Поэтому она написала Никколо Мария д\'Эсте, епископу Адрии и двоюродному брату Альфонсо, чтобы он выхлопотал для нее благословение папы. Последний, немедля вняв просьбе, ответил: «Ах, она беременна, да хранит ее Господь». Лукреция немного повеселела, но ее физическое состояние оставалось прежним. С приближением родов боли все усиливались, и она больше не покидала постели.

Ее врачи, Пальмарино и Боначчоло, чтобы облегчить ей страдания, намеревались ускорить течение родов. Однако схватки начались внезапно, и 14 июня родилась слабенькая девочка, которую не удавалось накормить и которая, казалось, не желала жить. Ее окрестили в ту же ночь. Едва приняв причастие, девочка умерла, а у Лукреции началась родильная горячка. Толстые стены не могли защитить комнату от летней жары, отчего еще больше усиливалась головная боль. Тяжелые длинные волосы причиняли Лукреции страдания, и пришлось их обрезать.

День и ночь Альфонсо сидел у ее постели под изумленными взглядами придворных, и, поскольку состояние его жены ухудшалось, он велел всем молиться и устроил крестный ход. «Его Светлость в жестокой печали, — писал оратор Мантуи Изабелле, — несколько дней он был очень болен, но, несмотря на лихорадку, последовал за священниками, что доказывает, сколь сильную любовь он питает к герцогине». Население Феррары стекалось в церкви молиться о ее выздоровлении.

Врачи не скрывали от Лукреции, что конец ее близок. 22 июня она продиктовала епископу Адрии следующее письмо к Льву X:

Ваше Святейшество, с нижайшим почтением целую ваши ноги и смиренно вверяю мою судьбу вашей милости. Испытав в течение более чем двух месяцев огромные страдания, вызванные мучительной беременностью, я родила дочь и надеялась, что, освободившись от плода, я почувствую облегчение, однако случилось обратное, и я должна заплатить дань природе. И столь велика милость, кою дарует мне милосерднейший Создатель, что я осознаю, что конец мой близок, и отдаю себе отчет в том, что через несколько часов я умру, успев заранее принять Святое причастие. Достигнув этого рубежа, хоть и будучи грешницей, осмелилась просить Ваше Святейшество, чтобы вы в доброте своей дали мне частицу ваших духовных сокровищ и принесли облегчение моей душе вашим святым благословением. Я благоговейно умоляю Ваше Святейшество и поручаю вам судьбу моего супруга и моих детей, ибо все они — верные слуги Вашего Святейшества¹.

В присутствии герцога, с тревогой наблюдавшего за ней, она подписала завещание, в котором говорилось о многочисленных дарах церквям и монастырям, затем ее соборовали. Была ли то необычайная деликатность или кокетство, однако она не призвала к себе детей. Зачем, говорила она, заставлять их смотреть на лицо матери, изможденное страданием? Тонкая кожа обтягивала ее кости, глаза потускнели и ввалились, из носа шла кровь, рот сотрясали нервные конвульсии, пришлось решиться обрить ее наголо. У нее была еще последняя просьба: она умоляла Альфонсо следить за тем, чтобы садовники заботились о ее цветнике из амарантов, которые она выращивала в память о Родриго и Алонсо Бишелье. Этот цветок, который она нежно любила за его бархатистый алый цвет, у древних был символом бессмертия, поскольку он никогда не увядал.

Вечером Лукреция выпила бульон, и казалось, что он придал ей сил, однако очень скоро ее слова, последние произнесенные ею слова, развеяли эту надежду: «Я навсегда принадлежу Богу». Больная перестала видеть, и паралич сковал ее члены. Она не отвечала на вопросы, полагали, что она уже не слышала. День 23 июня прошел без изменений. Утром 24-го она была спокойна и, возможно, без сознания. Теперь смерть была для нее избавлением. Вечером, когда зажигали первые огни, празднуя Иванов день, она заснула навсегда. Ее уход напоминал те роскошные летние дни, что сгорают в багряном пламени заходящего солнца. Вся любовь, пылавшая в ней в ее земной жизни, теперь устремилась в вечность.

Альфонсо, по-прежнему стоявший на коленях у ее изголовья, раздавленный горем, судорожно сжимал ее руку, которая в течение семнадцати лет делала ему только добро. В пятом часу утра он поднялся и написал своему племяннику Федерико Гонзага:

Господу Богу было угодно призвать к себе в этот час душу моей дражайшей супруги; моя обязанность уведомить в этом Вашу Светлость в силу нашей взаимной дружбы, которая позволяет мне верить, что счастье и несчастье одного не оставляют равнодушным другого. Я пишу эти строки не в силах удержаться от слез. Это невыносимо для меня оказаться без столь дорогой и столь нежной спутницы, поскольку таковой она была для меня вследствие превосходного ее поведения и нежной любви, что существовала между нами.

Весь город был погружен в печаль. Если литераторы, поэты и художники Феррары были безутешны, потеряв свою Unica[58], то «бедные повсюду кричали, что лишились матери». Без конца все говорили и повторяли добрые слова о «славной госпоже».

Лукреция попросила, чтобы ее похоронили в ее францисканском платье. Венок из бессмертника покоился на четырех опорах катафалка, охапки амарантов обнимали гроб, как живые руки. Тело ее было погребено в ее любимом месте — монастыре Тела Господня, возле ее свекрови герцогини Элеоноры. Позднее там окажется и герцог, ее супруг, равно как и их сын Эркуле II. «Смерть герцогини вызвала большую печаль, — писал Джованни Гонзага своему племяннику Федерико Мантуанскому, который отправил его в качестве своего представителя на похороны, — и его герцогское Высочество был особенно объят горем. Здесь все поют ей хвалы».

Со смертью Лукреции закончился один из самых блестящих периодов Истории. Рафаэль умер вскорости после нее, а еще через несколько месяцев последовала смерть Леонардо да Винчи.

Более года Альфонсо был безутешен. Затем с течением времени грусть его превратилась в воспоминание, одиночество стало тягостным, и красавица Лаура Дианти, чей великолепный портрет написал Тициан, стала его любовницей.

Глава XXIV

ДЕТИ СОЛНЦА

Лукреция Борджа, словно плодовитый лавр, оставила память о себе. Младшим детям, Элеоноре и Франческо, она передала свою радостную способность верить, что касается старших, Эркуле II и Ипполито, то им в полной мере достался в наследство горячий нрав Борджа.

Эркуле II должен был стать преемником отца и, как награды за верность, удостоиться чести соединить кровь Эсте Борджа с королевской кровью. Он женился на некрасивой, но умной Рене Французской, дочери Людовика XII. Эта принцесса будет приводить в негодование своего мужа и своих подданных, поддерживая движение Реформации, борясь против церкви, во главе которой стояли Борджа, Ровере и Медичи, и оказав гостеприимство Кальвину и Маро. Как и полагается, герцог д\'Эсте заключил ее в монастырь Святого Франциска, где, как отмечают со свойственной им простотой ее современники, «она пребывала некоторое время в одиночестве». После смерти Эркуле II она удалилась в замок Монтаржи в окружении своих друзей гугенотов.

От этого союза родилось пятеро детей. Старшая Анна вышла замуж за Франсуа I Лотарингского, второго герцога Гиза, она передала своему потомству золотые локоны и очарование Лукреции. Ее супруг погиб от руки Польтро де Мере. Их сын Генрих I Лотарингский, третий герцог Гиз, прозванный Меченым, был главой Католической лиги. «Франция, — сообщает летописец, — бредила этим человеком, сказать любила его значит не сказать ничего». Он едва не лишил трона Генриха III и был убит в Блуа по приказу короля. Так труп правнука Лукреции Борджа вдохновил последнего из Валуа на знаменитую фразу: «Мертвый — он величественнее живого».

Сын Эркуле II, Альфонсо II, в свою очередь должен был взойти на трон. Подобно тому как Ариосто прославил его бабку Лукрецию в своем «Неистовом Роланде», так Tacco обессмертил его, ее внука, посвятив ему «Освобожденный Иерусалим». Вдохновением и фантазией отмечены эти эпопеи двух величайших поэтов Италии. И, вероятно, неслучайно, что оба они оказались на службе у правителей Феррары.

«Иерусалим» оказался лебединой песней дома д\'Эсте. Законная ветвь, угаснув в 1597 году со смертью Альфонсо II, осталась без продвижения. (Дон Чезаре, внук Альфонсо I и Лауры Дианти, приложит все усилия, чтобы получить инвеституру от Климента VII, однако понтифик откажет ему в ней. Тогда он направится в Модену, где Рудольфо II дарует ему титул герцога этого города. Одна из его потомков, Мария Лудовика, дочь архигерцога Фердинанда Габсбурга и архигерцогини Беатриче д\'Эсте, станет супругой императора Франциска II и окажет сопротивление Наполеону, вследствие чего ей дадут прозвище Макиавелли на встрече в Дрездене.)

Третий ребенок Эркуле II, Лукреция, сочеталась законным браком с Франческо Мария делла Ровере. Четвертая, Элеонора, была знаменита тем, что любила Тассо, прозванного феррарцами «pazzo per amore» («обезумевший от любви»). Страсть эта разгорелась в Ферраре, где Элеонора и ее сестра Лукреция вместе с несколькими подругами танцевали. «Я увидел, — писал поэт, — очаровательных богинь и нимф, без покрывал, без облаков. Мне казалось, что меня вдохновляют сами музы». Последний сын Эркуле И, Луиджи, по семейной традиции облачился в пурпурную мантию. Из всех д\'Эсте один более всех походил на Борджа; это сын Лукреции, Ипполито. Этот меценат, большой ценитель роскоши, прелат и дипломат, известный во Франции под именем кардинала Феррарского, близкий друг Франциска I, затем Генриха II, получил архиепископства Миланское, Лионское и Нарбоннское. В течение двух лет он правил герцогством Парма от имени Франции и участвовал во встрече в Пуасси, имевшей важное значение для окончания религиозных войн. Между делом он велел построить виллу д\'Эсте, до сих пор остающуюся одним из самых замечательных памятников Возрождения. В ее волшебном саду террасы гармонируют с мозаичными гротами, из которых струится вода, густые грабовые аллеи окружают фонтаны, украшенные фигурами богов и богинь; но самое любопытное — это Рометта, античный Рим с воспроизведенными в миниатюре руинами. Вилла была построена в 1459 году Пирро Лигорио. Подобно тому, как дед прелата Александр VI использовал труды Пинтуриккьо, Ипполито поручил роспись здания братьям Дзуккари. Их кисти расцветили стены ликующими фресками, не поддающимися бегу времени. Просвещенный человек, страстный поклонник древнего искусства, он до самой смерти любил наслаждаться всеми красотами мира, никогда не забывал возвеличивать свою семью.

Глава XXV

СЕРА И ФИМИАМ

В том, что Александр VI использовал все три брака Лукреции для достижения своих целей, нет никакого сомнения. Однако в отличие от предшественников целью его было восстановить авторитет Римской церкви и распространить земное могущество Святого престола на весь Апеннинский полуостров, объединив его, о чем мечтали также Фридрих Гогенштауфен, Данте и Петрарка.