Туве Янссон

В новом краю



Юханна, эмигрантка из Финляндии, сидела и чинила белье в комнате, которую снимала для себя и двух своих младших сестер в большом американском городе. Стоял мартовский вечер, и за окном в весенних сумерках уже зажглись первые уличные фонари.

Вначале им было трудно. Не хватало тишины, и они не могли спать по ночам, ни Юханна, ни ее сестры не могли спать в этом чужом городе. Но потом они привыкли и больше уже не слышали уличного шума, не замечали его, как не замечают шелест леса или шорох дождя. Юханна первая перестала замечать шум, теперь она стала по ночам и набиралась сил, каждый новый день требовал от нее новых усилий. Высокая, грузная, она была самой выносливой из них троих. Она-то я нашла им всем и работу, и жилье в этой чужой стране и очень гордилась этим. Ни один человек не догадывался, как трудно ей было, и меньше всех Майла и Сири, которые принимали все как должное и словно плыли по течению. Ко они были гораздо слабее ее, потому что родились позже, когда отец с матерью уже порядком износились. Нелегко униженно просить работу на чужом языке, а дни тем временем бегут, деньги тают, и ты знаешь, что вернуться домой невозможно.

Теперь у них с Майлой была постоянная работа — уборщицами на фабрике, а Сири устроилась служанкой в одной семье. Скоро Юханне идти в ночную смену. Пока она шила, мысли ее вернулись в прошлое, на родину, к отцу, который сказал ей: Юханна, вы уезжаете в Америку. Я верю, что ты будешь заботиться о своих младших сестрах и не допустишь, чтобы они погрязли в разврате. Тебе лучше, чем кому бы то ни было, известно, какие они слабые и податливые, особенно Сири. Отец, ответила она, вы можете быть совершенно спокойны. Он кивнул ей и вернулся к своим занятиям. В то время началась повальная эмиграция в Америку, многие крестьяне бросали свои усадьбы и за гроши продавали скотину. Переезд через море был очень тяжелым. Когда Юханна вспоминала про штормы, ей всегда представлялись картинки из Библии, на которых было изображено светопреставление — грешники и праведники вместе низвергались во тьму, где их должны были рассортировать к Судному дню. Юханна очень любила семейную Библию, каким утешением она была бы для Юханны в этой чужой стране, но такая книга должна перейти по наследству к сыновьям, которые продолжат их род. Самым ужасным в этом переезде была морская болезнь — людей мутило, рвало, и они не могли ничего с собой поделать. Пока было еще терпимо, Юханна пыталась заставить сестер петь, потом же ей оставалось только поддерживать лоб то Майлы, то Сири, когда их выворачивало наизнанку. Вонь в трюме была такая, что и Юханну тоже чуть не вывернуло, но она туго обвязала живот полотенцем, затянула ремень и представила себе, будто она капитан и на ней лежит ответственность за всех пассажиров. Тогда ей стало легче, — и она успокоилась. Такой же невозмутимо спокойной была она и в таможне, когда оказалось, что в документах у них что-то не в порядке, и их не выпускали на берег. Она сидела там целый день, несокрушимая, как скала, и не сдалась, в конце концов сдались американцы. Но все это было уже далеко позади. Теперь Юханна раз в месяц писала отцу и давала отчет об их жизни. Отец же никогда не писал ей, у него были другие дела.

Закончив чинить белье, Юханна прогнала воспоминания прочь и принялась готовить обед. Первой обычно возвращалась Майла. Она была неразговорчива и не нуждалась ни в чьем обществе, такая она была с самого детства. Майла прошла в угол за занавеску, переоделась, потом застелила стол скатертью и поставила две тарелки.

— Почему только две? — удивилась Юханна.

— Сири просила передать, что не придет сегодня к обеду, — ответила Майла.

— Она могла бы сказать об этом еще утром. Опять с ним, да?

— Я не знаю.

Это в ее духе — ничего не знать, ни за что не отвечать, ни во что не вмешиваться.

— Могла бы постараться и разузнать, чем занимается твоя сестра, — сказала Юханна, когда они сели за стол. — Она моложе тебя, миловиднее и в любой день может погрязнуть в разврате. Мне она ни о чем не рассказывает, хотя, случись что, выручать ее придется мне.

Майла продолжала молчать.

— Я сегодня иду в ночную смену, — сказала Юханна. — Ты мне потом расскажешь, когда она вернулась и где была. Мне нужно знать, что происходит. Я починила твое белье и сложила в нижний ящик. Ты намазала руки кремом?

— Да.

— Хорошо. А то от мытья полов у тебя потрескается кожа, ты ведь не привыкла к такой работе.

Это я и сама знаю, подумала Майла. Вымыв посуду, она легла на кровать.

— Укройся чем-нибудь, — сказала Юханна. — Нельзя спать не укрывшись.

— Я не сплю, — сказала Майла.

Юханна сидела у окна, она беспокоилась за Сири. Если бы еще этот парень не был итальянцем! Американцы тоже, конечно, чужие, но нужно же было Сири найти себе итальянца, этого маленького чернявого парня, который ничего не зарабатывал и был к тому же ниже ее ростом. Юханна видела их однажды на улице, когда они прощались, пригласить его домой Сири никогда бы не осмелилась. И религия у него была другая. Все другое. На ее вопросы Сири отвечала неохотно, сообщила какие-то ничего не значащие сведения, а потом легла и притворилась, что спит. Так же, отвернувшись лицом к стене, лежала сейчас и Майла, хотя было еще совсем рано. Неожиданно Юханну охватило бессилие. Мне с ними не справиться, подумала она. С ними невозможно разговаривать, они только отмалчиваются и замыкаются в себе. Как же я смогу им помочь, если они даже не слушают, что я им говорю?

Она сказала:

— Я приготовила наши национальные костюмы к празднику, который будет в землячестве. Не забудь на этот раз надеть передник. Ты спишь? — Она выждала минутку. — Я очень жду этого праздника. Ты спишь или нет?

Но Майла ничего не ответила.

Когда Юханна под утро вернулась домой, на кровати спала Сири, одежда валялась разбросанная, одеяло сползло на пол. Юханна подняла одеяло; наклонившись над сестрой, она почувствовала запах вина. Сири спала, закинув руки за голову, как ребенок, круглое лицо с приоткрытым ртом во сне тоже казалось детским. Юханна присела на край кровати. Она некрасивая, думала Юханна, глядя на сестру. У нее слишком простое лицо, на таких у нас дома и не смотрели. И ноги коротковаты, и глазки маленькие. Но она молодая, крепкая и смешливая. Что мне с ней делать? Она не умеет блюсти себя и не думает о будущем. Юханна пошла налить стакан воды — в раковине лежал букет, цветы уже немного завяли. Пока она ходила за водой, Сири повернулась во сне, теперь ее рука покоилась на груди, на пальце сверкали два обручальных кольца. Господи, спаси и помилуй, подумала Юханна. Сегодня она не была на работе, а вместо этого тайком вышла замуж за итальянца. Как можно тише Юханна постелила себе на раскладушке, легла, но заснуть не могла, она думала о будущем. Она знала, что итальянец живет в одной комнате с тремя братьями где-то недалеко от порта, жених он был незавидный. Знала она также, что Сири поступила так из упрямства и будет несчастлива. Юханну до глубины души оскорбило то, что ей не позволили устроить все как положено. Уж если такому несчастью суждено было случиться, нужно было хоть обставить все красиво, устроить в землячестве вечер с кофе и музыкой. Придать этому браку хоть какую-то пристойность. Но с самого начала все шло не так. Сири не была откровенна с Юханной и не спрашивала у нее советов. А ведь можно было все обсудить. Составить вместе план действий, и тогда Юханна решила бы, что для кого лучше и как поступить, чтобы никого не обидеть. Первый раз после отъезда с родины Юханна заплакала. Майла, конечно, все слышала, но притворилась, что спит.

Когда Юханна проснулась, сестры уже собирались уходить. Она откинула одеяло и немного посидела на кровати, чувствуя страшную усталость.

— Поспи еще, — сказала Сири, — ведь ты с ночной смены. Кофе для тебя стоит под шапкой. — По голосу Сири было слышно, что она боится.

— Нет, подожди, — сказала Юханна. — Мне надо поговорить с тобой. Но сперва я умоюсь.

Она подошла к раковине, у нее за спиной стояла мертвая тишина. Они боятся, подумала она. Они меня боятся. Думать об этом было больно. Юханна их не понимала. Она обо всем заботится, следит, чтобы все у них было в порядке, строит планы и решает, что для них лучше, а они ни с того ни с сего со страхом отворачиваются от нее. Она сполоснула лицо, обернулась к сестрам и сказала:

— Поздравляю тебя с замужеством, Сири. Мы могли бы устроить вечер в землячестве, разослали бы всем приглашения.

— Ты такая добрая, — сказала Сири, вид у нее был затравленный, она держала в руках чемоданчик, с которым ходила на работу.

— Ты спешишь?

— Да. Уже поздно.

— Нам пора. — Майла уже стояла в дверях.

И они ушли, больше ничего не сказав. Я знаю, думала Юханна, они бегут сейчас вниз по лестнице, и на сердце у них легко, будто опасность миновала, я знаю все, что они думают. В чем же ошибка, почему все так получилось? Я уже устала от них, а у нас впереди еще вся жизнь.

Стоял пронзительно ясный мартовский день, наконец-то пришла весна.

Вечером Юханна спросила:

— Почему ты не пригласишь его домой?

— Он не хочет, — ответила Сири.

— Если он не хочет прийти к нам, значит, он боится меня? И виновата в этом ты. Что ты ему наговорила?

— Ничего.

— Что ему известно про нашу жизнь?

— Я не знаю.

— Не знаешь, — повторила Юханна. — Вы обе никогда ничего не знаете — ни ты, ни Майла. Прячетесь, как улитки в раковину, и говорите, что ничего не знаете. Вам легко. Ты не задумываясь выходишь замуж — считаешь, что все легко и просто, и вступаешь в брак. А ты знаешь, что такое брак? Знаешь, что такое заботиться о другом человеке?

— Это Лучо будет заботиться обо мне, — дерзко ответила Сири.

— Лучо будет заботиться о тебе? Прекрасно! Но ведь он ничего не зарабатывает и никогда не сможет дать тебе дом. Что это за брак, если у вас нет даже общей постели?

— Ах вот оно что! — раскричалась Сири. — Ну так дай нам постель! Повесь в другом углу еще одну грязную тряпку и оставь нас в покое! У нас в комнате всюду висят тряпки: одна закрывает грязную посуду, другая — замоченное белье и вообще все, что не должно попадаться на глаза. Ты мастерица все устраивать, так повесь и для нас занавеску, чтобы мы могли спрятаться за нее и не видеть тебя!

Юханна не ответила, она словно окаменела. Неужели Сири ее ненавидит? Юханну поразила эта вырвавшаяся наружу неприязнь, прозвучавшая в необдуманных словах сестры, ее как будто ударили под дых. Она промолчала. Сири стояла, не поднимая глаз, вдруг она поспешно бросилась к двери.

— Надень пальто, — сказала Юханна. — Еще холодно.



Почти каждый вечер Сири уходила из дому; возвращалась она мрачная, молчаливая и сразу ложилась спать.

— Вы друг с другом разговариваете по-американски? — спросила Майла.

— Да. А как же еще?

— Но ведь ты почти не говоришь по-американски.

— Он тоже.

У Сири вошло в привычку называть Лучо просто «он», после того, первого, утра она ни разу не произнесла его имени. Юханна считала, что Сири делает так ей назло. Она спросила:

— Он что, работает в порту? Чем он занимается?

— Всем понемногу. Помогает брату.

— А чем занимается его брат?

— Точно не знаю. Какими-то сделками.

— Сделками, — повторила Юханна. — Ты знаешь, какого мнения отец был о сделках и как его обманывали те, кто ими занимался? Неужели ты не понимаешь, что если человек не решается рассказать о своей работе, значит, он ее стыдится.

— А ты не стыдишься своей работы? — вырвалось у Сири.

— Нет. Я работаю честно, мне нечего стыдиться. — Лицо Юханны медленно налилось краской. Она взглянула на сестру. — Я знаю, что покраснела, и если это от стыда, то не за себя, а за тебя. Я не писала отцу о твоем замужестве, потому что не могу написать о нем ничего хорошего. Придется тебе самой написать ему, но сначала дашь мне проверить ошибки. И когда ты в следующий раз встретишься со своим итальянцем, расспроси его, пожалуйста, что это за сделки, которыми он занимается, Иначе мне придется выяснить все самой.

Юханна не знала, где живет Лучо Марандино, но это ее не остановило. Она пошла в итальянское паспортное бюро. С помощью словаря она составила несколько вопросов, на которые хотела получить ответ, но узнала только, что Лучо числится разнорабочим. В день получки, когда сестры отдавали Юханне деньги на хозяйство, оказалось, что у Сири от получки уже почти ничего не осталось.

— Разве ты что-нибудь себе купила? — удивилась Юханна. — Ты не принесла домой ни одной новой вещи, питаешься ты дома. Можешь не отвечать. Я и так знаю, что ты отдала ему всю свою получку. Ведь он сейчас ничего не зарабатывает. Когда же у него будут деньги?

— На той неделе, — ответила Сири. — Он должен получить много на той неделе.



Через неделю Сири принесла домой новые чулки, красное платье и ожерелье, сделанное явно не из стекляшек. Юханна промолчала, она не хотела портить Сири радость и не задавала вопросов. Если б у итальянца была честная работа, Сири сама бы сказала об этом. Но на другой день, когда сестры пошли на работу, Юханна отнесла ожерелье в ювелирный магазин и спросила, сколько оно стоит. Продавец ушел в соседнюю комнату, вернулся он хмурый и спросил, откуда у нее это ожерелье.

— Это вас не касается, — ответила Юханна. — Я хочу знать, сколько оно стоит.

— Вы получили его в наследство?

— Не понимаю. Оно настоящее?

— Камни настоящие. Вы хотите его продать?

— Нет, я только хотела узнать, сколько оно стоит.

Продавец пожал плечами и сказал, что за оценку положен гонорар. Юханна не поняла его, спрятала ожерелье в сумочку и ушла. Зато она поняла, почему продавец вдруг стал подозрительным и почему его руки с таким почтением прикасались к ожерелью Сири. Она была в отчаянии и не знала, что делать. Весь день за работой она думала только об этом ожерелье. В голове у нее крутились непривычные слова — бриллианты, алмазы. Она не могла сказать Сири, что ее итальянец — вор. Не могла сказать Сири, что та носит на шее целое состояние. Не могла продать ожерелье, чтобы облегчить им жизнь. Она ничего не могла. А между молчанием и ложью не было никакой разницы.

Вскоре у Лучо Марандино снова начались тяжелые времена, получка Сири исчезала, и Юханне приходилось брать деньги из их общих сбережений. Они никогда не говорили об итальянце. Теперь Сири только спала и ела дома, вид у нее был грустный. Уходя по вечерам, она надевала ожерелье. В один прекрасный день оно исчезло. Юханна сразу заметила это. Сири и Майла ничем с ней не делились, и она была вынуждена проверять все их вещи, которые о многом говорили ей. Ожерелья среди вещей не было. Итальянец забрал его обратно, он продал свой подарок. Если бы Сири потеряла ожерелье, она бы не выглядела такой равнодушной и неприступной, словно ничего не случилось.

— Майла, — спросила Юханна, — она тебе что-нибудь рассказывает?

— Нет.

— Разве вы не разговариваете друг с другом? О чем вы говорите, когда меня нет дома?

— Ни о чем.

Юханна рассердилась.

— Ты просто дура! — воскликнула она. — Ну чего ты хочешь? Чего? Тебе хорошо живется — или, может быть, ты несчастна?

— Что ты кричишь? — удивилась Майла. — Что тебе от меня надо?

Им стало трудно жить вместе. Порой Юханна думала, что должна была бы устроить сестрам более веселую жизнь, но не знала, как это сделать. На родине, если у человека становилось тяжело на душе, он уходил на пригорок или в лес, а потом возвращался, и никто ничего не замечал. Здесь же Сири, уходя, хлопает дверью или, наоборот, закрывает ее подозрительно тихо, и ты знаешь, что она сейчас бесцельно ходит по улицам, потому что ей все надоело. Знаешь. Но когда она возвращается, тщетно пытаешься делать вид, будто ничего не случилось.

Я должна помочь Сири, думала Юханна. Так не годится, она все время молчит.

Приближался ежегодный праздник в землячестве, это было важное событие. На празднике каждый старался показать, чего он достиг за прошедший год, все разглядывали и обсуждали друг друга. Как допустить Сири на это судилище? Ведь она придет со своим итальянцем, они будут сидеть рядом — она белокурая, он чернявый, маленький, — и все будут спрашивать, где он работает и где они живут. Все это по-дружески, просто разговоры, но тем не менее опасные разговоры, которые ни к чему хорошему не приводят. А присутствовать на празднике они все трое должны обязательно. Юханна была членом правления.

Наконец знаменательный день наступил — все наступает в свое время. Сири хотела надеть красное платье, которое ей подарил итальянец.

— Но ведь это финский праздник, — заметила Юханна, — наш самый важный праздник в году. Мы надеваем национальные костюмы, чтобы почтить нашу родину. Память о родине — наше единственное достояние.

Неожиданно Сири вся вспыхнула от гнева.

— Отстань от меня со своей памятью! — закричала она, потеряв над собой власть. — Почему всем должна распоряжаться только ты? Оставь себе на здоровье эту старую родину, а я хочу жить на новой и хочу надеть красное платье! — Она упала на пол, сотрясаясь от рыданий.

Юханна подняла ее на кровать и положила на лоб мокрое полотенце. Когда Сири успокоилась и с ней уже можно было разговаривать, Юханна сказала, что не возражает против красного платья. Все образуется, только не надо плакать, а то лицо распухнет и станет некрасивым. А ведь Сири хочется быть красивой для своего итальянца?

— Я не хочу его видеть, — прошептала Сири и снова заплакала.

— Майла. — сказала Юханна, — сбегай в аптеку и попроси чего-нибудь успокоительного. Возьми с собой словарь.

Вечером они пошли в землячество. Лицо у Сири было красное, глаза отекли и сделались еще меньше, чем всегда. Она держалась чуть ли не вызывающе, заговаривала со всеми, кого встречала в коридоре, тараторила не думая. И все время глядела по сторонам, ища глазами итальянца, но он еще не пришел. Для праздника землячество арендовало школу в восточной части города, пришедшие сидели за партами. Сцена была украшена еловыми ветками, переплетенными синими и белыми лентами, горели свечи. Итальянец пришел в последнюю минуту и сел рядом с Сири, которая заняла для него место. Юханна с Майлой сидели за партой позади них. Юханна смотрела на его короткую жирную шею с черными завитками волос и думала: он плохой человек. Даже странно, что он такой кругленький, похож на ребенка. Оркестр заиграл национальный гимн, и люди встали, Лучо Марандино — чуть позже всех. Странно, думала Юханна, они оба одинаково пухлые, как дети. Наверно, и ребенок у них был бы такой же толстый и пухлый…

В субботу убил глухаря. Это, кстати, уже не первый, просто я забывал похвастать.

Вот, собственно, и все. Привет Люсе и Ксюше.

С. Д.

65

16 апреля [1963. Коми — Ленинград]

Дорогой Донат, большое спасибо за деньги и посылку. У меня все в порядке. Не сердись, что я стал реже писать, просто раньше в нашей переписке большую часть занимали разговоры о стихах, а теперь стихов нет, и писать, в общем, стало не о чем. Я, несмотря на природную леность, стараюсь извлечь какую возможно пользу из моего пребывания здесь.

Я научился печатать на машинке со скоростью машинистки, находящейся на грани увольнения.

Недавно у нас был зачетный лыжный кросс, недели две назад, и я без труда уложился в норму ГТО — 2 ступени. Это не ахти как шикарно, но я ведь до армии ни разу в жизни не вставал на лыжи. Всю зиму я занимался штангой и боксом. В начале мая поеду в Вожаель сдавать зачеты на звание внештатного инструктора физкультуры. До сих пор не оставляю попыток заниматься на заочных курсах. Но это пока не удается.

Кроме того, я, например, умею делать все северные хоз[яйственные] работы, связанные с дровами, — пилить, колоть и т. д. Еще в Чинья-Ворыке я однажды на спор расколол за день более 4-х кубов березовых дров.

Могу за 10–15 минут срубить толстую сосну.

Приходилось мне бегать по 5 км в полной форме и с оружием.

У меня накопилось 6 благодарностей за отличную стрельбу. Правда, недавно мы сдавали на разряд, я стрелял из чужого автомата, и результат был очень плохой.

Кроме того, побывав в различных передрягах, я привык вести себя спокойно в затруднительных случаях.

Не подумай, что я хвастаю, просто хочу, чтоб ты не сомневался в том, что от всей этой истории есть явная польза.

И еще я знаю, что человек, который хотя бы один-единственный раз испытал серьезную опасность, узнал большой страх, уже никогда не будет пижоном и трепачом.

Кроме того, я не замечаю, чтоб я очень одичал, стал шпаной или хамом, несмотря на то, что все это лагерное соседство сильно влияет на солдат. Недавно трое парней ушли в лес на преследование, беглеца застрелили, но тащить его было тяжело, тогда солдаты отрубили ему руку и привезли в качестве в[ещественного] доказательства.

Донат, я еще в июле месяце дал себе слово, что не буду в письмах рассказывать вам о местных чудесах, и поэтому давай лучше говорить о другом.

Я внимательно прочитывал в газетах все последние литературные статьи. Я читал все повести Аксенова и Гладилина и повесть Балтера «До свидания, мальчики» тоже читал. Мне все это не понравилось. Они все дружно взялись описывать городских мальчиков из хороших семей, начитанных и развитых, которые разыскивают свое место в жизни. Я знал десятки таких, да и сейчас продолжаю с ними встречаться. Все лагеря общего и облегченного режима забиты этими мальчиками. В книгах они получаются очень обаятельными, остроумными и нарядными. А мне кажется, что если писать о них, то нужно писать и про то, как они болеют триппером, совершают дегенеративные женитьбы, разбивают в пьяном виде чужие автомобили, как попадаются на спекуляции, как бросают беременных своих подруг, то есть обо всех трагических развязках, к которым всегда приводит безделье и затянувшийся поиск места в жизни. С легкой руки всех этих Аксеновых наше поколение (я имею в виду — мое) может войти в историю под названием «поколение мальчиков». Григорий Мелехов по возрасту моложе, чем [эти] герои, но он по сравнению с ними прямо-таки Прометей.

Дорогой Донат, я довольно коряво изъясняюсь, да и особо оригинальных мыслей, вероятно, не высказываю, просто я хочу, чтоб ты знал мое мнение обо всем этом.

Не беспокойся, у меня все в порядке. Привет Люсе и Ксе.

Сережа.

Р. S. Вероятней всего, что после армии я буду работать и вечером учиться на русском отделении ЛГУ. Если мне не удастся совмещать учебу и работу, то, значит, учиться мне не следует.

С. Д.

66

[Весна 1963. Коми. — Ленинград]

Дорогой Донат,

большое спасибо за хлопоты. Если какой-нибудь из четырех вариантов удастся, будет, конечно, здорово[36].

У Бори в театре, как ни в каком другом учреждении, я уверен, сохранились в неприкосновенной целости сталинские порядки и методы работы, причем, в наиболее ярком виде[37].

Но я думаю, что если будет затребована характеристика на него, то начальство при всей неприязни отметит его прямоту, трезвость, исполнительность в службе и отличную служебную и политическую] подготовку.

В коротком письме я не могу тебе рассказать подробно и «образно» о том, в чем заключается смысл его, Бориса, противоречий с дирекцией. Но можешь ни секунды не сомневаться в том, что он всегда вел себя честно, о чем свидетельствует заметное уважением к нему со стороны товарищей по театру. Спасибо за все, Донат. Привет Люсе и сестричке.

С. Д.

67

28 апреля [1963. Коми — Ленинград]

Дорогой Донат, спасибо тебе за все[38].

Телеграмму отправить я не мог. Такая возможность бывает очень редко, с оказией. Обратное уведомление тоже не стал посылать, т. к. оно пришло бы одновременно с этим письмом.

Деньги мне не нужны. Все перемещения производятся за счет государства.

Пока ничего не слышно. И действительно, может пройти месяц, прежде чем какой-нибудь шорох появится.

Настроение у меня приподнятое. Горю желанием расторгнуть мой дегенеративный брак.

Никаких отвальных, прощальных мордобоев, все будет хорошо.

Всем спасибо, особенно тебе.

С. Д.

Посылаю тебе стихотворение, которое написал мне очень талантливый человек, автор многих острожных песен В. Беланенко.



Сергей, ты видишь, ветер против нас,
Он бьет в лицо, как часто бьют за подлость.
Нам все равно. Мы ставим ноги в грязь,
В значительность играем и в суровость.


Мне наплевать, что этою весной
Уйдет тепло с последним черным снегом,
Раз ты уедешь, храбрый и смешной,
И длинный, как суданский негр.


Иди, поторопись, дорога ждет.
Вороний крик пугает осторожных.
И тишина спокойных стережет,
И простота ломает слишком сложных.



68

[Май 1963. Ленинградская область — Ленинград]

Дорогой Донат!

Я задержал письмо из-за того, что ждал выяснения некоторых вещей, связанных с моей венозной конечностью.

Так вот. У меня все в порядке. Подразделение здесь маленькое (25 чел.), чистенькое. Командиры вежливые и приветливые, солдаты послушные и задумчивые. Лагерь — усиленного режима. Это, в сущности, то же самое, что и «общий». Например, если человек изругает матом старуху в очереди — он получает общий режим, если же он при этом толкнул ее локтем — усиленный. Служба здесь совершенно безопасная, побегов нет. Разве что, в кои веки, пьяный з/к попытается убежать, и то не навсегда, а так, погостить. (Здесь ведь все ленинградцы.)

Наша врачиха (она сообщила мне впоследствии, что 22 года проработала в хирургии, что она майор мед[ицинской] службы) осмотрела мою ногу и твердо сказала, что меня должны комиссовать. Тут, как назло, затерялась моя мед[ицинская] книжка, и я со дня на день жду, что ее затребуют из штаба. После этого меня пошлют в госпиталь, где будет установлено, надо ли меня оперировать. Там же я постараюсь выяснить, подлежу ли я с моей болезнью и с имеющейся степенью болезни увольнению в запас.

Никаких радикальных действий я не допущу, не посоветовавшись предварительно с тобой. Пока не беспокойся, я все выясню и тебе сообщу.

Одно время у мамы мелькнула мысль, что я раздумал разводиться с Асетриной. Это произошло из-за моего скверного характера, да и из-за маминого. Она, как ты догадываешься, стала обливать грязью мою супругу, приписывая ей даже уж такие качества, как сильный еврейский акцент.

Как всегда в таких случаях, я очень заверещал, т. к. я Асю вообще-то жалею, и по-свински целую неделю держал маму в страхе. Но потом она сумела заметить, что я, приходя в воскресенье домой, ей (Асе) не звоню и болтаюсь с Валерием и Сашей.

Светлана прислала письмо, где всячески меня чернит за то, что я уехал и замолчал. Я сперва и сам недоумевал, чего же это я молчу, но тем временем получил письмо от одного приятеля из Вожаели, который, страдая от угрызений совести, сообщает, что подсыпался к ней тоже, был благосклонно принят, а также был целуем, обнимаем, хватаем за всякие места, но в последний миг остановлен просьбами и логическими доводами, как, впрочем, и я.

После этого он на нее разобиделся и решил мне обо всем написать. Это письмо у меня, я его тебе покажу. Кроме того, родители Светланы, очевидно, в сговоре с дочкой предприняли наивную попытку провинциального шантажа. Они нагло сообщили моей маме, что Светлана в положении. Но мне доподлинно известно, что для рождения ребенка как минимум нужно совершить половой акт, иначе быть не может. Мы с мамой посмеялись и решили на них на всех наплевать. Сейчас я всем своим громадным сердцем устремлен в грядущие амурные баталии.

Теперь относительно учебы. Я считаю, что надо либо стремиться подучить приличную специальность (т. е. закончить с грехом пополам ЛГУ и стать переводчиком, журналистом или препод[авателем] русского языка). Скорей всего так и будет со мной. Но предварительно я сделаю свирепую попытку поступить в лит[ературный] институт в Москве. Говоря проще, пошлю туда два рассказа на конкурс, который бывает перед экзаменами. Если вдруг я этот конкурс выдержу, то остальные экзамены мне сдавать не нужно, если нет, то я покорно пойду в университет, но непременно на вечернее отделение.

Настроение у меня хорошее. Здесь на меня смотрят, как на ветерана, вернувшегося с передовой.

На первом курсе инст[итута] Островского появилась девочка 18 лет, неописуемой красоты. Ее зовут Тамара Уржумова. Я очень заволновался и засуетился. Но ей, кажется, уже сообщили, что ею интересуется один подонок-солдат, это может испортить дело.

Да, В. Г., смущаясь и юля, сообщил мне, что вскоре после моего отъезда в Коми спал с А. Р. Так что, Донат, все крутом безнравственны и лживы, и мое откровенное легкомыслие мне с каждым годом все милей.

Я написал короткий рассказ, ничего особенно[го], просто в спокойном тоне описывается один жуткий случай в лагере OOP. Большой привет Люсе и сестричке. Всех вас обнимаю. Не беспокойтесь, все хорошо. А у вас?

Сережа.

69

[Май 1963. Ленинградская область — Ленинград]

Дорогой Донат,

я хочу у тебя попросить, не можешь ли ты прислать мне в письме рубль. Дело в том, что у Елены 17-го день рождения[39]. В субботу я получу получку, и мне не хватает именно рубля. Взять у Елены значило бы дискредитировать саму идею подарка, а мама сама Елене что-то дарит и тратится. Мое письмо ты получишь в среду, худшее в четверг, если бы в воскресенье днем [я] мог получить твое письмо. Если я застал тебя в момент полного безденежья, то ничего страшного, я легко обойдусь. Гораздо больше меня путает, что ты пришлешь больше, чем я прошу и чем мне нужно. Это будет очень неприятно и сильно затруднит общение с тобой на эту тему.

Донат, если захотите, приходите в воскресенье вечером. Но я должен предупредить, что будут присутствовать […].

У меня все в порядке. По-прежнему тревожат нас слухи о том, что в связи с образованием вольных поселений вместо лагерей, планируется не то сокращение срока службы, не то частичная демобилизация наших войск.

Но я стараюсь об этом меньше думать.

Настроение чаще всего хорошее.

Большой привет Люсе.

Всего доброго.

С.

70

[Начало сентября 1963. Ленинградская область — Москва[40]]

Дорогой Донат,

ты понимаешь, какая история. Я до сих пор никак не могу съездить в Комарове[41]. Дело в том, что отношения с начальством несколько ухудшились и в увольнение меня теперь отпускают не так просто. В прошлый раз я уехал домой в субботу, в 9 часов вечера, а в 12 дня в воскресенье уже должен был вернуться. В этот раз, несмотря на то, что был день рождения, меня отпустили в 6 часов, и опять до утра[42]. Тебе, наверное, кажется, что я сочиняю, но мама обещала написать тебе и подтвердить все это.

В субботу я выпил много экспортной водки. Мама говорит, что у меня, равно как и у тебя, в нетрезвом виде бесследно пропадает обаяние.

Все остальное по-прежнему. Ничего нового. Настроение сносное. Я подумываю, не лечь ли мне в окружной госпиталь и не сделать ли операцию. Ведь в ОВР врачи тоже очень хорошие[43]. Мне очень надоела больная нога. Но мама велела посоветоваться с тобой. Я не очень верю, что Суматохин может чем-нибудь помочь, и поэтому, мне кажется, нужно лечь и оперироваться наконец[44]. Как поживает Люся?

Будь здоров, Донат. Пиши.

Сергей.

71

23 сентября [1963. Ленинградская область — Москва]

Дорогой Донат!

На этот раз меня отпустили до 4-х часов, и я выбрался в Комарово. Привез Ксюше куколку и бусы. Она меня познакомила со своей подругой, и мы вместе готовили обед из всевозможных букашек и листочков. После этого меня накормила Люсина мама настоящим шикарным обедом. После этого я некоторое время испытывал сильнейшую негу и сытость и в связи с этим сидел на скамейке, а Ксюша бодро крутила обруч. Потом я тоже немного покрутил, доказав этим, что сталинское поколение тоже не лыком шито.

Потом мы имели с сестрицей задушевный разговор о жизни, в ходе которого я со скрытой радостью установил, что мою сестру не слишком тянет в школу. Но не беспокойся, я лицемерно выступил в защиту среднего образования, так что мое влияние не было тлетворным.

Затем я поиграл в городки с каким-то отдыхающим писателем, очевидно, не слишком крупным, во всяком случае в хрестоматии его портрета я не встречал.

Потом я отбыл, провожаемый Ксенией и Петром Евд[окимовичем], который мне очень нравится[45]. У меня все по-прежнему. Валерию удалось добиться свободного диплома, и он неожиданно устроился в ТАСС.

Недавно я прослушал лекцию «О девичьей чести и мужском достоинстве». Всегда, когда я слышу общественные беседы на эту тему, испытываю желание набить морду лектору, а если лектор женщина, то изнасиловать ее и таким примитивным образом выразить свой протест против высказываемых ею ханжеских догм.

Кроме того, нам иногда толкуют про козни Китая, и злорадно сообщают, что в Китае голод и разруха. Это свинство. Тем более, что у меня временами бывает такое собачье настроение, что я начинаю симпатизировать китайцам, которые хотят взорвать нашу планету к чертовой матери. Но такое настроение быстро проходит и возвращается способность трезво оценивать политические события.

Но вообще говоря, я заметил, что у меня установились с окружающим миром странные полушутливые отношения. Я уже давно ни с кем не говорил ни о чем серьезно.

Обидно, что ты никуда не ходишь, живя в столице. Ведь в Москве живут все лучшие поэты, писатели и прочие богемцы, кроме Шолохова и Минчковского.

Как Люся? Нравится ли ей работа, устраивает ли? Ей большой привет.

Твой друг Лонгин по своим сценическим приемам является последователем и продолжателем дела Ивана Санина, который в свою очередь является сподвижником раннего Бенцианова[46].

Стихотворение «Ландыши» мне давно не нравится. Оно очень сентиментально и предназначено для худшей части швей-мотористок.

Дорогой Донат, если я правильно угадываю подтекст твоих писем, то, несмотря на усталость и пр., ты все же удовлетворен этой работой. Мне кажется, если б ты смог ценой больших усилий освободиться от долгов, то потом тебе нужно сесть и за три месяца написать серьезную книжицу об эстраде, о том, какой ей надлежит быть, о которой мечтали Маяковский и Мейерхольд, т. е. о разделе искусства, который может в наше время быть вторым после кинематографии[47].

Всего хорошего тебе и Люсе. В след[ующее] воскресенье постараюсь поехать в Комарове.

Сергей.

72

[Осень 1963. Ленинградская область — Москва]

Дорогой Донат!

Фортуна наконец повернулась ко мне харей. 11 ноября я ложусь в Академию, и потом, очевидно, буду отпущен на волю.

Самотокин сказал, что кой-какие натяжки он может сделать. Это, вообще говоря, весьма кстати, т. к. отношения с генералитетом испортились вконец. С мамой мы, кажется, ладим.

Хотел прислать тебе несколько рассказов, но ты ведь приедешь в начале ноября, поэтому воздержусь. Ничего нового, временами нахлынывает собачья тоска, но не часто.

Большой привет Люсе. С Асетриной мы все собираемся дружно начать разводиться, но никак не начнем, у меня времени нет, а ей лень. Но я возьмусь.

Сергей.

73

[Осень 1963. Ленинградская область — Москва]

Дорогой Донат,

после операции я две недели лежал почти вниз головой, кроме того, под меня подсовывали прохладный железный сосуд, к тому же кололи четыре раза в день в зад. Таким образом мой дух был сломлен, я был унижен, вял, несловоохотлив. Но я попросил маму немедленно написать тебе подробное письмо обо всем.

Нога у меня как новенькая. Операция была почти безболезненная, у меня даже не поднялась температура, что бывает крайне редко.

С комиссацией ничего не получится, мою хворобу никак не подвести под статью.

Максимум того, на что можно рассчитывать, — 30 дней отпуска при части, минимум — 10 дней. А после этого командир части решает, отпустить ли меня домой. Может отпустить на все 30 суток, может на 10, а если сволочь — вообще может не отпустить, а держать в подразделении.

Настроение у меня хорошее. Во-первых, рад, что сделали операцию, во-вторых, рад отпуску, кроме того, я здесь очень недурно просуществовал, читал книги, ел и пр.

Ты пишешь, что приедешь числа 12—13-го. Если из-за меня, то не торопись, т. к. комиссия завтра, т. е. во вторник. Воздействовать на нее уже невозможно.

Еще раз повторяю, что я очень рад, что полежал, а если еще на месяц отпустят домой, то и вообще буду счастлив.

Большой привет Люсе.

Спасибо.

Сергей.

74

[Осень 1963. Ленинградская область — Москва]

Дорогой Донат,

за десять лет сознательной жизни я понял, что устоями общества являются корыстолюбие, страх и продажность. Или, выражаясь языком поэтическим:

Земля стоит на трех больших китах:

Продажность, себялюбие и страх.

Человек, как нормальный представитель фауны, труслив и эгоистичен. Если бы существовал аппарат, способный фиксировать наши скрытые побуждения, мы бы отказались узнавать самих себя.

Процветание Запада объясняется тем, что капитализм всецело поощряет самые мощные и естественные свойства человека, например, стремление к личному благополучию. Непреодолимая трудность нашего строя заключается в том, что он требует от людей того, что несвойственно вообще человеческой природе, например, самоотречения и пр.

Возникает вопрос, чем тогда объяснить примеры героизма, полного отречения от себя и пр.

Все это существует. Когда я был на севере, то видел, как мои знакомые, нормально глупые, нормально несимпатичные люди совершали героические поступки. И тогда я понял, что в некоторых обстоятельствах у человека выключается тормоз себялюбия и тогда его силы и возможности беспредельны. Это может случиться под воздействием азарта, любви, музыки и даже стихов. И еще, в силу убеждения, что особенно важно.

Например, К. всем известная стерва и выжига, но по отношению к Б. способна на семейный героизм.

А. Матросов обнял пулемет в силу азарта, но, конечно, в лучшем и крайнем смысле этого слова.

По всей вероятности, задача искусства состоит в том, чтоб выключить в человеке тормоз себялюбия.

Рациональный фактор изменяется очень быстро. Путь от телеги к ракете это одно мгновение. Но натура человека абсолютно неизменна. Рассчитывать можно только на тех, кто физически связан с тобой (кровно и пр.), всем остальным нет до тебя никакого дела. Присмотрись однажды к своим чувствам. Если, например, завтра умрет В. В. Меркурьев, человек явно тебе симпатичный, то ты, во-первых, испытаешь огорчение зрителя вполне естественное, во-вторых, публично взгрустнешь в силу ханжества, но никакой боли за него самого, за то, что он перестал жить, ты не почувствуешь.

Мы живемя в плохое врем и в плохой стране, где ложь и неискренность стали таким же инстинктом, как голод и любовь. Если у меня будет сын, я его постараюсь воспитать физически здоровым, неприхотливым человеком и приучить к беспартийным радостям, к спорту, к охоте, к еде, к путешествиям и пр. Да я и сам еще рассчитываю на кое-что в этом смысле.

Если что в моем письме тебе покажется неверным, то лишь потому, что не сумел изложить все это достаточно грамотно и убедительно.

Между прочим, настроение у меня прекрасное. Командует нами капитан Токарь, украинец. Он лысый настолько, что может причесываться, не снимая фуражки. Он, конечно, дурак и хам и все прочее, но человек бесхитростный, беззлобный и искренний. Все это очень приятно после того, что было на старом месте.

Глюкоза и прочие витамины поступают в непривычном для меня количестве. Это тоже хорошо. Народ в команде хороший. Тут царит обстановка простого, безыскусственного хамства. Все это меня вполне устраивает.

С Леной все хорошо и с мамой тоже. С нового года буду заниматься. Июнь, июль, август я все три месяца ежедневно по 3 часа занимался английским языком, чтоб восстановить прежние запасы. Оказалось, что это очень даже приятно.

В общем, все хорошо. В «Огоньке», кажется сентябрьском, есть статья о Ф. Ф. Раскольникове и его фото с братом Женевским.

Всем привет.

С.