— Да, — воскликнул совсем оглушенный Мишель. — Франсиско Валериолу, медика. Я его разыскиваю.

Хозяин, казалось, очень удивился. В следующий миг он уже вел гостя под руку через зал к деревянной лестнице на второй этаж. Сюда шум долетал уже приглушенно.

— Могу предложить вам эту комнату, — сказал он, указывая на дверь. Он снял со стены фонарь, в котором горела свеча, и открыл дверь. Потолок был низкий, кровать узкая, но в целом комната выглядела приемлемо. — Вам подойдет? — спросил хозяин.

— Вполне.

— Могу я узнать ваше имя?

— Мишель де Нотрдам, врач, родом из Сен-Реми.

— Располагайтесь.

Хозяин поставил фонарь на стул и закрыл за собой дверь.

Полчаса спустя, когда Мишель возился с окном, пытаясь его закрыть, чтобы снаружи не дуло и не проникал шум из соседних комнат, в дверь постучали. Полагая, что это снова хозяин, Мишель сказал, стоя лицом к окну:

— Входите, что вам еще угодно?

Когда же он повернулся, то увидел очень маленького человечка, почти карлика, который стоял, прислонившись к косяку.

— Вы Мишель де Нотрдам? — спросил гном низким, глубоким голосом.

Мишеля поразил его тонкий профиль, темный на фоне ярко освещенного коридора.

— К вашим услугам. А вы кто такой?

— Франсиско Валериола, — радостно ответил гном. — Вы представить себе не можете, какое для меня удовольствие познакомиться с личным советником нашей будущей королевы.

От изумления Мишель чуть не сел мимо стула.

ПАРИЖСКИЕ НОРЫ

Как ни старался Молинас всеми усилиями веры держать в узде дремавшего в нем зверя, тот время от времени давал о себе знать. Так было и теперь, пока он ждал в роскошных парижских апартаментах супругов Больм, когда наконец Анна Понсард, некогда Жюмель, и Лоренцино закончат любовные игры.

Вот уже часа два он сидел в коридоре на рундучке, и терпение его понемногу истощалось. Ему было скучно, и он продрог до костей, потому что в доме камины топились в комнатах, но не в коридорах. Осень же стояла холодная и дождливая. Молинас дрожал, несмотря на то, что заменил свой старый плащ на новый, двойной, из черного бархата.

Зверь зашевелился, когда он заметил, что дверь в спальню прикрыта неплотно и в щель, если чуть наклониться, можно наблюдать за движениями любовников. Поначалу он не поддавался искушению, но постепенно сдал позиции острому желанию подглядеть. В испанце ожесточенно боролись строжайшее воздержание, к которому он себя приучил, и плоть, которую он так и не сумел до конца обуздать. И бесполезно было взывать к вестготскому Христу. Плоть победила, и он, подавшись вперед, начал подглядывать, задыхаясь от ужаса, что его изобличат.

Зрелище, сказать по правде, было не ахти. Любовников, утопавших в мягкой постели под балдахином, почти не было видно. Изредка выныривало только по-юношески худое тело Лоренцино, которое Молинаса вовсе не интересовало. Как только оно появлялось, Молинас тут же выпрямлялся. Но время от времени, оправдывая все ожидания, из перин выплывало и сладострастное тело Анны. Оно принимало такие позы, какие добропорядочной даме и не снились, и проделывало движения, какие никак не могли санкционировать бдительные духовники по той простой причине, что у них не хватило бы на это воображения.

Потрясение, вызванное сладострастной сценой, слегка тускнело от чувства вины, которое заглушить не удавалось. Так он и промаялся, рассчитывая от силы на четверть часа, но мучительное ожидание все не кончалось, словно все силы ада ополчились на него в этой комнате.

Наконец в коридоре раздались шаги, и Молинас, отпрянув, выпрямился. Появившийся Спаньолетто Николини бросил на него иронический взгляд.

— Вы все еще здесь? Не замерзли?

— Замерз, — зло ответил Молинас, — но ваш хозяин велел мне подождать.

На лице наемника, похожем на мордочку хорька, отразилось нечто вроде симпатии с сардоническим привкусом.

— Вы, должно быть, не знаете, что когда мой хозяин развлекается с женщиной, время для него перестает существовать. Конечно, все дело в его юном возрасте и в силах, что в избытке скопились в нем за последнее время.

Молинас подумал о тех силах, что в нем самом скопились за последние лет двадцать, заставляя его всякий раз пачкать постель, когда ему снилось что-нибудь греховное. Он нахмурился и поспешил перевести разговор на темы более конкретные и невинные:

— Где господин Больм?

— Старикашка-то? Наверху. Почти все время спит, а как только просыпается, Мавр дает ему вина. И он снова засыпает.

— Вы открыли окна?

— О да. В комнате у Больма жуткий холод, дождь хлещет в окно, и весь пол залит водой. Мавр только и делает, что плачется.

— А старик? Кашляет и харкает?

— Какое там! Спит, он же все время пьян! Поверьте мне, господин доктор, дядюшка Больм проживет еще лет двадцать.

Должно быть, голоса проникли в спальню, потому что на пороге, прикрывшись руками, появился голый Лоренцино. Из-за его плеча выглядывала Анна, успевшая накинуть рубашку, и лицо ее светилось блаженством. Юный Медичи начал:

— Кто это тут болтает возле нашей двери? — но, увидев Молинаса, сидящего на рундучке, покраснел. — О, простите ради бога! Теперь вспоминаю, я просил вас подождать… Я думал, вы не примете это буквально… Молинас взглянул на него без выражения.

— Не беспокойтесь. Скажите только, зачем я вам понадобился.

— Я в отчаянии, я правда в отчаянии… — бормотал Лоренцино, и было видно, что он говорит искренне. — Пожалуйста, еще минуту терпения, я оденусь и скажу, в чем дело.

Он удалился вместе с возлюбленной, на этот раз плотно прикрыв дверь. Спаньолетто расхохотался.

— Постарайтесь понять его, доктор. Теперь вы знаете, что за ним следят. Имеет же он право расслабиться.

— Прекрасно понимаю, — ответил Молинас своим мыслям.

— Вернусь-ка я к старикашке, чтобы заморозить его как следует. На самом деле все эти приемчики мало что дают. Давайте я просто перережу ему глотку.

— Закон Божий запрещает преступление, закон человеческий его карает.

— Как хотите. Увидимся позже.

Молинас отметил для себя примитивность мышления наемника. В общем упадке эпохи совсем стерлась грань между грехом простительным и грехом смертным. Убить человека было грехом смертным, подготовить его смерть — грехом простительным. Точно так же и он сам, вожделея женского тела, совершал грех простительный, но если бы он поддался похоти и овладел женщиной, то это был бы уже грех смертный. А испанская инквизиция? Разве она не передавала исполнение смертных приговоров, вынесенных в великодушных и милосердных выражениях, в руки светских властей? Тем самым она держала себя в чистоте. Но как это объяснишь тому, кто вырос на идеях свободомыслия, бродивших по Европе?

Молинасу с трудом удалось оторваться от этих мыслей, когда снова появился Лоренцино. Уже на второй месяц знакомства юный Медичи понял, что его разгадали, и открылся тому, кто называл себя Нотрдамом. На юноше был черный камзол с просторным приталенным жилетом, на поясе висела маленькая шпага, которую он по аристократической привычке позволял себе носить только из-за ее полной безобидности. Рядом с ним стояла Анна, одетая в простое серое платье. Оно вполне соответствовало бы ее статусу будущей вдовы, если бы не слишком глубокий вырез.

Лоренцино провел рукой по ее крашеным светлым волосам и легонько поцеловал в щеку.

— Ступай, дорогая, увидимся вечером.

— Я на это рассчитываю, — ответила она и, бросив на Молинаса тревожный взгляд, исчезла в глубине коридора.

Лоренцино остановился напротив испанца, и тот поднялся с рундучка ему навстречу.

— Вы уже знаете, что я проинформировал мою кузину, супругу дофина Екатерину Медичи, о ваших способностях и учености. Но есть одна деталь, о которой я умолчал, и за это, как и за многое другое, я должен извиниться.

— Бросьте извиняться, говорите, — бросил Молинас. От холода реплика получилась грубой, но он не смог сдержаться.

— То, о чем я хочу вам рассказать, произошло прошлой весной, когда я приехал навестить кузину в Амбуаз, куда все время выезжает двор. Следуя вашему совету, я шепнул астрологам и магам, которыми она себя окружает в надежде избавиться от бездетности, одно слово. Амбра…

— Абразакс.

— Вот-вот. Никто ничего не понял, за исключением одного человека, но он не маг и не астролог. Он знаменитый врач из Валенсии, его зовут Франсиско Валериола.

— Он автор солидных книг, особенно о том, как победить чуму.

— Именно так. Он находился при дворе, куда его вызвал король Франциск. Король рассчитывал, что он поможет Екатерине обрести плодовитость. Услышав от меня слово «Абразакс», он очень взволновался и засыпал меня вопросами, на которые я, понятно, не мог ответить. В последующие дни я узнал, что он говорил кузине о вас, Мишеле де Нотрдаме, и советовал ей с вами проконсультироваться. Он представил вас как человека необычайных знаний.

— Но он со мной даже не знаком! — запротестовал Молинас.

— Вот как? Однако ваше имя ему было знакомо. Как бы там ни было, но, похоже, слово Абразакс известно очень немногим, и эти немногие друг другу помогают. Можете объяснить мне, что оно значит?

— Нет, — ответил Молинас, и это была правда. Штом прибавил: — Думаю, теперь Екатерина Медичи захочет видеть меня в Амбуазе.

— Хотела бы, но принять вас не может. Сейчас не может. — Лоренцино смутился. — Ваша фамилия, прошу прощения, заставляет думать о еврейском происхождении. Да вы и сами об этом говорили. В настоящий момент моя кузина не может принять ни Нотрдама, ни Бевенисте, ни Левитиса. Эдикт, подписанный этим летом в Фонтенбло, хотя об этом и говорится открыто, дал Франции единую религию. Я знаю, что вы именно ее и исповедуете, го ваши еврейские корни исключают контакты с двором.

Мэлинас втайне порадовался. Если дело обстояло именно так, то это означало, что преступная толерантность Франциска Валуа наконец пошла на убыль. Он притворился обиженным:

— Тогда о чем вы хотели со мной говорить?

— Слова излишни. Следуйте за мной, и вы все поймете. Приготовьтесь к путешествию в неизведанный, тайный Париж. Дайте мне только время снарядить карету.

Молинас был рад возможности наконец-то покинуть холодный коридор. Хотя на улице было не лучше. Дождь лил как из ведра, рискуя разнести в клочья сточные желоба. Улица превратилась в мутную реку, по которой плыли нечистоты пополам с мусором. Ледяной ветер пробирал до костей, хлестал по фасадам домов. И город, привыкший к дождям, не мог смириться с бичом приближающейся зимы.

В карету без опознавательных знаков вместе с Молинасом и Лоренцино сели Мавр и Вико де Нобили. Все четверо сильно промокли. Обычно Вико не носил оружия, но сейчас под серым плащом, падавшим ему на колени, ясно угадывались очертания палаша и большого, пристегнутого к поясу пистолета.

Карета громыхала по мостовой под струями дождя. Молинас плохо разбирался в топографии Парижа, но довольно быстро сообразил, что они выехали из квартала Тюильри и направились вниз по правому берегу Сены. Уже лет двести в этих районах гнездились все нищие и изгои, каких только мог вместить огромный город. В Италии их тщательно описал Тезео Пини в «Speculum Cerretanorum»,[37] в Германии — анонимный автор в «Liber vagatorum»[38]

Именно вдоль набережной располагались так называемые «дворы чудес»: скопища бараков и домишек, которые разрастались во все стороны, образуя такую запутанную сеть закоулков, что даже отряды жандармов, призванных следить за порядком, не отваживались в них углубляться. Такой же страх парализовал и конную полицию, которую время от времени вызывал в город главный прево Парижа.

В эти месяцы 1540 года скромные силы парижской полиции были брошены на подавление «большой стачки»: восстания типографов, начавшегося год назад в Лионе и теперь дошедшего до столицы. Франциск I был до того встревожен, что запретил типографам собираться на ассамблеи, требовать повышения жалования и объединяться в братства. Исполнение его приказа потребовало мобилизации всех сил охраны порядка и развязало руки нищим и преступникам.

Для «дворов чудес», от самого обширного, что находился у Нового моста, до самых маленьких, наступило время вольницы. Молинас заметил это, как только карета покатила по узким переулкам в окрестностях тюрьмы Шатле — исторического места обитания преступников, которые проходили школу жизни в тюрьме и с этой же тюрьмой потом связывали свою судьбу. Из-под вывесок бесчисленных таверн выглядывали цыгане, которым раньше муниципалитет платил только за то, чтобы они не показывались в городе. Возле них ошивались попрошайки всех сортов, дезертиры в лохмотьях военной формы, старые хромые проститутки и юнцы с хитрыми либо отсутствующими лицами. Все ждали, когда кончится дождь, чтобы снова разбрестись по улицам и заняться своим подозрительным промыслом.

Дом, напротив которого остановилась карета, стоял между запертой остерией и старым магазином и ничем не отличался от других домов: такой же обшарпанный и дряхлый. На его каменном теле наросло со временем столько деревянных пристроек, что он стал походить на кривую и угрюмую Вавилонскую башню.

— Вы удивитесь, — сказал Лоренцино, улыбнувшись Молинасу, — но в этой халупе обитает самый ученый человек нашего времени.

— Зачем мне с ним встречаться? — спросил обеспокоенный испанец. Он постоянно пребывал в панике, боясь, что столкнется с кем-нибудь, кто знаком с Нотрдамом и сможет его изобличить.

— Я говорил ему о вас, и он хочет вас видеть. С его помощью мы постараемся проникнуть в королевский дворец.

Однако подъезд дома, куда так стремился попасть Лоренцино, не имел никаких признаков королевского достоинства. Из дверей, выходивших в сырой коридор, то и дело высовывались встревоженные крючконосые лица, любопытствуя, что за гости пожаловали. В полутьме комнат Молинас различил длинные бороды и пышные волосы обитателей. Личности этих людей не вызывали сомнений: срабатывал инстинкт давней, застарелой ненависти. Евреи. Эта клоака кишела евреями. Он поплотнее завернулся в плащ, словно тот мог защитить его от ужаса, который внушало это место.

Лоренцино сделал знак Вико и Мавру.

— Можете подождать здесь. Я вне опасности. — Потом он обернулся к Молинасу. — Следуйте за мной, господин де Нотрдам, и не поддавайтесь впечатлению от обстановки: даже в куче навоза можно порой найти настоящий бриллиант.

Он повел Молинаса по шатким лестницам деревянной части дома, потом они миновали переход, ведущий в крытый дворик, по которому прохаживались все те же бородачи, уткнувшись носами в книги. Наконец они оказались перед покосившейся дверью. Лоренцино постучал, и ему ответили:

— Войдите!

Тогда юноша распахнул створки и втолкнул Молинаса перед собой.

Испанец оказался в большой, приличного вида комнате, стены которой были сплошь заставлены шкафами с книгами и рукописями. За столом сидел человек лет сорока с тонкими, правильными чертами лица. Густая черная борода немного его старила. За незнакомцем стоял старый еврей в длинном лапсердаке и ермолке на седых волосах. Видимо, он объяснял человеку за столом какое-то место в лежащем перед ним древнем списке. Увидев вошедших, он так и застыл, уперев в лист пергамента указательный палец.

Глаза чернобородого блеснули сначала удивлением, потом радостью.

— Лоренцино Медичи! Вот уж кого рад видеть!

За последнее время Лоренцино успел отвыкнуть от своего настоящего имени и поэтому смутился, однако затем с жаром стиснул руки хозяина дома.

— Это я рад видеть вас, мэтр Гийом! Мы уже целый месяц не виделись, а для меня это слишком долго. — Он обернулся к Молинасу, стоявшему на пороге: — Господин де Нотрдам, это Гийом Постель. Вы, разумеется, слышали о нем.

Молинас впервые слышал это имя, но почтительно поклонился. Видимо, в его глазах читалось удивление, поэтому Лоренцино продолжил:

— Господин Постель — мой близкий друг. Мы познакомились три года назад, в тысяча пятьсот тридцать седьмом, после… — Наверное, он имел в виду дату совершенного им убийства, но вовремя осекся и поправился: — Во время королевской миссии ко двору Сулеймана. Я был послом, и в моей свите самым грамотным и ученым оказался мэтр Постель. Вернувшись из Константинополя, я нашел его в Королевском коллеже, где он преподавал математику и восточные языки. Вы ведь знаете, я посещаю этот коллеж.

Молинас не нашелся, что сказать, и снова поклонился. Постель спас его от неловкости, обернувшись к еврею:

— Спасибо, можете идти, рабби Тодрос. — Как только старик вышел, он оглядел гостя и отвесил ответный поклон. — Господин де Нотрдам, могу себе представить, как вас озадачили обстоятельства нашего знакомства. Мой долг — рассеять ваши сомнения. Мне говорили, что вы ревностный католик, но ваша семья, Санта-Мария, возможно, бежала из Испании от произвола инквизиции. Так вот, дом, где вы сейчас находитесь, дает приют евреям, бежавшим во Францию от преследований инквизиции Испании. Они и здесь вынуждены прятаться среди нищих и оборванцев, но по-прежнему привержены своей вере и хранят древнее знание.

Лоренцино, похоже, почувствовал враждебность Молинаса, потому что счел своим долгом уточнить:

— Мэтр Постель — не еврей и не обитает в этом доме. Сюда он приходит учиться.

— Что же он изучает? — спросил Молинас, стараясь скрыть отвращение.

Ему ответил сам Постель:

— Эти изгои обладают бесценным знанием. Трудно себе представить, сколько мудрости таится в еврейской философии, особенно в Каббале. Я принадлежу к христианам, но убежден, что в иудаизме, как в зародыше, содержатся все остальные религии и все языки. Не случайно наш Франциск является прямым потомком еврея Ноя.

— Франциск Первый питает к мэтру Постелю безграничное почтение, и моя кузина Екатерина тоже, — объяснил Лоренцино. — Даже Сулейман был очарован его утонченной культурой. Это во многом помогло нам объединиться с ним против Карла Пятого.

Постель постучал пальцем по рукописи, лежащей перед ним.

— Медленно, с великим трудом я перевожу «Багир», а «Зогар» уже перевел. Христианская и еврейская религии восходят к общему началу, и Каббала в их синтезе сыграет роль проводника. Чтобы истина стала всеобщим достоянием, я обязан изложить эти мысли при дворе. Но в одиночку мне не справиться. Здесь нужен тот, кто вырос на стыке двух религий и сможет на деле показать плодотворность их слияния.

Молинас подумал о том, что, будь на его месте настоящий Нотрдам, он бы, наверное, возмутился. Ему же нельзя было выказывать непримиримость.

— Двор, похоже, не желает меня знать, — еле слышно пробормотал он.

— Знаю, знаю. Это все результат предрассудков, под влиянием которых находится и наш либеральный король. Я берусь быть посредником между вами и супругой дофина. Она не только почитает меня как философа, но и имеет явную склонность к астрологии и прочим наукам, развитию коих вы способствуете.

— Это правда, — подтвердил Лоренцино, — у нее при дворе больше астрологов, чем придворных дам.

— Если к тому же, господин де Нотрдам, ваше мастерство фармацевта подскажет вам эффективное средство от бесплодия…

С одной стороны, Молинас чуял интригу, которую можно было выгодно использовать. С другой стороны, у него вдруг начался приступ удушья. Дело было, конечно, в плачевном состоянии, в котором находился дом, в старых досках, испускавших под дождем какие-то зловредные флюиды, под стать подозрительным и карикатурным личностям, населявшим развалюху. Но и не только в этом. Молинас сделал для себя весьма болезненное открытие: монархия, считавшая себя христианской, на поверку оказалась подчинена влиянию Постеля, большего еврея, чем сами евреи.

— Вы преувеличиваете мои достоинства, — сказал он, подавляя рвотные спазмы.

— О нет. — Улыбка Постеля сделалась еще дружелюбнее. — Любой студент, изучающий иудаизм, знает, что такое Абразакс или Абраксас. И знает, что в сферу этого понятия не проникают без глубоких знаний и необычных способностей. — Он сложил пальцы. — Господин де Нотрдам, хотите довериться мне?

— Хочу.

Улыбка, которой Молинас сопроводил свои слова, говорила не о доброте душевной, а о том, что он прекрасно знал, какая судьба ждет и Постеля, и его сообщников, и эту гнусную еврейскую нору. И Лоренцино, то есть Лорензаччо.

ТРИ СОЛНЦА

Мишелю очень понравился Франсиско Валериола. За ним закрепилась слава необыкновенной личности, но это не мешало ему быть человеком простым и сердечным. Со своими тяжело больными пациентами он обращался с такой нежностью, что чудодейственный результат лечения подчас зависел вовсе не от лекарства. С теми же, кто явно прикидывался больным, он был ироничен, но без сарказма. Он утверждал, что несуществующая болезнь — тоже болезнь. У него для всех находилось доброе слово, и пациенты уходили от него если не выздоровевшими, то ободренными.

Была у Валериолы одна навязчивая идея.

— Видите ли, Мишель, — говорил он, беря гостя за руку, — все недомогания, с которыми мы имеем дело, являются тенью главной болезни — чумы. С точки зрения медицины это болезнь века. Стоит только справиться с чумой — и все остальное отойдет на задний план.

Обычно эти беседы происходили в малой гостиной, служившей амбулаторией. Она соединяла роскошную квартиру, которую занимал Валериола с женой и целым выводком детей, с аптекой, где он готовил микстуры.

— Я убежден, — ответил Мишель, сдерживая гримасу боли при воспоминании о Магдалене и детях, — что чума — единственная болезнь, перед которой мы бессильны.

— Да, и как странствующий медик вы, наверное, заметили, что чума всегда соседствует с войнами и голодом. Потому я и говорю, что она — ключевое явление нашего века. Мы живем в эпоху голода и конфликтов, а эпидемии только дополняют картину. Если мы найдем причину их возникновения, то, помимо средства борьбы с чумой, узнаем топографию социальных бед.

Мишель находил его слова разумными и убедительными, но понимал, что Валериола не может предложить ничего конкретного. Он ограничивался диагнозами, пусть точными, но без практических рекомендаций. В этом он всецело принадлежал к академической медицинской школе.

Однажды теплым мартовским утром 1541 года, когда уже начавшее пригревать солнышко снова позвало Мишеля в дорогу, он заспорил с Валериолой по поводу чумы:

— Вы все твердите, что чума приходит с войнами и голодом. Послушать вас, так надо согласиться с теми, кто утверждает, будто чума — Божья кара за грехи людей.

Валериола, качавший на руках младшего ребенка, с такой горячностью протянул вперед руки, что чуть не уронил малыша на пол.

— Вы же прекрасно знаете, что мне чужды дурацкие идеи, которые распространяют священники.

— Однако выводы вы из этого делаете неправильные. Чего нам недостает в периоды войн и бед? Гигиены. Чисто прибранный город чумы не боится. Я это знаю по опыту.

Посадив сынишку на руку, Валериола покачал головой.

— Вы уже рассказывали мне о своей практике в Монпелье, а потом в Агене. Но такие случаи распространения чумной эпидемии имеют место тогда, когда в городские амбары проникают в поисках пищи мыши с выжженных полей. Мой тезис не лучше других, но у него есть одно достоинство: он раскрывает причину заражения. А ваш тезис относится к симптомам. Извините, но это тезис вульгарной медицины.

— Для эмпирической медицины причина и симптом заражения составляют единое целое. Но возьмем город, вычищенный от крыш до погребов. Пойдут туда мыши? Нет, они не найдут ничего съестного. Но даже если они попадут в город и успеют кого-нибудь заразить, чистый, без миазмов воздух воспрепятствует распространению эпидемии.

— И что вы предлагаете? — спросил Валериола, снова принимаясь укачивать ребенка, который захныкал.

— Прежде всего, убрать грязь в зараженных городах. Затем заставить жителей вставить в ноздри дезинфицирующие тампоны, чтобы не дышать зараженным воздухом.

— Да, но это и так делается.

— Но никогда — с применением действительно пригодных бальзамов.

Валериола вздохнул не то смущенно, не то восхищенно:

— Душу аптекаря видно сразу. Скажу вам по дружбе: это концепция медицины урезанной и приниженной. Вы мастер своего дела, но такой путь вам не пристал. — Тут он разгорячился, хотя и держался в границах вежливости. — Вы тратите время на косметику и мармелады. И те средства, что вы прописываете дофине, даже если она и родит после этого, все равно не соответствуют вашим способностям. Да что с вами?

— Так, ничего.

Мишель вздрогнул. Когда при первой встрече Валериола намекнул на его предположительную службу Екатерине Медичи, он не решился возразить, справедливо полагая, что если оставит Валериолу при этом мнении, то легче добьется его признания и уважения. Потом он все собирался при первой же возможности развеять эту иллюзию, но так и не нашел в себе мужества. Ведь если Валериола считал его ровней и возвысил до статуса компаньона, то не иначе как потому, что считал его принятым при дворе. Таким образом, Мишель, несмотря на свои комплексы и метания, понемногу начал завоевывать уважение. И он ни за что не поставил бы все это под удар, сказав правду.

— Позвольте мне продолжить, — горячился Валериола. — Мне не хотелось бы сказать что-то для вас неприятное, но ведь правда, что вы владеете знанием, которое известно лишь немногим посвященным?

Мишель внезапно побледнел.

— А вы откуда знаете?

— Я уже сказал: при дворе известно ваше имя. И говорят, что много лет назад в Бордо вы одолели чумную эпидемию не ароматизаторами, а инъекциями мышиной крови и инфицированной жидкости.

У Мишеля бешено застучало в висках.

— Прошу вас! — воскликнул он хрипло, вытянув вперед руки. — Не надо! Я давно вычеркнул все это из памяти!

— Как вам угодно, — согласился Валериола. — Но я не об этом хотел с вами поговорить, а о более конкретных вещах. В какой-то момент вашей жизни вы прикоснулись к знанию, которое может представлять смертельную опасность. Пусть так. Но не дайте этому знанию пропасть втуне, найдите ему достойное применение, вернитесь к изучению оккультной философии. И ваша слава от этого только выиграет.

Мишель, успокоившись и овладев собой, решительно тряхнул головой.

— Я решил посвятить себя только медицине, — сказал он все еще срывающимся голосом.

— Вот и посвятите себя высокой медицине! И перестаньте тратить время на кремы, конфитюры и гастрономические изыски! -

Валериола заметил, что малыш заснул, и осторожно положил его на подушки дивана, обитого золоченой итальянской парчой. Однако голоса он не понизил: — Чума, с которой бороться, найдется всегда. Кто ее победит, добьется вечной славы, расположения народа, церкви и знати, не говоря уже о дворе. У вас есть все, чтобы это осуществить. Чего же вы ждете?

— Действительно, когда я говорил об испарениях…

Мишель не успел закончить фразу, так как на пороге появился слуга и уставился на него в ожидании, когда ему позволят говорить. Поскольку хозяин дома молчал, он сделал слуге знак приблизиться.

— Только что прибыл курьер с письмом для господина де Нотрдама, — сказал слуга, протягивая запечатанный конверт. — Мне велели его передать.

Удивленный Мишель взял конверт. Очень мало кто знал, что он находится в Валенсии. Знал его брат Жан, с которым он не виделся годами, обмениваясь редкими письмами, знал Антуан Ромье, которому он написал пару писем, но ответа не получил. Однако почерк на конверте не походил на почерк ни одного из них. Несомненно, писал мужчина. Острые, с нажимом буквы говорили о том, что писали либо в спешке, либо питая злобу и раздражение к адресату.

— Я оставлю вас прочесть почту, — вежливо сказал Валериола.

Он взял на руки спящего малыша и, бережно прижав его к себе, вышел в сопровождении слуги.

Оставшись один, Мишель вскрыл конверт и прочел первые строки. Сердце его затрепетало.


«Дорогой Мишель,
Не знаю, помните ли Вы меня, но моя душа говорит, что да. Мы были знакомы много лет назад в Монпелье, когда Вы были студентом. Может, Вы помните Жюмель, самую робкую из девушек, посещавших таверну „Ла Зохе“. Так вот, это я. Тогда мы любили друг друга, но наши дороги разошлись, и Вы предпочли другую. Мне казалось, что я Вас возненавидела, но любовь, которую Вы мне тогда внушили, продолжает жить в моем сердце. Может, потому я и изменила свою жизнь и стала женщиной почтенной и религиозной. Теперь я живу в Салоне-де-Кро, изредка наезжаю в Париж, замужем за злобным стариком, который нажил свое богатство, занимаясь дурными делами. Он мучает меня и, учитывая его возраст, не может сделать меня матерью. Мне остается только мечтать, что в один прекрасный день Вы приедете, красивый, суровый и нежный, как тогда в Монпелье, и освободите меня. Но я знаю: этот сон из тех, что никогда не сбываются. Я решилась написать Вам не затем, чтобы внести смятение в Вашу жизнь, а просто чтобы передать Вам биение сердца, которое продолжает жить Вами, несмотря ни на что.
Анна Понсард,
когда-то известная как Жюмель».


Закончив читать, Мишель почувствовал, как его бьет озноб. Сразу несколько противоречивых устремлений разрывали его на части. Первое было устремлением плоти, продиктованным почти тремя годами добровольного воздержания. Он вспомнил свежие губы Жюмель, медленные, извилистые движения ее языка, мягкую полную грудь, которую так приятно было ласкать. Сладостные воспоминания сразу сделали его уязвимым и заполнили разум тем непередаваемо ярким ощущением восторга и удивления, которое испытывают два нагих тела, мужское и женское, оказавшись рядом. Столько лет он старался вычеркнуть это ощущение из памяти, да, видно, не получилось…

Однако порыв сразу нестись очертя голову в Салон был тут же усмирен доводами рассудка. Откуда Жюмель узнала, что он находится именно здесь? И кто написал письмо? Почерк был явно не женский, но и не тот безразлично-нейтральный, каким пишут писцы. От письма так и веяло враждебностью, которую другой читатель и не заметил бы, но чувствительная натура Мишеля распознала сразу.

Обычных средств узнать истину не существовало. Разве что… Нет, он поклялся себе не прибегать больше к этой практике. Но ведь случай явно экстренный. Если он не узнает истину, проснувшаяся чувственность может взять верх над разумом. Эти губы, эта грудь… Это сладостное потаенное напряжение…

Он отчаянно боролся с собственной слабостью, потом, зажав в кулаке скомканное письмо, ринулся через вестибюль к дверце, ведущей в аптеку. Валериола был на месте и в ожидании клиентов читал книгу.

— Есть у вас ястребиная трава? — возбужденно спросил Мишель.

— Конечно, сколько угодно, — ответил Валериола, удивленный таким натиском. — У вас что, задержание мочи?

— А белена у нас еще есть?

Тут взгляд Валериолы стал внимательнее.

— Да, но надо бы вам знать, что мы используем altericum только в очень редких случаях. Например, в виде капель на кариозные зубы или в виде растирания от вшей. На здоровых людей белена оказывает то же действие, что и белладонна: они становятся как сумасшедшие.

— Дайте мне ястребиной травы и белены, — возбужденно настаивал Мишель. — Я сам знаю, для чего они мне нужны. И не бойтесь.

Валериола не заметил приказных ноток в его тоне или сделал вид, что не заметил.

— С ястребиной травой проблем нет. Что же до белены — взываю к вашей ответственности как медика. Вы обязаны предупредить о ее необычном действии пациента, которому ее назначаете.

— Не сомневайтесь.

Получив то, чего добивался, Мишель перемешал измельченные травы в ладони и отправился на кухню, где приказал повару приготовить из них отвар. Внимательно рассмотрев напиток, он вылил его в медную чашку и велел повару тщательно вымыть кастрюлю.

С чашкой в руках Мишель поднялся в маленькую, обитую штофом комнату, которую занимал в доме Валериолы. Замка на двери не было, но он рассчитывал на тактичность коллеги. Он сел на край кровати. По лбу струился пот, сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Преодолев последние колебания, он выпил напиток. Скомканное письмо так и осталось у него в руке. Потянулись бесконечные минуты ожидания. Наконец, как и много лет назад, тело начало выгибаться в конвульсиях. Он успел заметить, как чашка, выскользнув из руки, с оглушительным грохотом запрыгала по полу. И тут же стена перед ним исчезла и появилось темное небо, на котором, выстроившись точно в ряд, сияли три солнца.

Он понял, что неправильно проинтерпретировал прежнее видение. Солнца не были лицами Магдалены и умерших детей. В них чувствовалось что-то недоброе, и на их поверхности появлялись красноватые отсветы. Казалось, будто их извращенная троица взяла верх во вселенной. Внизу виднелся темный неизвестный город, весь усыпанный трупами в белых саванах.

Он снова услышал голос, что-то шепчущий ему на ухо. В клубе тумана показалась темная бесформенная фигура. Она радостно колыхалась, явно указывая вниз, под ноги. Мишель смог только опустить глаза и вглядеться в картину, всплывающую со дна огромной пропасти с огненными стенами. И тут же он оказался среди каких-то выступающих из темного тумана зданий.

Там, куда доставали красноватые лучи, жизнь угасала и оставались только трупы. Картина города начала приближаться. Теперь Мишель мог видеть, что происходит между домами и в переулках. Вдруг из-за угла появилась отчаянно бегущая фигура. Он сразу узнал бледное лицо с покрасневшими глазами. Только вместо черного плаща был серый, весь забрызганный кровью. Бегущий человек все время оглядывался через плечо, словно спасался от невидимого врага. Он явно был очень испуган и мог бы вызвать жалость, если бы знал, что это такое.

Потом человек заметил Мишеля. Страх в его глазах сменился ненавистью. Он указал на Мишеля пальцем.

— Думаешь, ты победил меня? Но я еще вернусь! — взвизгнул он, и в следующий миг на нем вспыхнула одежда. — Я вернусь! Я вернусь! — все еще кричал он, и от его лица остались только глаза, точно в линию, как три солнца на небе.

Вдруг демон перестал нашептывать из тумана.

— Господин де Нотрдам! Господин де Нотрдам!

Мишель впал в тревожную летаргию, из которой его вывел этот повторяющийся зов.

Он поморгал глазами и увидел встревоженного Валериолу, который, склонившись над ним, вытирал ему платком губы и подбородок. Он лежал на кровати, а слуги собирали раскиданные по комнате предметы.

Валериола вздохнул с облегчением.

— Благодарение Богу, вы меня слышите, — пробормотал он. Потом сказал с мягкой укоризной: — Вы не говорили, что страдаете эпилепсией. Я бы смог вас подлечить. Если только ваш приступ не был вызван напитком, который вы изволили выпить.

Мишелю стало стыдно за свое беспомощное положение и, особенно за слюну, обильно текущую по бороде. Когда он смог наконец, говорить, он тут же попытался придать плачевной ситуации оттенок благородства:

— Я хотел попробовать лекарство на себе. Не мог же я его прописать, не проверив действия.

— Это похвально, но не помешает мне вас выругать, — добродушно рассердился Валериола. — Я же предупреждал вас о действии белены. Известно, что ястребиная трава вызывает слюнотечение. Результат вы видите сами. Вы хотели создать новое лекарство, а получили средство, вызывающее эпилепсию.

— Вы правы, — покорно согласился Мишель.

Ему очень хотелось остаться одному. Теперь он был уверен, что к письму Жюмель приложил руку его вечный преследователь, Диего Доминго Молинас. Монстр, которому он приписывал смерть жены и детей, несомненно, снова был на свободе. Более того, Мишель знал, где он находится.

И все же в ловушку его загнать не удалось. Пышные свежие прелести Жюмель оказались приманкой в смертельном капкане. Он подождал, пока выйдут Валериола и слуги, и начал лихорадочно паковать вещи. Сборы заняли меньше часа, все лишнее он выбросил. Уже готовый, в дорожной одежде, с узлом за плечами и с палкой, Мишель явился в аптеку к своему патрону.

— Я ухожу, — объявил он твердо.

Валериола взглянул на своего компаньона с явным непониманием.

— Вы шутите?

— Вовсе нет. Я странствующий врач и не могу долго засиживаться на одном месте.

— Понимаю. То есть ничего не понимаю, ну да все равно. — Валериола положил книгу, которую держал в руках, и выдвинул ящик стола. — Ваше решение как-то связано с недавним припадком? Если это так, то знайте: я сразу догадался, что никакой эпилепсии у вас нет, и полагаю, что ясно дал вам это понять.

— Эпилепсия здесь ни при чем. Я просто чувствую, что снова пора в путь. На то у меня есть свои причины. И не надо меня удерживать.

— И пытаться не буду. — Валериола порылся в ящике, вытащил оттуда кошелек и заглянул в него. — Здесь полфлорина и еще несколько монет. Сейчас в аптеке больше ничего нет. Возьмите их. Ваша помощь была очень ценной, и дружба тоже.

Глаза Мишеля слегка увлажнились.

— Я не могу взять эти деньги. Это я должен отплатить вам за знания, которые вы мне передали.

— Тогда примите их в дар в знак взаимной дружбы. — Валериола пристегнул кошелек к поясу Мишеля, и тот не стал сопротивляться. — Куда думаете направиться?

— Спущусь вниз по Роне, буду останавливаться там, где во мне будет нужда.

— Если вернетесь во Вьенн, не забывайте, что там живут Иероним Монти и Франсуа Мариус, мои давние друзья. А если спуститесь до Марселя, сразу отправляйтесь к Луису Серре. Думаю, нынче во всей Франции не найдется медиков такого таланта.

— Не премину.

Мишель направился к двери, но Валериола вскочил и преградил ему дорогу, положив руки на плечи.

— Господин Нострадамус, запомните три вещи. Первое. Если вы лечите важную персону при дворе, такую, как, например, Екатерина Медичи, это может быть делом весьма благородным, а может и весьма опасным.

Мишель смущенно склонил голову.

— Я буду об этом помнить.

— Второе. В наше время единственная болезнь, способная действительно вызывать страх, это чума. Где бы вы ни находились, изучайте ее досконально. Я вас убедил?

— Да, — твердо ответил Мишель.

— Третье. Заработки тех, кто владеет оккультным знанием, в наше время огромны. Заставьте вашу ученость приносить доход, чередуйте занятия медициной с колдовством и чудесами. Вы будете богаты, вас станут уважать. Из всех трех советов последний, может быть, самый важный. Подумайте.

На этот раз Мишель не ответил. Он высвободился из рук Валериолы и с сердечной улыбкой ему поклонился. Потом повернулся и вышел на улицу. Яркий свет ослепил глаза. На небе сияли сразу три солнца. Мишель с трудом сдержал рвущийся с губ крик.

КОЛЬЦА ЗМЕЯ

Дождь прекратился, но небо было еще покрыто облаками, и канавы, разделявшие парижские улицы на две части, наполнились грязной водой. Запах сточных канав был отличительным признаком города, а грязь, переполнявшая их, указывала на явное перенаселение.

Карета ждала у одного из городских дворцов напротив старинной черепичной фабрики под названием «Тюильри». Слуги с помощью Мавра уже погрузили туда огромный сундук, привязав сверху свертки, пакеты и шляпные коробки и накрыв все это сверху куском вощеного полотна. Когда груз был прочно увязан, Вико де Нобили и Спаньолетто Николини вышли из подъезда, ведя под руки несчастного Жана Больма, одетого в легкую рубашку, с длинной прядью волос, свисавшей с лысого черепа. Старик по обыкновению что-то бормотал, водя по сторонам безумными желтыми глазами. Его посадили на заднее сиденье, под которым был прикручен баул.

Анна Понсард, с заплаканными глазами, вышла под руку с Лоренцино, за которым шел Молинас. На ней было богатое, подбитое мехом пальто; светлые крашеные волосы, собранные в замысловатую прическу, украшали золотая сеточка и парчовая, вся в лентах, шляпа. Дойдя до дверцы кареты, она обернулась к Лоренцино.

— Это действительно необходимо? — прошептала она.

Юноша выглядел усталым и осунувшимся.

— Ты же знаешь, что необходимо. Если останешься со мной, подвергнешься смертельной опасности.

Она потянулась к нему со страстным поцелуем, но он лишь коснулся ее губ плотно сжатыми губами и сразу отстранился. Тут Молинас решил, что настал его черед вмешаться.

— Синьор Лоренцо, я бы хотел сказать мадам несколько слов наедине. Я должен дать ей кое-какие советы по поводу ее здоровья.

Лоренцино пожал плечами.

— О, пожалуйста, господин де Нотрдам. Но не забывайте, что Гийом Постель ждет нас вовремя.

Он вернулся в подъезд, укрываясь от сырого ветра, и его свита последовала за ним. Тем временем к дому уже подъезжал второй экипаж.

Молинас взял даму под руку и отвел на несколько шагов от повозки, чтобы никто не мог их слышать.

— Вы плачете, Жюмель. Вы что, всерьез влюбились в Лоренцино?

Она шмыгнула носом.

— Нет, конечно. Я плачу оттого, что надо снова возвращаться к жизни с этим мешком костей, за которого вы меня выдали.

— Не огорчайтесь, это ненадолго.

— Я это слышу от вас уже несколько лет.

Молинас усмехнулся.

— Нынешний год будет последним. Вы слышали, что четырнадцатого февраля в Авиньоне на небе появились три солнца? Это предвестие смерти для всех слабых и больных.

— Слышала. Однако думаю, что это предвестие смерти для всех. — Глаза Жюмель высохли и в них промелькнула насмешливая искорка. — Синьор Молинас, а вы не чересчур увлеклись ролью Мишеля де Нотрдама? Вы стали говорить совсем как он.

Испанец раздраженно махнул рукой.

— Обо мне не беспокойтесь. Скоро вы станете богатой вдовой. Только помните, кому вы обязаны такой удачей. Всегда!

— У меня хорошая память. — Жюмель подмигнула. — Всякий раз, как захотите полюбоваться на то, что вам так нравится, — милости прошу!

Намек на единственную слабость, которой он в последнее время снова стал поддаваться, разозлил Молинаса.

— Вы предназначены Нотрдаму! Прошу об этом не забывать!

— Тсс! Тише, друг мой, не так громко! — Жюмель огляделась по сторонам и сказала с той же саркастической ноткой в голосе: — Я дождусь Мишеля, как вы того хотите. Надеюсь, слишком долго ждать не придется.

— Успокойтесь, не придется. Ваш муж уже и теперь скорее мертв, чем жив. Идите, время ехать.

Он подсадил Жюмель в карету, захлопнул дверцу и дал знак кучеру. Она помахала ему рукой, потом послала нежный воздушный поцелуй в сторону подъезда. Карета тронулась, и Жюмель расположилась рядом с мужем.

На место первой тут же подъехала другая карета. Молинас подождал, пока в нее сядут Лоренцино, Вико, Спаньолетто и Мавр, а потом поднялся сам.

Лоренцино выкрикнул адрес и откинулся на сиденье.

— Теперь, когда уехал Больм, я остался без крыши над головой.

— А раньше вы где жили? — спросил Молинас, хотя прекрасно это знал.

— В Королевском коллеже, где и познакомился с Постелем. А еще раньше — в Коллеже ломбардцев. Но я не создан для такой жизни.

— Может, вы поспешили отправить Анну и ее супруга?

— А что мне еще было делать? — Лоренцино выглядел расстроенным. — Господин де Нотрдам, вы достаточно давно знаете, кто я. Но, может быть, плохо себе представляете, что значит быть Лоренцо Медичи, человеком, который убил флорентийского тирана Алессандро. С той минуты, как его наследник Козимо обещал сто аспри тому, кто меня убьет, за мной беспрерывно охотятся.

Молинас кивнул.

— Понимаю. Однако вы пользуетесь поддержкой вашей кузины Екатерины. И, что еще ценнее, короля Франциска и его сестры Маргариты Наваррской.

— Думаете, убийца, привлеченный такой суммой, откажется от куша? Если бы Франциск держал меня при дворе — другое дело. Но мое присутствие для него тоже обременительно… Вико, как зовут того лионского типа?

Силясь вспомнить, разбойник наморщил низкий лоб.

— Кажется, Чеккино. Чеккино из Биббоны.

— Вот, Чеккино из Биббоны, бывший капитан неизвестно какого войска. Это уже четвертый или пятый убийца, который назвался. — Лоренцино пристально взглянул на Молинаса. — Понимаете, синьор Нотрдам? Если бы мои лионские друзья меня не предупредили, этот Чеккино был бы уже здесь, пытаясь меня заколоть.

— Надеюсь, вы велели его арестовать.

— Об этом позаботились мои друзья, но теперь он снова на свободе. Какие у судей доказательства? Хоть посылай ему извинительное письмо. — Лоренцино вздохнул. — Вот почему пришлось расстаться с Анной и ее мужем. Она, конечно, шлюха и ни минуты меня не любила, но я не могу подставить ее под нож убийцы. Что же до старика, то он несчастный больной, из всех нас самый невинный.

Спаньолетто тряхнул волосами, заплетенными в косички.

— Этот тысяча пятьсот сорок первый год заканчивается под дурным знаком.

— Верно сказано, приятель. Мне надо решиться до зимы уехать из Парижа. Здесь за мной следят слишком много глаз.

Карета тем временем подъехала к кварталам, окружавшим Шатле, которые в пасмурную погоду казались еще более жалкими. От чудовищного лабиринта лачуг поднимался тяжелый чад. Только здешний житель был способен отличить обыкновенный дом от борделя, а бордель от закрытой таверны, куда можно было проникнуть, только шепнув пароль. В это время дня все многочисленное население лачуг попряталось. Ночь была еще далеко, да и частые облавы заставляли остерегаться выходить на улицу, тем более в такую погоду.

Когда они подъехали к еврейскому кварталу, Молинас спросил:

— Вы знаете, зачем понадобились Постелю?

— Я ему не нужен, он хочет видеть вас. Эти слова встревожили Молинаса. А вдруг Постель уже знает, что ждет его друзей? Нет, не может быть. Вряд ли каббалист в курсе тех политических игр, что имеют место на высшем уровне власти после заключения непрочного мира между Франциском I и Карлом V. Именно хрупкость этого перемирия и заставила Молинаса действовать так оперативно. Милан оставался спорной территорией, и напряженность в отношениях обоих суверенов сохранялась. Со дня на день могла вновь разразиться война.

У одного из домов Лоренцино первым вышел из кареты, едва не угодив в грязную лужу, вода из которой все-таки окатила ему сапоги и опушенные лисьим мехом края плаща. Стоя на краю, он созвал спутников и обратился к чернокожему гиганту:

— Ты, Мавр, пойдешь со мной и с господином де Нотрдамом. — Остальным он указал на единственный в доме подъезд и велел встать по обе стороны. — Вико, Спаньолетто, стойте на страже. Предупреждайте о любом подозрительном шуме.

Как и во время их первого визита, бородатые люди в черном встревоженно высовывались из дверей своих комнатушек. Не обращая на них внимания, Лоренцино, Молинас и Мавр поднялись на верхний этаж, осторожно передвигаясь по лесенкам, переходам и галереям внутренних двориков.

Увидев их на пороге своего кабинета, Постель захлопнул лежавшую перед ним книгу и вскочил на ноги. Безо всяких преамбул он ткнул в Молинаса тонким пальцем.

— Вы… вы… теперь уж вы мне ответите! И я заставлю вас ответить убедительно, иначе…

Он так волновался, что каждое слово давалось ему с трудом.

— Почему вы так говорите? Что такого сделал мой друг? — подал голос Лоренцино.

— Что он сделал? Он выставил меня посмешищем, вот что он сделал! Он разрушил мое положение при дворе, и теперь ничего нельзя поправить!

Обычно сдержанное и полное достоинства лицо Постеля изменилось до неузнаваемости. В глазах засверкал безумный огонек, словно полученное оскорбление помутило его рассудок.

Молинас ничего не понимал и предоставил Лоренцино задать вопрос:

— Да о чем вы говорите?

— Этот человек, — заорал Постель, брызгая слюной, — обещал вернуть плодовитость дофине! Вот уже месяцы, как я служу при дворе посредником, сообщая Екатерине Медичи очередное прописанное им средство. Точнее, очередную мерзость, которую и назвать-то тошно. Паста из дождевых червей, коровий помет, моча мула… А последний рецепт был просто издевательством: зашить в одежду пепел лягушки и носить на шее кабаньи яйца!

Молинас все понял. С тех пор как он назвался Нострадамусом, он волей-неволей должен был рекомендовать средства от бесплодия, в которых ничего не смыслил. И он прибегнул к следующему способу: прописывать то, что нормальный человек ни за что не рискнул бы проглотить. А теперь до него дошло, что каждый рецепт был принят за чистую монету, и дофина, скорее всего, от страха, что супруг с ней разведется, честно выполняла все его предписания…