После представления он отвез ее к «Прюнье», где она впервые попробовала устрицы, и рассказал немного о своем отце.

– Он был практически героем; мне придется еще немало постараться, чтобы оправдать его фамилию.

На обратном пути Луиза уснула в машине. Майкл разбудил ее, нежно взъерошив волосы. У двери спальни он снова поцеловал ее в той же сдержанной манере и сказал:

– Спокойной ночи. Увидимся за завтраком.

Совсем не так, как представляла Эрнестина…

Впрочем, за эту неделю произошло кое-что любопытное. Однажды леди Ци объявила, что на следующий день к обеду приедет Ровена. Кажется, Майкла это расстроило.

– Мама! Но зачем?

– Милый, она так хотела с тобой повидаться! У меня не хватило духу отказать.

Ровена оказалась той самой красивой девушкой с портрета. Одета она была безупречно, в загородном стиле: твидовая юбка, кашемировый свитер в тон, до блеска отполированные туфли. Венчал ансамбль вельветовый пиджак. Луиза в скучных брюках и блузке рядом с ней чувствовала себя неотесанной. Натуральные светлые волосы пострижены в аккуратное каре, ни капли макияжа: бледное, прозрачное лицо, на котором выделялись большие, широко посаженные глаза. Вид у нее был несчастный.

Атмосфера за обедом стояла довольно напряженная. Ци расспрашивала Майкла о жизни на корабле. Луиза отметила, что он не заставлял себя уговаривать и с удовольствием рассказывал. Судя по всему, его мать была в курсе всех подробностей: когда он упомянул пушки «Эрликон», она сразу же подхватила тему. Луиза с Ровеной большей частью помалкивали.

После обеда Ци предложила Майклу показать Ровене конюшни, а сама устроилась с Луизой в библиотеке.

– Бедняжка Ровена, – тихо сказала она, подбирая шерсть, – так влюблена в Майкла! Увы, ничего не выйдет. – Она подняла голову от шитья на молчаливую, неподвижную Луизу. – Хотя, думаю, она уже догадалась. Майкл – большой любитель разбивать сердца. Надеюсь, вы не позволите ему разбить ваше.

Где-то через час они вернулись. Луиза заметила, что Ровена плакала. Девушка поблагодарила Ци за обед и сказала, что ей пора.

– Майкл проводит тебя до машины.

Последовали вежливые прощания, и молодые люди вышли. Луиза поймала на себе взгляд Ци и не смогла ответить на ее улыбку.

Позже они поднялись в студию: Майкл собирался сделать очередной набросок.

– У тебя отлично получился портрет Ровены, – как бы между прочим заметила Луиза.

– Да, – ответил тот рассеянно, прикалывая лист бумаги, – один из лучших. Так, сядь на стул, вот сюда. – Он придвинул к мольберту низенькую табуретку. – Теперь поверни голову немного вправо и посмотри на меня. Еще… еще… стоп! Отлично. Ой, погоди! Расслабься пока, мне нужно заточить карандаш.

Однако Луиза не собиралась сдаваться.

– Твоя мама сказала, что она в тебя по уши влюблена.

– Увы, так и есть. Бедняжка Ровена. У нас был легкий флирт. Она, конечно, хорошенькая и вообще милая девушка, но, как говорит мама, не большого ума. Боюсь, мне стало бы невыносимо скучно.

– Если бы ты на ней женился?

– Если бы я на ней женился, да. – Майкл тщательно затачивал карандаш, заостряя кончик. – Когда она тебя увидела, то сразу все поняла, так что не ревнуй.

– Я вовсе не ревную! – воскликнула Луиза совершенно искренне: она действительно не ревновала – скорее была шокирована. Перед глазами возникла Ровена, сохраняющая остатки достоинства – пошлейшее, если вдуматься, унижение. Вот она садится в машину, выезжает за ворота, и тут ее прорывает…

– Милая Луиза, у тебя такой свирепый вид! И все же мама права – давно было пора объясниться. Она сказала, что сразу все поняла, как только вошла и увидела тебя. А теперь давай вернемся к нужной позе. Головку чуть вправо… нет, слишком далеко… вот, так лучше… Отлично!

Каким-то образом ему удалось ее заговорить и обаять, так что она и сама не заметила, как перестала думать о Ровене. Чем дальше, тем больше Луиза купалась в лучах одобрения, исходящих от его матери и отчима. К ней относились как к маленькому вундеркинду, как одной из них – привилегированной, одаренной, удачливой во всех возможных смыслах. Баловали, восхищались, поощряли демонстрировать свой талант. Сэр Питер разделял страсть Луизы к Шекспиру, и на этот раз ему легко удалось ее убедить сыграть лучшие роли: Виолу, Джульетту, королеву Екатерину из «Генриха Восьмого», Офелию. Он обсуждал с ней пьесы, выслушивал ее мнение со всей серьезностью и учтивым одобрением.

– Вам не кажется, что роли Екатерины и кардинала – единственные, которые написал он сам?

Почему она так считает? Потому что они были написаны ямбическим пентаметром, а все остальные, включая Генриха, нет. И так далее. Когда они по вечерам играли в шарады, всеобщее восхищение побуждало ее раскрываться и блистать. Она даже открыла в себе комедийный талант. Дома абсолютно никого не интересовало то, чем она занимается, и благодушные ожидания вскружили ей голову. К тому же складывалось впечатление, что семья общается исключительно со знаменитостями. Кажется, они знают буквально всех, притом близко – особенно Ци, как она теперь называла леди Циннию. Стоило лишь упомянуть политика, драматурга, дирижера, как тут же выяснялось, что та с ним знакома. Гостевая книга пестрела именами популярных актеров, музыкантов, писателей, художников и танцоров – в основном мужчин. Библиотечные книги содержали дарственные надписи их авторов, упражнявшихся в различной степени почтения к хозяйке, из чего Луиза заключила, что столь обожаемый всеми человек должен быть весьма незаурядной личностью.

Однажды во время чая принесли телеграмму, и Луиза отметила, что Питер тут же подошел к леди Циннии. Та прочла и с улыбкой передала ему.

– Это от Уинстона. Я писала ему, похвалила за отличную работу.

Как все это было далеко от Стоу-хауза – и даже от ее семьи!

Когда Луизу стали расспрашивать о семье, она постаралась преподнести своих как можно интереснее: мать танцевала в русском балете, отец – бравый военный; все живут под одной крышей у дедушки-патриарха.

В пятницу позвонила мать.

– Я и понятия не имела, что ты здесь! – начала она недовольным тоном.

– В театре я сейчас не нужна, и Майкл пригласил меня – у него недельный отпуск.

– Ты должна была позвонить и сообщить о своих планах, ты прекрасно это знаешь!

– Извини, мамочка, я бы обязательно позвонила, если б что-то новое. Да и потом, всего неделя…

– Дело не в этом. У папы освободилась пара дней, и он хотел съездить к тебе в Девон повидаться. Получается, мы бы проделали такой путь зря! И кстати, чуть было не поехали – отец хотел нагрянуть сюрпризом.

– Ой, ну прости! Я не занята в следующем спектакле, и вообще, я не думала, что вы захотите приехать.

– Ты в гостях у семьи, надеюсь?

– Да, конечно. Они ко мне ужасно добры. Мать Майкла рассказывала, что общалась с самим Дягилевым, и наверняка видела, как ты танцуешь.

– Правда? Что ж, надеюсь, ты там ведешь себя прилично. И хорошо проводишь время, – добавила она с ноткой сомнения в голосе, словно эти две вещи были несовместимы.

– Просто замечательно! В понедельник я возвращаюсь в Стоу. Вы сможете приехать на мой следующий спектакль?

– Вряд ли. Отцу редко дают выходные. Позвони мне, когда вернешься. Пожалуйста, не забудь!

Луиза пообещала. Затем она справилась о здоровье бабушки. Мать сказала, что та чувствует себя неважно.

Наконец Вилли решила закончить беседу – все-таки междугородний звонок, – и Луиза вздохнула с облегчением: разговор никак нельзя было назвать приятным.

В субботу вдруг оказалось, что время безмятежности истекло: к полудню понедельника Майкл должен прибыть на корабль. Мать собиралась поехать в Лондон и провести с ним последний вечер.

– Ты же понимаешь, правда? – спросил Майкл. – Она хочет побыть со мной, ведь одному Богу известно, когда еще меня отпустят…

– Да, конечно, – рефлекторно откликнулась Луиза, даже не особенно задумываясь над этим.

Он взял ее лицо в ладони и поцеловал – на этот раз в губы, нежным, успокаивающим поцелуем.

– Ах, Луиза, иногда мне эгоистично хочется, чтобы ты была хоть чуточку постарше… Что же ты собираешься делать? – спросил он ее позднее.

Об этом она не подумала. Стали проверять расписания поездов: выяснилось, что в воскресенье в Девон уехать не удастся – придется провести ночь в Лондоне. Она позвонила Стелле, но ее мать ответила, что та в Оксфорде у друзей до вечера понедельника. Луиза постеснялась напрашиваться к Роузам без Стеллы. Тут она вспомнила, что родители периодически останавливаются в квартире на Лэнсдаун-роуд. Она позвонила домой и попросила разрешения там переночевать. Мать ушла спрашивать отца. Вскоре тот подошел к телефону и сказал, что ей ни в коем случае нельзя оставаться одной в Лондоне: он встретит ее на вокзале и отвезет ужинать. В котором часу она приезжает? Разговор происходил прямо перед Майклом. Разумеется, тот слышал веселый, громкий голос отца и тут же подсказал ей время. Луиза механически повторила.

– Ладно, до встречи! – И отец повесил трубку.

– Ну вот и отлично! – воскликнул Майкл. – Теперь я не буду за тебя переживать.

Луиза промолчала: именно этого она и боялась, однако выхода не было.

Она так давно избегала оставаться наедине с отцом, что причины уже размылись и поблекли: страх постепенно перерос в неприязнь. Луиза старалась просто не думать об этом. Теперь же она почувствовала себя в мышеловке, забытый страх медленно поднимался со дна холодной мутью, и никак не получалось его задавить.

Прошел день. За чаем Цинния велела принести рисунки, «чтобы мы выбрали лучший и решили, как ты хочешь их обрамить, милая».

Всего Майкл нарисовал четыре портрета Луизы: два карандашом и два чернилами (сепия и черный). Лучший должен был принять участие в следующей выставке Майкла, которую организовывала леди Ци. Комплименты, удовольствие находиться в центре внимания – все было омрачено: Луизе хотелось уцепиться за них, растянуть день в вечность, просить, чтобы ее оставили здесь, с ними, в покое и безопасности…

– Мне кажется, чернила, – размышляла вслух леди Ци.

– Ни один толком не вышел, – возразил Майкл. – В следующий раз постараюсь получше.

– А когда будет следующий раз? – неожиданно воскликнула Луиза. Все посмотрели на нее, и по выражению лица матери она догадалась, что ляпнула глупость.

– Скоро, я полагаю, – легко отозвался Майкл, и она поняла, что ответ предназначался не ей.

В последний вечер – за ужином никого посторонних, лишь они вчетвером – для Майкла приготовили все его любимые блюда.

– Как будто я возвращаюсь в школу! – воскликнул он при виде пирога с патокой.

– Ах, милый, если бы… – отозвалась его мать, и только тут Луиза поняла, что та страшно боялась за сына, что мысль о его внезапной гибели казалась ей одновременно ужасной и невозможной, ведь семья жила словно бы в меловом круге, где ни с кем ничего не случалось…

После ужина пили кофе в библиотеке. Подали шоколадные конфеты. Майкл раскусил одну и воскликнул:

– Ой, фу, марципан!

– Отдай мне, – велела мать.

Ее снова попросили исполнить партии из Джульетты и Офелии. От собственной Офелии она не выдержала – прослезилась, и зрители нашли, что так даже лучше.

Когда они поднялись наверх, Майкл очень тихо спросил:

– Можно я зайду и пожелаю тебе спокойной ночи?

Луиза кивнула.

У себя в комнате она разделась и некоторое время размышляла – стоит ли надеть сорочку Эрнестины, однако, взглянув на нее, решительно переоделась в свою старую хлопковую. Почистив зубы и расчесав волосы, она села на краешек постели и принялась ждать, все больше нервничая.

Он вошел, присел рядом, обнял ее и долго сидел так, не говоря ни слова, затем слегка отстранился.

– Ты так молода, что это меня останавливает.

Луиза выжидательно уставилась на него, внутренне не соглашаясь с этим утверждением.

– Я лишь хотел попрощаться. Завтра мы уже не сможем остаться наедине: сначала моя мама, потом твой отец. Я хочу поцеловать тебя на прощанье.

Она легонько кивнула. Он снова обнял ее и поцеловал, пытаясь раздвинуть губы языком. Ей это совсем не понравилось, но, желая ему угодить, она не стала сопротивляться.

По прошествии, как ей показалось, довольно долгого времени Майкл тихонько застонал и отпустил ее.

– Мне лучше уйти, а то я зайду слишком далеко. Спокойной ночи. Пиши. Спасибо, что скрасила мой отпуск.

Лежа в темноте, Луиза чувствовала себя абсолютно сбитой с толку. Видимо, сама идея влюбленности подразумевает некие ритуалы, которых она совершенно не понимала: в ее багаже имелись лишь смутные, обрывочные представления – большей частью полученные от матери и состоявшие в основном из того, чего не стоит говорить или делать. Единственное замечание, пришедшее сейчас на ум – «не провоцировать мужчин», – было сделано дома, на пляже, когда она сняла рубашку и несколько минут сидела на солнце в одном бюстгальтере. В тот момент Луиза ничего не поняла, лишь уловила в голосе матери враждебность – неясно даже, к ней в частности или к мужчинам в целом. Кажется, подразумевалось, что мужчины чувствуют иначе, чем женщины. Однако был во всем этом еще некий намек, куда более пугающий, хотя о чем именно речь, она толком не знала. Раз люди избегают упоминать о сексе – по крайней мере женщины, – значит, в этом наверняка есть что-то ужасное (вспомнились обрывки разговоров мамы с тетей Джессикой: основной посыл заключался в том, что человеческое тело отвратительно, и чем меньше об этом говорят, тем лучше). Наверное, когда ты влюблен, то позволяешь другому делать с собой все, что ему хочется. Сперва Луиза думала, что влюблена в Майкла, однако теперь ее обуяли сомнения, ведь ей совсем не понравился его язык во рту… Ей даже стало немного страшно, а так не должно быть, разве нет?.. Наверное, со мной что-то не так, решила она. Может, Стелла права – я просто тщеславна и люблю, когда мной восхищаются, что вовсе не имеет никакого отношения к любви? Это все я виновата… Ей стало ужасно грустно.

На следующие день, пока Маргарет упаковывала ее чемодан, Луиза расписалась в книге посетителей (на той же странице, что и Майра Хесс, и Энтони Иден). После ланча Питер усадил Ци на заднее сиденье, укрыв меховой полостью. Майкл устроился там же, а ее разместили на переднем сиденье рядом с шофером. Вагон первого класса до Паддингтона, и в конце платформы уже виднеется фигура отца. Взаимные приветствия, представление ее друзей, отец снимает шляпу перед Ци.

– Надеюсь, моя дочь вела себя прилично.

– Вполне! – И Ци берет его под руку и увлекает вперед, непринужденно беседуя, словно со старым другом, а им с Майклом остается лишь следовать за ними.

– Милая мама, – пробормотал Майкл, – воплощение такта.

Отец предложил подвезти всех, но Ци сказала, что они возьмут такси. Луиза смотрела, как они садятся в машину и уносятся прочь. Майкл едва успел помахать ей рукой из окна. Она почувствовала мимолетный укол тоски, тут же сменившейся отчаянием и подавленностью: сейчас она поедет к себе домой с отцом – вроде бы привычно, однако не успокаивает.

Отец просунул ее руку под свой локоть и повел к машине.

– Да-а, малыш, давненько я тебя не видел. Ты хорошо провела время?

– Отлично.

– Какая очаровательная женщина! – воскликнул он, запихивая чемоданы в багажник. – Надо сказать, не ожидал, что у нее такой взрослый сын.

– Майклу тридцать два.

– Вот именно! Так, сегодня воскресенье: особо развлечься нечем, поэтому я решил пригласить тебя на роскошный ужин. У нас забронирован столик в «Savoy-гриль» на восемь часов. Мама велела не задерживать тебя допоздна, ведь утром поезд, но ты еще успеешь переодеться.

Ужин прошел неплохо. Луиза забросала отца вопросами обо всех членах семьи, кого только смогла вспомнить. Мама очень устала, потому что ей приходится часто навещать бедную бабулю, да еще тетя Сиб не вполне оправилась, так что мама вынуждена присматривать за Уиллсом и за Роли. А как Эллен? У Эллен разыгрался ревматизм, а с ребенком Зоуи прибавилась куча стирки. А он сам? Сам в порядке, скорей бы вернуться на аэродром, да вот дядя Хью повез тетю Сиб в Шотландию – в такой-то холод, о чем он думал! – но она так хотела поехать, и теперь все дела легли на его плечи, и домой просто не вырваться. Тедди выиграл школьный турнир в сквош и учится боксировать; правда, оценки у него не слишком хорошие. Невилл сбежал из школы. К счастью, в поезде он наболтал одной пожилой даме, что сирота и едет в Ирландию, и та почуяла неладное. Его багаж состоял из двух пар носков, пакетика с леденцами и белой мышки, которую он стащил у другого мальчика. Короче, по приезде в Лондон леди пригласила его к себе на чай и сообразила посмотреть фамилию в телефонном справочнике.

– Позвонила мне на работу, я приехал и забрал паршивца, а Рейч увезла его домой.

– Почему он сбежал, как ты думаешь?

– Говорит, ему стало скучно в школе, и он решил, что всем наплевать. Клэри была в ярости. Как насчет мороженого на десерт?

По пути домой он спросил:

– Ты не всерьез увлеклась этим парнем?

– Он – просто друг, а что?

– Ну, не знаю… Ты еще слишком молода для таких отношений. – Он положил ей руку на колено и сжал. – Не хочу тебя терять.

Едва они переступили порог, как завыли сирены. Дома было холодно, тихо и не прибрано. Луиза сказала, что очень устала и сразу пойдет спать. Ладно, ответил он разочарованным тоном.

– Я только выпью рюмочку и присоединюсь к тебе.

Что он имел в виду?..

Луиза быстро разделась (в комнате было ужасно холодно) и натянула рубашку.

Но что же он имел в виду?!

Ну, не глупи, сказала она себе, он тоже собирается ложиться.

Послышался гул самолетов, загрохотали зенитки. Луиза рылась в комоде, пытаясь отыскать теплые носки. В ящиках было полно старых вещей: одежды, которую она переросла, игрушек – черная фарфоровая собачка, кубки за верховую езду, засаленные ленточки для волос.

Она не слышала, как он поднялся наверх – падали бомбы, заглушая все остальные звуки. Не постучавшись, он вошел с бокалом виски.

– Решил проверить на всякий случай, вдруг тебе страшно. Ложись в постель, ты совсем замерзла.

– Я нисколько не боюсь.

– Вот и молодец. Ложись, я подоткну одеяло.

Он сел на постель и поставил бокал с виски на тумбочку.

– Совсем большая выросла, даже не верится. Вроде только вчера ты была моей малышкой, а теперь! – Наклонившись, он принялся ее укрывать. Внезапно его рука скользнула под одеяло и нащупала ее грудь. От него пахло виски – отвратительный запах резины.

– Совсем взрослая… – пробормотал он и впился ртом в ее губы; язык, как противный, мерзкий червяк, пытался проскользнуть внутрь.

Ужас накрыл ее с головой, как внезапный прилив – вот-вот парализует страхом, и она захлебнется… Ну нет, она не даст себя утопить! Как только пришло осознание, что у нее есть выбор, нахлынула спасительная ярость: она подтянула колени к груди, уперлась руками в его шею и со всей силы оттолкнула. В следующую секунду где-то рядом упала бомба: дом содрогнулся, и в окне звякнуло разбитое стекло.

– Прости…

На его лице одновременно отражались боль и смущение.

Она села на постели, обхватив колени руками.

– Я бы ни за что тебя не обидел, – сказал он с лицемерным видом оскорбленного праведника. Ну уж нет!

– Я все видела в театре! У тебя просто мания – хвататься за грудь! Я видела вас с ней из ложи!

Он покраснел, взгляд его тут же стал жестким, настороженным.

– Не может быть! Ты меня с кем-то спутала.

– Я смотрела в бинокль – это был ты! А рядом – женщина с темными волосами, глаза такие, фиалковые. Я ее потом в антракте разглядела в дамской комнате. И, конечно же, у нее было очень глубокое декольте! – добавила она: выстрелы попадали в цель, и ей совсем не хотелось его щадить.

– Это старая знакомая, – ответил он наконец. Румянец постепенно спал, но глаза оставались холодными, как стекло.

– Ваша с мамой?

– Да, мама с ней знакома.

– Но она не знает, что вы ходили в театр – и про все остальное? Про ваши уик-энды?

И снова в цель – теперь он был просто поражен.

– Откуда ты… – начал он, но тут же спохватился: – Малыш, ты еще слишком молода, чтобы понять…

– Перестань относиться ко мне как к ребенку, когда тебе надо, и как… как к шлюхе, когда не надо! Ненавижу тебя! Ты – ужасный, ты…

Ее голос прервался, и она разозлилась на себя за то, что ей страшно хотелось расплакаться.

– …ты все врешь, – закончила она едва слышно.

– Послушай, Луиза… Да, бывает иногда, но лишь потому, что я не хочу обидеть маму. И ты не хочешь, правда же? Ведь если ты расскажешь, она будет только страдать. Я не могу объяснить, почему так происходит – просто поверь мне.

Заметив выражение ее лица, он поправился:

– То есть просто прими это.

Повисла пауза. Где-то вдалеке разорвались еще две бомбы.

– Я зашел только проверить, что тебе не страшно одной, – сказал он. – Я хотел предложить пойти в убежище, если хочешь. Прости, что я… увлекся. Это больше не повторится.

Он взял с тумбочки свой бокал и допил виски.

– Нет… – Господи, скорей бы ушел!

Он поднялся и встал напротив затемненного окна с пустым бокалом в руке.

– Что ж, твоя кровать достаточно далеко, – резюмировал он.

Оторвавшись от упорного созерцания одеяла, она подняла голову: он смотрел на нее нерешительно – малодушно.

– Ну, спокойной ночи, – неловко попрощался он и зашагал к двери на негнущихся ногах. – Я постучусь в полвосьмого, если сама не проснешься.

– Ладно, – отозвалась она, словно скрепляя этим некий молчаливый, нелегкий пакт.

Подождав, пока за ним захлопнется дверь, Луиза уронила лицо в ладони и заплакала. Казалось, она должна была торжествовать, праздновать победу, однако вместо этого ощущала лишь горькую потерю…

Утром на вокзале он дал денег носильщику, чтобы тот нашел местечко получше, купил ей «Таймс», «Лилипут» и «Кантри лайф», отыскал проводника и попросил присмотреть за ней, дал ей фунт на ланч и устроил в купе. Неловкость прочно осела между ними, словно липкая пленка. Он легонько похлопал ее по плечу, неуклюже поцеловал в макушку и вышел на платформу. Остановившись у приоткрытого окна, он сказал:

– Ладно, пойду, пожалуй.

Неожиданно он написал пальцем на грязном стекле: «Прости, малыш! Люблю тебя!» зеркальным способом. Когда она была маленькой, он часто использовал этот трюк: брал два карандаша и писал одно и то же слово в разных направлениях – в обычном и в зеркальном. Он попытался ей подмигнуть, но из глаза выкатилась слеза. Махнув рукой на прощанье, он отошел, не оглядываясь.

Клэри

Зима – весна 1941

28 марта

Вчера у Полли был день рождения, довольно скучный. С другой стороны, шестнадцать – это все же лучше, чем пятнадцать, – так я ей и сказала. По крайней мере, прошел еще один год на «ничейной земле». Полли говорит, что война все портит. Я начала было возражать, но потом вспомнила о… ну, об отце и вообще – пришлось согласиться. Дядя Эдвард говорит, что боевой дух на высоте, но это совсем не обязательно повлияет на исход дела. Мисс Миллимент со мной не согласилась. Я ей говорю: возьмите хоть «Атаку легкой кавалерии», а она мне: мол, пусть это было безрассудно, зато им все-таки удалось подавить русские пушки. Мой дух совсем не на высоте, но об этом говорить не принято. Ну так вот, день рождения Полли: миссис Криппс испекла кофейный торт – мой любимый, хотя ей больше нравится лимонный, но лимонов сейчас не достать. Зоуи подарила ей миленький голубой джемпер, Лидия сшила лавандовый мешочек, правда, лаванду взяла прошлогоднюю – колется и не очень-то пахнет. От Брига она получила фунт, от бабушки – серебряную цепочку. Мисс Миллимент вручила ей «Большие надежды», а я – стеклянную шкатулочку с огромными бабочками – наверняка ужасно редкие и ценные – для ее домика, я их купила в Гастингсе. Тетя Сиб и дядя Хью подарили серебряные часы с ее инициалами. Невилл хотел отдать ей ту несчастную белую мышь, с которой он сбежал, хотя утверждает, что это не та самая, а одна из ее деток. У него в школе мыши вышли из моды, так что не придется за нее платить. Совершенно бездумный подарок – я ему так и заявила. Тогда он выпустил ее в сад и отдал Полли лупу, которую ему подарил отец. Я сказала, что она будет ценить и беречь подарок, потому что он – папин, а он возразил – не папин, а евонный (тут я цитирую Невилла – я-то знаю, что правильно говорить «его»). Впрочем, неважно – все равно молодец. Тетя Вилли подарила ей красивую сумочку из настоящей кожи, а Луиза прислала книгу «Новый стих» – только мне кажется, Полли не станет ее читать, потому что она разрешила взять насколько захочу. Я думаю, мой подарок – самый лучший. Злюка и Бяка – хотя, наверное, в дневнике нужно писать «двоюродные бабушки» – подарили ей вечернюю сумочку из бисера, коричневую с золотым. Правда, куда она с ней пойдет посреди войны? И еще мешочек для ночной сорочки, расшитый розами, – жуть! Полли надеется, что он износится до того, как она обзаведется своим домом – он ведь ни к чему не подойдет. Уиллс вручил ей охапку ромашек и два камешка. Мой подарок стоит пять шиллингов, хотя ей я, конечно, не сказала; наверное, самый дорогой из всех, что я дарила. После ужина мы играли в «Последствия», и я вспомнила папу: он всегда рисовал ужасно смешные фигурки. Наверное, и другие вспомнили, но промолчали. О нем вообще перестали упоминать – и я тоже, потому что едва я затрагиваю эту тему, все сразу смущаются и начинают говорить добрыми голосами, и я понимаю, что они считают его погибшим. Однако у меня на этот счет свои соображения: на самом деле он вовсе не погиб, а работает шпионом во Франции. Я рассказала Полли – она тоже думает, что это вполне возможно. Потом я поделилась с бабулей, после того, как мы сыграли девятую симфонию – ту самую, с вокалом, – и она ответила – не исключено. Правда, мне показалось, что она все равно не поверила. Когда я убрала ноты, она сказала: «Иди сюда, сокровище мое» и крепко обняла. Тогда я спросила: «Ты мне не веришь?» – а она ответила: «Я верю, что ты в это веришь, и я бесконечно тобой восхищаюсь». Приятно, честно говоря…

Тедди ужасно взволнован: в Средиземном море состоялось крупное сражение, мы потопили семь итальянских кораблей, и почти все итальянцы погибли. Он у нас прямо какой-то кровожадный, ждет не дождется, когда ему исполнится восемнадцать и можно будет идти воевать.

А что я думаю о войне теперь, полтора года спустя? С одной стороны, мне хочется быть против, а с другой, раз уж началась война, женщины должны воевать наравне с мужчинами – я имею в виду сражаться по-настоящему, а не в штабе сидеть. В конце концов, женщины ведь тоже погибают при бомбежке, а отомстить за это не могут, поэтому несправедливо говорить, что война – дело мужское. С третьей стороны (если бывает третья сторона), есть вещи, которые я ни за что не смогла бы сделать: например, плавать на подводной лодке или колоть людей штыком – хотя Полли говорит, что сейчас так уже не принято. И еще мне совсем не хотелось бы залезать в танк. Полли говорит, что он похож на подводную лодку и вызывает клаустрофобию, хотя у меня ее вроде нет. Тут она спросила, не хочу ли я стать шахтером – нет, спасибо, не хочу, – и напомнила про случай в Гастингсе (я тогда была маленькая): мы гуляли в пещерах, мне стало плохо, я чуть не упала в обморок, и меня пришлось выносить. Значит, наверное, у меня есть клаустрофобия. Притом, когда нет войны, там просто скучно. Еда невкусная, горячую воду трудно достать, бензина не хватает – мелочи, конечно; тем не менее от этого они никуда не деваются. Зимой в нашей комнате было так холодно, что я изобрела способ натягивать одежду прямо в постели.

Я не буду писать каждый день, а то получится как у Лидии: «Встала, позавтракала, пошла заниматься. Сегодня у нас была география и математика…» Фу! Я прямо даже зевать начала!



17 апреля

Прошлой ночью в Лондоне был ужасный налет. Собор Святого Павла выстоял, хотя вокруг одни развалины. Утром позвонил дядя Хью, чтобы тетя Сиб не волновалась; правда, она все равно волнуется – постоянно, даже выглядит больной от волнения. Он сказал, что налетело не меньше пятисот самолетов, они сбрасывали тысячи и тысячи бомб. Дядя Эдвард вернулся на аэродром, так что дядя Хью ведет семейные дела в одиночку. Бриг теперь редко выбирается в Лондон – почти ничего не видит, зато тетя Рейч ездит три раза в неделю, чтобы помочь в конторе, и остается ночевать у подруги, а раз в неделю ужинает с дядей Хью, потому что ему одиноко.

Тетя Джессика иногда приезжает на выходные, но у нее в Лондоне остался мамин дом – бедной леди Райдал он больше не понадобится. Это так ужасно – быть старой, и самое ужасное – понимать, что ты многое делаешь в последний раз. Наверное, ей очень грустно, ведь она больше не вернется домой. Правда, тетя Вилли говорит, что она уже не осознает таких вещей. Не знаю, почему она так уверена. Я думаю, у бабули наверняка бывают моменты просветления, когда она все понимает, просто остальные предпочитают делать вид, будто она не в себе. Это все равно что умалчивать о чем-нибудь трудном или неприятном. Обычное лицемерие, скажу я вам.



4 мая

С Анджелой явно что-то не так. Приехала тетя Джессика, и у них с тетей Вилли состоялся долгий разговор наедине; после они вышли с такими лицами, какие бывают у людей, когда что-то не в порядке. Я проходила мимо (честное слово, проходила – как в книжках пишут) и услышала «совершенно недопустимая ситуация». Видимо, Анджела связалась с кем-то, кого не одобряет ее мать. Вот как, скажите на милость, она будет жить, если ей позволено общаться только с теми, с кем родители разрешат?

В общем, завтра тетя Вилли едет в Лондон с тетей Дж., и знаете что? Они привезут с собой знаменитого Лоренцо с женой на выходные! Наверняка будет интересно! У нас здесь человеческой натуры раз-два и обчелся. Я хочу сказать – людей, чье поведение невозможно предугадать. Мисс Миллимент все больше и больше ворчит по поводу моего неумения «грамотно излагать»; зато, по крайней мере, она не игнорирует мое мнение – как все остальные.

Бабушка переживает, потому что Кристофер уехал домой, и Макалпайн не справляется с садом в одиночку, а ведь теперь все внимание нужно уделять овощам. На прошлой неделе она разговаривала с девушкой-садовницей, которая ходит в брюках, а поверх надевает толстенные носки; ее зовут Хизер. Если она к нам поступит, то будет спать в коттедже с мисс Миллимент, хотя дома считают, что она не останется – не выдержит ужасного обращения Макалпайна. Джули уже почти выросла из пеленок и учится ходить. Эллен говорит, что она развита не по годам, и совсем скоро мы перестанем сушить пеленки возле камина, загораживая тепло. Надо сказать, она ужасно миленькая, с темными кудряшками, а вот Роли все еще похож на мистера Черчилля – длинное лицо с крошечными чертами.

Я спросила Невилла, почему он убежал. Говорит, ему надоело делать каждый день одно и то же, особенно учиться – что, по сути, означает слушать кучу всяких вещей, которые в жизни не пригодятся. А еще ему надоел Мервин-слюнтяй – с ним неинтересно водиться, к тому же он не захотел убегать. В Ирландии он собирался жить у моря с осликом и рыбкой. Я спросила: а что же будет, когда папа вернется? Это было ошибкой: он попытался меня пнуть и завопил: «Ненавижу тебя! Вечно ты его вспоминаешь тогда, когда я уже забыл! Дура! Ненавижу! Вот поэтому я и хотел уехать в Ирландию – подальше от всех!» Тут я поняла, как ему плохо, и сказала, что мне очень жаль и что я буду по нему ужасно скучать – и вдруг осознала, что так и есть. Однако все это прозвучало как-то неубедительно, и по его лицу видно было, что он тоже так думает. «Не уезжай пока, – попросила я, – дождись меня, может, и я с тобой поеду». В общем, разговор не удался. Я боюсь, что он опять убежит. Надо поговорить с тетей Рейч – она самая здравомыслящая из всех теток.



18 мая

Уик-энд с Лоренцо откладывается: сегодня вечером умерла леди Райдал. Нам позвонили посреди ужина: трубку взяла тетя Рейч, потом вернулась и сказала, что экономка хочет поговорить с миссис Казалет или миссис Касл; в итоге ушли обе. Когда они вернулись, тетя Дж. сказала, что это милосердное избавление. Не вижу тут ничего милосердного. Вот если бы ей не пришлось с самого начала пережить это ужасное время в больнице, тогда другое дело. В общем, они сказали, что предстоит куча дел: организовать похороны, дать объявление в «Таймс». Потом обе захотели позвонить Лоренцо и отменить приезд; в конце концов тетя Джессика победила (за этим явно что-то кроется – жаль, я так и не узнаю, в чем дело). Ее довольно долго не было. Вернувшись, она сказала, что Лоренцо передает привет и соболезнования. Завтра они едут в Танбридж Уэллс. Тетя Дж. позвонила дяде Реймонду, но не смогла его найти, а тетя Вилли попыталась дозвониться до дяди Эдварда, но тоже не нашла, а бабушка ужасно беспокоилась о дорогих междугородних звонках – по лицу видно, я сразу заметила. Ей было всего шестьдесят девять, но я бы дала все восемьдесят. Интересно, каково это – умирать? Ты сам понимаешь, что происходит, или все случается быстро, как лампочка перегорает? И насколько это волнительный процесс? Я думаю, зависит от того, во что ты веришь. У нас с Полли состоялся на эту тему долгий разговор: она считает, что мы можем родиться в следующей жизни – так верят индусы. А мисс Миллимент говорит, что все великие религии рассматривают вопрос жизни после смерти очень серьезно, хотя при этом расходятся во мнении. Только я ни во что не верю, и Полли тоже. Мы долго размышляли, кем бы мы хотели стать, и я подумала – было бы неплохо превратиться в любопытное привидение. По мнению Полли, с тобой обязательно случится то, во что ты веришь. Поскольку леди Райдал была убежденная христианка, в ее раю будут носить белые одежды и играть на арфе – мы обе так считаем. Ну и, конечно, она воссоединится с мужем. При жизни она была вечно несчастлива, значит, после смерти ей должно стать легче. Жаль, что меня там не было – я ни разу не видела мертвого человека, а мне нужен жизненный опыт. Может, мне разрешат поехать на похороны…

Когда Лидии рассказали о бабушке, она разразилась рыданиями. Мы с Полли решили, что это лицемерие, ведь она никогда особенно не любила бабулю. Когда мы приперли ее к стенке, она заявила: «Полагается плакать, если люди умирают – им так нравится!» Я спросила, откуда она это взяла, а она сказала, что когда умрет, то пусть все плачут навзрыд: «Чтобы показать, как им плохо без меня». Это было в начале уроков, и мисс Миллимент сказала: в этом что-то есть. Она всегда заступается за Лидию и выгораживает ее, потому что та младше нас. Вот за меня никто не заступался в ее возрасте! Кроме папы, разумеется.

Похороны пройдут в Танбридж Уэллс. Приедут дядя Реймонд и Нора из больницы, а Кристофер не может, и насчет Анджелы я не уверена. Джуди привезут из школы – слава богу, она уже закончила семестр. Нам тоже разрешили поехать, хоть это и не наша бабушка. Будет кремация, правда, вряд ли мы что-нибудь увидим.



22 мая

Вчера мы ездили на похороны – было ужасно! Жуткая маленькая часовня, в дальнем конце, на столе – бабуля. Кто-то играл на органе, а священник перепутал имена: ее звали Агата Мэри, а он назвал ее Агота Мари; и вдруг открылись какие-то занавески под столом, и бедная бабуля уехала вниз, чтобы сгореть дотла. Потом мы все немного постояли снаружи и поехали домой. Кроме семьи был только некий мистер Танниклифф – юрист бабули. Видимо, надо будет вернуться, собрать пепел и развеять в каком-нибудь хорошем месте, где понравилось бы покойнице, хотя вряд ли кто-то спрашивал бабулю, где она хочет быть развеянной – это неприятный вопрос. Наверное, никто не хотел его задавать, чтобы не показалось, будто все ждут ее смерти. И все-таки грустно: вот жил человек, разговаривал с тобой, и вдруг раз! – и превратился в пепел. Я помню ее в лечебнице – несчастную, безумную, но все еще живую, и мне ее ужасно жаль.



3 июня

Прошел ровно год с тех пор, как командир Пирсон позвонил и рассказал мне об отце. Триста шестьдесят пять дней, восемь тысяч семьсот шестьдесят часов, пятьсот двадцать пять тысяч шестьсот минут с тех пор, как я перестала знать, где он. Но где-то же он есть! Я знаю, я бы почувствовала… Если он работает шпионом, кто-то должен быть в курсе. Англичане – вряд ли, но я тут вдруг подумала о генерале де Голле – это глава французов: даже если он сам не знает, то может разузнать. В общем, я решила написать ему с просьбой, но никому не скажу, кроме Полл, а то они попытаются меня остановить. Как здорово, что мне пришла в голову такая мысль! Правда, письмо очень важное, поэтому я сперва потренируюсь, а потом выложу в дневник последний вариант. Жаль, что я не смогу написать по-французски – боюсь наделать кучу ошибок. С другой стороны, генерал де Голль наверняка уже выучил английский; к тому же у него куча секретарей – переведут, если что. Я напишу вежливое деловое письмо, не слишком длинное – наверняка генералы не очень любят читать.

Вчера прислали талоны на одежду. Полли везет: в прошлом году тетя Сиб купила ей кучу вещей и вдобавок запаслась тканями. К счастью, я не особенно интересуюсь тряпками. Проблема лишь в том, что я расту и скоро не влезу в старую одежду, хотя она еще в полном порядке, кроме размера. Впрочем, вряд ли семья позволит мне ходить голой, так что и волноваться не стоит.

А вот мое письмо (наверное).



«Уважаемый генерал де Голль!

Мой отец, лейтенант Руперт Казалет, год назад пропал в Сент-Валери, где он организовывал эвакуацию войск на свой эсминец. В плену у мерзких немцев он не значится, так что, вполне возможно, работает во французских «Силах Освобождения» в качестве шпиона на нашей стороне. Он – художник и в молодости жил во Франции, так что отлично владеет языком, и немцы легко примут его за француза. Возможно, его укрывают местные, но он – патриот своей страны и вряд ли станет прятаться вместо работы. Поскольку вы наверняка обладаете непревзойденным знанием «Французских Сил Освобождения» и т. д., не могли бы вы разузнать, чем он занят? Конечно, он притворяется французом, но люди, с которыми он работает, наверняка в курсе, что на самом деле он – англичанин, и знают его настоящее имя. Если вы сможете разузнать о нем, я буду вам бесконечно признательна, поскольку волнуюсь за его судьбу. Понимаете, хоть ему и нельзя писать письма, я всего лишь хочу знать, что он жив и здоров.

Искренне ваша,Кларисса Казалет».

Разумеется, вышло не так, как я решила. Когда дошло до дела, я захотела поупражняться тут, в дневнике. Пожалуй, надо написать просто: «Уважаемый генерал» – как «Уважаемый управляющий», когда пишешь в банк, – это тетя Вилли так говорит. И еще надо в конце вставить «преданная вам»: наверное, генерал больше ценит преданность, чем искренность.

Потом надо было разузнать, куда посылать. Я как бы невзначай порасспрашивала мисс Миллимент и выяснила, что у «Сил Освобождения» есть штаб-квартира в Лондоне. Я надписала на конверте «частное» и прочла письмо Полли; та сказала, что не стоит упоминать «мерзких немцев», но это она просто не хочет никого обижать, а я оставила все как есть. Наверняка он ненавидит их так же, как маршала Петена, который творит всякие ужасные вещи – особенно с евреями во Франции. Он выдал более тысячи немцам и еще больше арестовал – так говорит тетя Рейч, а она разбирается в таких вещах. Это просто отвратительно – преследовать людей из-за их национальности.

Репертуарный театр Луизы распался: у них кончились деньги, и еще двоих ребят призвали, так что стало не хватать актеров. Тетя Вилли очень довольна: говорит, может, хоть теперь она займется серьезным делом. Мы с Полли сомневаемся. Мы согласны с тетей Вилли в том, что Луиза – ужасная эгоистка, но актеры такие и должны быть, считает Полли. А мисс Миллимент сказала, что настоящие артисты ставят работу выше всего в жизни, и зачастую им самим от этого тяжело, а посторонние замечают их эгоизм лишь тогда, когда им что-то мешает. Надо сказать, у мисс Миллимент гораздо более широкие взгляды, чем у остальных в нашей семье. Как выразилась Полли, у нее все широкое – и мы покатились со смеху, пока Полли не спохватилась, что это ужасно с ее стороны – шутить над физическими недостатками. Тут я вспомнила, как папа рассказывал про уборщицу, которую он нанимал в дом еще до женитьбы: когда он просил ее выполнить какую-нибудь серьезную работу – к примеру, вымыть пол, – она всегда утверждала, что хоть и тучная, но хрупкая, и у него не хватало духу ее просить.



Июль, вроде бы четвертое

Я так и не получила ответа на свое письмо. Полли говорит: ты вспомни, как долго мы собираемся отвечать на поздравительные открытки на Рождество, а ведь генерал наверняка получает тонну писем! Я не согласна. Семье и друзьям запрещено писать, а людей в моем положении не так уж много – вряд ли все они его осаждают.

Вернулась Луиза. Она перестала так сильно краситься и выглядит лучше, но как-то отдалилась от нас. Часами пишет всякие письма в разные театры – ищет работу, а еще переписывается с каким-то моряком. Кроме того, она сочиняет пьесу. Сюжет довольно интересный – о девушке, перед которой стоит выбор: выйти замуж или продолжать карьеру балерины. Это первый акт. Во втором акте мы узнаем, что будет, если она выберет карьеру, а в третьем – если выйдет замуж. Луиза назвала пьесу «Жестокая судьба»; я лично считаю – слишком пафосно, а сама идея хорошая. Она читает нам отрывки, но хочет слышать только похвалу. А еще она рассказала мне ужасно интересную вещь: Анджела влюбилась в женатого на двадцать лет старше! Они вместе работают на Би-би-си, его зовут Брайан Прентис, и она хочет выйти за него замуж, но не может, потому что он и так женат. Я сказала: печально, но что поделаешь. А Луиза говорит: это еще не конец – оказывается, Анджела ждет ребенка, и тети Дж. и В. ужасно беспокоятся по этому поводу. Луиза виделась с ней в Лондоне, дома у бедняжки леди Райдал: каждая из внучек должна была получить в наследство часть драгоценностей бабули. Выбирали по старшинству: Анджеле достался жемчуг, Нора взяла себе огромное хрустальное ожерелье, тетушки забрали бриллиантовые кольца, а Луизе остались лишь золотые сережки. Не знаю, что получили Джуди и Лидия – им даже не дали возможность выбрать. Так вот, Луиза говорит, Анджела была ужасно бледная и притихшая. Что же будет? Видимо, она с ним спала – это, конечно, плохо, но, судя по всему, очень приятно, раз такое случается. Наверное, она не знала, что он женат – тогда это целиком и полностью его вина. С другой стороны, как утверждает Полли, недостатки не облегчают жизнь и не меняют людей. Луиза говорит, что есть какой-то «Вольпар-гель», от которого детей не будет. И даже «колпачки» помогают, хотя когда я спросила, что это, она не ответила. «Ты еще слишком маленькая», говорит. Слава богу, с годами становится все меньше и меньше вещей, для которых я «слишком юная». С другой стороны, не успеешь оглянуться, как начнут накапливаться вещи, для которых я «слишком стара». Тупик! Скорей бы мне исполнилось тридцать: краткий промежуток отдыха от этой дурацкой дилеммы.

Почему же генерал де Голль не отвечает? Очень легкомысленно с его стороны, даже невежливо. Бабушка говорит, что на письмо нужно отвечать сразу же, с обратной почтой.

Бедная тетя Рейч провела ужасное утро: подстригала двоюродным бабушкам ногти на ногах. Говорит, они похожи на когти морских птиц – ужасно твердые и загибаются. Видимо, это первое, что ты уже не можешь сама, когда стареешь – просто не дотянуться. Я предупредила Полли, чтобы она ни в коем случае не жила одна, а та возразила: как же тогда отшельники? Они почти всегда старые и живут одни. Наверное, у них вырастают когти, как у попугая.

На обед сегодня тефтели от мясника по новому рецепту – то есть мяса в них почти нет. Невилл сказал, что они похожи на мышь, попавшую под машину, – ужасно скучно есть. Они стоят всего восемь пенсов за фунт, возразила бабушка, и нам следует быть благодарными. Вряд ли кто-то с ней согласился в душе.

Зато меня ждет кое-что интересное: в гости приезжает папин друг! Ему дали увольнительную из-за ранения; они с папой вместе учились в художественной школе и ездили во Францию. Его зовут Арчи Лестрендж, я его даже смутно помню, хотя до войны он жил во Франции, и папа с ним редко виделся. Будет здорово – с ним можно поговорить о папе. Надеюсь, он и правда приедет, не то что Клаттерворты, которые никак не доберутся. Теперь я пойду купать Джули – Зоуи сегодня в больнице, а у Эллен расстройство желудка – из-за тефтелей, не иначе. Я ее купаю, даю ей бутылочку и сажаю на горшок, а затем укладываю в постель и читаю «Кролика Питера». Она все время прерывает, но если я останавливаюсь, начинает капризничать.

Тут меня прервали, и хорошо – перечитала написанное и чуть не умерла со скуки. И почему в жизни столько банальной рутины? Неужели так и должно быть? Или это из-за войны все кругом серое и скучное? И что же теперь делать? Полли считает, главное – вырасти, и тогда все изменится. Мне кажется, она ошибается: у взрослых жизнь совсем беспросветная. Если бы у меня был пытливый ум… Я обсудила это с мисс Миллимент – в конце концов, она отвечает за мое развитие; к тому же, в отличие от остальных, она хотя бы меня выслушивает. Ну вот, она помолчала немного и спросила: «Интересно, почему ты перестала писать?» – а я говорю: я пишу дневник, правда, это довольно скучно, а она говорит: «Нет, я имею в виду сочинительство, как год назад. Тогда ты сочиняла рассказы, теперь же только выполняешь домашнюю работу – это совсем разные вещи». Об этом я как-то не подумала. И правда – я ведь не написала ни одного рассказа с тех пор, как папа уехал. У меня нет настроения, отмахнулась я, на что она довольно резко ответила: «Значит, ты хочешь остаться любителем? Вот уж не думала! Профессионалы выполняют свою работу в любом состоянии. Неудивительно, что тебе скучно: ты не реализуешь свой талант, используешь минимум от возможного!» Однако ее серые глаза смотрели по-доброму. Я не знаю, о чем писать, призналась я, а она ответила, что я обязательно придумаю, если захочу. Под конец она сказала, что если за месяц ко мне не придет вдохновение, мы начнем учить греческий – по крайней мере, новое занятие для ума.

Забавно – едва я начала думать о сочинительстве, как мне сразу перестало быть скучно. Правда, время будет сложно найти. Я составила список своих ежедневных обязанностей. Например, мы не только должны убираться в комнатах – так было всегда, – но и заправлять кровати, ведь горничных не хватает. А еще нам приходится самим гладить свои вещи, потому что Эллен слишком устает. Полли отлично гладит, но она и так всегда заботится о своей одежде, а вот я ненавижу гладить, и вообще мне все равно, могу и в мятом походить. Потом надо помогать убирать со стола. После обеда – какая-нибудь работа в саду – что скажет Хизер, Макалпайн или бабушка, – и поверьте на слово, они всегда придумывают ужасно скучные дела. Надо носить воду в бутылках из родника в Уотлингтоне (мне нравится, если только дождь не поливает). Потом мы сами чиним одежду, а старшие присматривают. Одна из нас (по очереди) каждый вечер обходит весь дом и проверяет, чтобы окна были затемнены как следует. И все это не считая уроков по утрам и домашней работы после чая! Остается немного времени перед ужином, но я решила прибрать свою часть комнаты, а это займет несколько дней, потому что я не убиралась годами – я имею в виду полки, комод и всякое такое – с тех пор, как получила все вещи из Лондона. На это потребуются недели! Полли говорит, зато мне понравится результат, но то же самое говорят и о холодных ваннах. Снова начать писать – тоже немножко напоминает холодную ванну, а еще больше – купание в море: заходить страшно, зато потом как приятно! В общем, кроме всяких дел нужно еще придумать, о чем писать. Правда, если специально стараться, то совершенно ничего не придумывается! Только когда я вообще ни о чем не думаю, в голову лезут какие-то смутные обрывки – но даже тогда не получается как следует разложить их по полочкам. Какая-то смесь воспоминаний и чувств, иногда просто воспоминание о чувстве, и чаще всего никак не связано с тем, что я делаю. В любом случае даже не думать об этом помогает не думать о другом. Сейчас я думаю о папе – каждое утро, когда просыпаюсь. Я желаю ему хорошего, безопасного дня и посылаю свою любовь, а потом перестаю думать – так гораздо проще, огромное облегчение. Конечно, я волнуюсь из-за письма, но это совсем другое волнение, другого масштаба. Полли очень переживает, что генерал напишет: никаких следов отца, а значит, никакой надежды. Она не понимает: дело не в этом. Либо генерал что-то знает, либо нет. Если нет, это вовсе не значит, что папу убили. Просто не значит, и всё.

Полли

Июль – октябрь 1941

– Слишком далеко – ты быстро выдохнешься и не сможешь вернуться.

– Ничего подобного! – Она сердито уставилась на Саймона – тот просто повторял за Тедди, как попугай. – Но если вы хотите поехать одни…

– Дело не в этом, – поспешно перебил Тедди: по неписаному семейному правилу не брать с собой на прогулку членов семьи считалось неприличным. – Просто ты не сможешь проехать сорок миль.

– Камбер вовсе не в двадцати милях!

– Почти. И у нас велики с тремя передачами.

– Ладно, я поняла – вы просто не хотите брать меня с собой.

– И меня, – вмешался Невилл, – а это вообще свинство!

– Знаешь что? – сказал он, когда мальчики отъехали с чувством неловкости. – Вот погоди – они состарятся и будут умолять меня прокатить их на моей гоночной машине, а я им – фигу! Или на моем аэроплане – наверное, заведу себе для дальних путешествий. Я им скажу, что они слишком старые для развлечений – глупые старые пердуны!

– Нехорошо так говорить.

– А они такие и есть! Ну, скоро будут. Глупые парни – пердуны, а глупые девчонки – шлюхи, мне в школе один рассказал.

Он наблюдал за выражением ее лица, надеясь шокировать. Он сильно вытянулся за последний год: края шорт уже не доходили до костлявых коленок, но волосы все еще топорщились дыбом из-за двойной макушки, а из воротника торчала цыплячья шейка. Весь он был какой-то нескладный: зубы слишком крупные для маленького рта, ступни в грязных сандалиях несоразмерно большие, уши торчат, тонкое, загорелое тельце с выступающими ребрами выглядит хрупким и никак не вяжется с огромным кожаным ремнем и притороченным к нему ножиком. Ко всему прочему, он с ног до головы был покрыт мальчишескими «отличительными знаками»: царапины, порезы, волдыри, заусеницы, даже ожог на правой руке от экспериментов с лупой. Выражение лица имел, как правило, вызывающее и одновременно встревоженное. Интересно, каково это – быть им? Впрочем, она никогда не узнает.

– Я собираюсь прокатиться до Бодиама. Не хочешь со мной?

По его лицу было видно, что солидное размышление доставляет ему удовольствие.

– Что ж, я не против, – сказал он наконец, подражая известному комику из радиопередачи.

Добрый жест обернулся против нее. По дороге у нее заболел живот, как всегда в первый день месячных, и все остальное время – пикник, гуляние по замку, не пускать его плавать во рву, сманить с высоченного дуба – обесцветилось постоянным страхом, что вот-вот начнется кровотечение, а подложить нечего. Он увидит и, чего доброго, испугается. Она едва выдержала обратную дорогу; на полпути сказала ему, что устала, и пусть он едет один, но он не послушался: уезжал вперед и снова возвращался к ней.

– Хорошо, что ты не поехала в Камбер, – весело сказал он, – а то бы тебе пришлось заночевать в поле или в церкви.

Чуть позже он решил ее подбодрить.

– Ты же не виновата, что ты – девчонка. Они всегда легко устают – наверное, это из-за длинных волос.

Вернувшись домой, она попросила его убрать ее велик, и он с готовностью согласился.

Она проковыляла наверх, приняла ванну и рухнула на постель. Болела голова, болел живот, тошнило: даже читать не хотелось. Зато он получил удовольствие, значит, оно того стоило. Она решила, что теперь раз в неделю будет делать что-нибудь приятное для каждого члена семьи, и даже составила список.

Некоторые, вроде Брига (читать ему вслух из «Вестника лесоторговли» – убийственная скука), придумались сразу; другие же – например, мать и мисс Миллимент – оказались сложнее. В конце концов она решила связать мисс Миллимент кардиган – гигантский проект, займет несколько месяцев. С другой стороны, зато будет шикарный рождественский подарок – таких она еще не дарила. Маме идея понравилась, и она пообещала найти подходящий узор.

– Только он должен быть мужской, так что не забудь сделать петли для пуговиц с левой стороны, – предупредила она. – Ты уверена, что справишься, не бросишь на середине? Иначе только зря переведешь кучу шерсти.

Она пообещала, что справится, и они с Клэри пошли в Уотлингтон выбирать шерсть, однако в лавке у миссис Крамп оказалась только детская пряжа, хаки и темно-синий.

– В наше время на другие товары спроса нет, – пояснила владелица.

В итоге тетя Вилли любезно согласилась купить пряжу в Лондоне – после бурной дискуссии на тему подходящего цвета. Каждый предлагаемый вариант казался худшим выбором: винный не подойдет к желтоватой коже, бутылочно-зеленый придаст волосам оттенок водорослей, серый слишком скучен, в красном она будет похожа на автобус, и так далее. Наконец после долгих споров выбрали сиреневый. Поскольку вязать надо было втайне, когда ее нет рядом, дело продвигалось не очень быстро.

С матерью все обстояло гораздо сложнее.

– Единственное, чего она на самом деле хочет, – чтобы папа вернулся из Лондона, а тут я ничего не могу поделать, – пожаловалась она Клэри.

Однажды она зашла к матери в спальню – та вытаскивала шпильки из волос.

– Мне надо помыть голову. Ты не могла бы мне помочь? Так долго приходится стоять над тазом, что у меня голова кружится.

После этого она взялась мыть маме голову раз в неделю, по пятницам, перед приездом папы на выходные, и даже придумала отличный способ: теперь мама сидела спиной к раковине, наклонив голову назад, и ее совсем не тошнило.

Другое дело – папа. В последнее время они редко виделись, и она замечала, как он сильно устает: лицо серое от переутомления, на лбу почти всегда пульсирует жилка. В доме было ужасно много народа, и поскольку теперь она ужинала со взрослыми, он больше не поднимался к ней в комнату попрощаться на ночь. За ужином часто говорили о войне: Гитлер напал на Россию, и теперь русские на нашей стороне. По ее мнению, это означало лишь, что война затянется еще дольше.

Как-то в субботу папа пригласил ее в Гастингс.

– Только мы с тобой, Полл, а то я тебя почти не вижу.

Поехали на машине. Было очень приятно отдохнуть от остальных, которые тоже хотели присоединиться.

– Ты точно не против? – с тревогой спросила она у Клэри.

– Нет, ну что ты!

И все же она чувствовала, что та неискренна, и попыталась оправдаться:

– Мне так хочется побыть наедине с папой!

И Клэри вдруг нежно улыбнулась, словно маленькое солнышко.

– Конечно! Я тебя прекрасно понимаю.

Тедди с Саймоном тоже прицепились было, чтобы их взяли, даже за ручки дверцы хватались, но папа с ними быстро разобрался.

– Мы едем с Полли, и точка. Брысь, кому сказал!

Полли надела свое розовое платье и отбелила теннисные туфли. Правда, они были еще влажные и высыхали по дороге.

– А что мы там будем делать? – спросила она, когда крики «Так нечестно!» затихли позади.

– Поищем подарок для мамы. Кто знает, вдруг еще что-нибудь найдем. Может, и тебе какую вещицу присмотрим…

– Ты же подарил мне часы на день рождения!

Браслет был немного великоват, и она сдвинула его повыше.

– Мы выбрали их вместе с мамой в Эдинбурге, в нашу последнюю поездку. То есть в прошлую.

Она покосилась на него, поражаясь его педантичности.

– Что смотришь?

– Да вот, удивляюсь, отчего ты такой педантичный.

– Понятия не имею. А что ты думаешь насчет русских? Ведь лучше, когда они с нами, чем против нас, верно?

– Мне кажется, ситуация приобретает международный масштаб. Жаль, что Америка не на нашей стороне.

– Ну они же и не против нас. Мистер Рузвельт делает все возможное, без него мы бы уже были в тупике.

– Да, но это не то же самое, как если бы они и вправду помогали нам воевать с немцами. В прошлый раз они же присоединились.

– Ну, еще не вечер. Но Полли, солнышко, вспомни, насколько ты сама против войны, а потом представь себя рядовым американцем. Как бы тебе понравилось, если бы у них шла война, а нам пришлось бы покинуть страну и проплыть тысячи миль, чтобы сражаться за них? Всем мужчинам то есть, – добавил отец: он не одобрял женщин, идущих на военную службу. – Наверное, ты подумаешь: это их война, пусть сами и разбираются.

– Пап, знаешь, я ни разу не видела американца.

– Вот и я об этом.

– С другой стороны, если Гитлер победит здесь, он захочет подчинить себе и остальные части света, и вот тогда они пожалеют.

– Думаю, с Россией он слишком замахнулся, ничего у него не выйдет.

– И сколько же это продлится?

– Понятия не имею. Наверное, еще какое-то время. Зато стало явно лучше, чем в прошлом году.

– Лучше? А как же эти ужасные налеты, карточки, «Падение Франции» и остальные страны? Мне кажется, стало гораздо хуже.

– Год назад нас чуть не захватили – вот это было бы хуже. К тому же мы только выиграли «Битву за Британию». Знаешь, мне часто снились кошмары обо всем, что происходит. Например, я застрял в Лондоне и не могу к вам выбраться.

– Ах ты бедненький! Теперь я понимаю, о чем ты. – Ей стало приятно, что он делится с ней такими личными вещами, как кошмары. – Я и не знала, что у взрослых они тоже бывают.

– Малыш, у взрослых почти все то же самое. Пожалуй, заедем сперва к мистеру Крэкнеллу, а потом – в ювелирный магазин неподалеку.

Когда они подъезжали к Гастингсу, он спросил:

– А как дома? Как вообще все?

– Нормально. Кто именно тебя интересует?

– Ну… Тети, мама, например.

– У тети Рейч ужасно болит спина.

– Я знаю, – быстро откликнулся он. – Она часто говорит, что похожа на старый шезлонг, который заело. Я заставил ее ходить к одному хорошему доктору в Лондоне. Мне кажется, ей нравится работать в конторе.

– Тетя Рейч обожает быть нужной, – заметила она. – Больше, чем другие.