Аполлон не ответил. Медленно, стараясь втягивать носом воздух как можно незаметнее, приблизил своё лицо к Клавиному. Запаха не было. Коснулся своими губами губ Клавы. Запаха не было. Это уже было счастье. Он с жадностью впился в эти сочные, сладкие губы, торопясь как можно полнее использовать эту удачу. Клава доверчиво прижалась к нему.
И они уснули, не подозревая, что уже начало светать.
За это время Пугачёва уже успела разобраться со светлыми глазами, и теперь вместе с ещё не известным Аполлону певцом, певшим надрывным голосом, излагала историю о том, как в весеннем полночном небе в утренние сады падали две звезды. Наслаждаясь Клавой, Аполлон вслушивался в слова песни. Сначала они показались ему несколько странными – как может утро наступить в полночь? \"Или, что, эти звёзды вылетают в полночь и летят до самого утра? Никогда такого не видел… Где ж это такое может быть? Наверно, где утро наступает в полночь… Где же это?\" И тут до его просветлённых \"Светофором\" мозгов дошло – \"А-а-а… Наверно, речь идёт о садах на какой-нибудь Земле Франца-Иосифа… или в Гренландии. Там, если я не ошибаюсь, ближе к лету солнце вообще никогда не заходит… Значит, оно светит и в полночь, и утром… Могут и, наоборот, вылететь утром, а прилететь в полночь…\"
Пластинка кончилась, из проигрывателя исходил только шум со скрипом, а они стояли, прижавшись друг к другу, выключившись из действительности.
Этажом выше над ними сидел человек, уставившись в окно. Дом находился на склоне холма, на опушке небольшой рощицы. Он ощущал волнение и даже что-то вроде лёгкого опьянения от уверенности, что ему удастся справиться со сложной задачей. Уснуть он не мог. Время от времени ему казалось, что он на мгновение теряет сознание, но потом в голове снова прояснялось.
– Я пойду постелю кровать, – просто сказала Клава, когда их рты разъединились.
Окно выходило на восток. Он наблюдал, как размывается ночная мгла. Разноцветные полосы начинали высвечивать холмы с другой стороны долины. Он поднялся и положил на стол книгу.
– Хорошо, – сказал Аполлон, – а я пока пойду подышу свежим воздухом.
Он один обладал этим знанием. Меньше чем через двое суток одному из детей, находящихся в подвале, предстоит умереть. Он не чувствовал никакого удовлетворения или злорадства от того, что знает это. Лишь радостную решимость. Он добавил во вчерашний, давно остывший кофе молоко и сахар.
– Там, в веранде – другая дверь есть, во двор.
7
Глава XVII
– Добро пожаловать в студию, Ингер Йоханне Вик. Вы юрист и психолог и написали докторскую диссертацию о том, почему люди совершают преступления на сексуальной почве. После того, что…
Чем человеческий секс отличается от собачьего
Ингер Йоханне на мгновение закрыла глаза. Слишком много света. Однако в огромном помещении было холодно, и она почувствовала, как кожа на руках покрылась мурашками.
Она должна была поправить ведущего. Она должна была сказать «нет». Вместо этого она начала:
Аполлон вышел во двор. Вдохнул полной грудью, улыбнулся, посмотрел на небо. \"Луна, словно репа, а звёзды – фасоль, – пришла на ум слышанная по радио песня, -…спасибо, Клавуля, за хлеб и за соль\", – переиначил он песенные слова.
– Сначала позвольте мне уточнить, что моя диссертация вовсе не о том, почему некоторые совершают сексуальные преступления. Это, насколько мне известно, пока не выяснено. Однако я попыталась сопоставить две группы выбранных наугад осуждённых: тех, что совершили такие преступления, и тех, что совершили преступления на корыстной почве. Моя задача была – исследовать различия и совпадения в их окружении, процессах взросления и поведении в раннем зрелом возрасте. Тема моей диссертации: «Сексуально мотивированные преступления и…»
Ночь была удивительно тихая. Только изредка в сарае взвизгивал поросёнок, увидевший во сне своё корыто с неизменной похлёбкой из барды, картошки, хлеба и крапивы – а что он мог ещё увидеть, несчастный смертник?, да вздыхала имевшая более широкий кругозор корова.
– Прозвучало очень много сложных слов, Вик. А говоря попросту, вы написали большую работу об осуждённых, совершивших половые преступления. Меньше чем за неделю было похищено двое детей. Как вы считаете, есть ли в данном случае хоть малейшие сомнения, что эти преступления не носят сексуального характера?
Аполлон подошёл к сараю. Внешняя дверь сарая была открыта, закрыта была только внутренняя, решётчатая – по грудь. Над этой решёткой виднелась голова коровы. Она равнодушно смотрела на Аполлона и сосредоточенно жевала.
– Сомнения?
– Что, у тебя тоже бессонница? – Аполлон с опаской посмотрел на корову и показал ей язык.
Ей не удалось ухватить пластиковый стаканчик с водой. Чтобы скрыть, как у неё дрожат руки, она сжала ладони. Ингер Йоханне собиралась ответить, но голос словно пропал. Она сглотнула.
Корова вздохнула и громко пукнула.
– Я не понимаю, каковы причины, позволяющие утверждать что-нибудь подобное.
Аполлон пьяно хихикнул.
Ведущий взмахнул рукой, нахмурился – он был явно раздражён, что Ингер Йоханне нарушила тщательно продуманный ход беседы.
– Эх ты, бесстыдница. Прямо при людях. Ни стыда, ни совести, – пристыдил он корову. – А ты знаешь, что одна женщина повесилась из-за того, что случайно пукнула в компании?.. Вот это совесть! Учись!.. Глаза твои бесстыжие… Хоть бы покраснела, – пожурил Аполлон потерявшее совесть животное и игриво тыкнул ей пальцем в нос.
– Конечно, такая возможность имеется, – поправилась она. – Дети могли подвергнуться сексуальному насилию, но, судя по известным обстоятельствам дела, речь идёт о совсем ином преступлении. Я не работаю в полиции и знаю подробности лишь из средств массовой информации. Однако я могу предположить, что пока следствие не установило ничего определённого об этих двух… похищениях, не следует говорить… что между ними вообще существует какая-нибудь связь. Я согласилась прийти на эту передачу потому, что мы договорились…
Оросив стену сарая из уже успевшего опуститься после контакта с Клавиным лобком \"шланга\", Аполлон снова взглянул на \"репу с фасолью\", ещё раз благодушно показал язык корове, подумав при этом: \"Уж если коровы умеют пукать, то динозавры и подавно умели, Яков Моисеич\", и вошёл в дом.
Она с трудом сглотнула ещё раз. В горле пересохло, а руки дрожали так сильно, что ей пришлось убрать их со стола, спрятать от камеры. Ей нужно было отказаться приходить сюда.
Клава убирала со стола тарелки.
– А вот Сольвейг Гримсрюд, – перебил ведущий и перевёл взгляд на даму в чёрном костюме, с волосами цвета серебра, – лидер нового движения «Защитим наших детей», склонна утверждать, что мы имеем дело с педофилией.
– Сейчас чаю попьём и пойдём спать, – сказала она, – чайник уже греется.
– Исходя из того, что нам известно о подобных происшествиях в зарубежных странах, крайне наивно было бы предполагать что-либо иное. Весьма сложно представить себе иной мотив похищения детей – детей, которые абсолютно непохожи друг на друга, если верить газетам. Все мы читали о подобных случаях в США и Швейцарии, не говоря уже о нашумевших процессах, недавно прошедших в Бельгии… Мы изучили эти дела, нам известен их исход.
Но Аполлону не терпелось поскорее увидеть все эти пышные со всех сторон формы, которые скрывались под цветастым платьем, овладеть этим большим, но наивным, созданием, дать ему, этому большому ребёнку, почувствовать, что такое настоящий мужчина.
Гримсрюд слегка ударила себя в грудь. От этого микрофон, который был прикреплён к лацкану пиджака, начал фонить. Ингер Йоханне увидела, как схватился за голову оператор, стоящий за камерой.
– А может, мы там попьём? – кивнул он на дверь, ведущую в другую комнату, которая, по его предположению, была спальней. – Что-то у меня голова кружится.
– Что вы имеете в виду, когда говорите об… исходе?
Клава посмотрела на него изучающе. Не в её правилах было чаёвничать в спальне – у каждой жизненной процедуры должно быть своё определённое место. Но Аполлон так просительно смотрел на неё, что она не выдержала, прыснула:
– Похищение детей всегда обусловлено одним из трёх мотивов.
– Ладно, иди ложись. Я уже постелила. Так и быть, подам тебе чай в постель… Как барину какому-нибудь.
Сольвейг Гримсрюд энергично встряхнула головой, длинные волосы закрыли ей лицо, и она, привычным движением убрав их за уши, начала загибать пальцы.
Аполлон ласково чмокнул её в румяную щёчку и пошёл в спальню.
– Во-первых, речь идёт просто о вымогательстве. Но обе семьи не из числа зажиточных. Кроме того, весьма часто детей похищает один из родителей, когда распадается семья. Но в данном случае и это не актуально. Мать девочки умерла, а родители мальчика состоят в браке и живут вместе. Остаётся последний вариант. Детей похитил один или несколько педофилов.
Там было темно. Ярко светился только прямоугольник на полу у дверного проёма. Когда глаза привыкли к полумраку, можно было различить обстановку комнаты. Комната была маленькой, раза в полтора меньше того зала, где они трапезничали. Справа от двери стояла широкая старинная двуспальная кровать с металлическими спинками и шариками на них. У изголовья кровати – маленький торшер с двумя цветными пластиковыми абажурами. У противоположной стены, между двух окон, занавешенных плотными шторами, темнел сервант с деревянной нижней половиной и стеклянной верхней, а у стены слева стоял ещё один, на этот раз двустворчатый, шкаф. По бокам серванта, под окнами – два стула с навешенными на спинках женскими тряпками.
Ведущий замялся.
Ингер Йоханне представила обнажённое детское тело.
Аполлон разделся, бросил одежду на один из стульев и плюхнулся на кровать с белой в голубые цветочки простынёй. И провалился чуть ли не до пола. Это было Клавино приданое – пуховая перина, на которую ушёл пух не с одного поколения гусей. Высунув, как из гнезда, голову и следя за мелькавшей на светлом прямоугольнике у двери тенью, Аполлон чуть ли не прыгал от радости.
Грустный мужчина лет шестидесяти, в круглых очках попросил слова и начал:
Наконец в спальню вплыла Клава со стулом в руках. Она поставила его возле кровати, щёлкнула выключателем торшера. Под одним из абажуров вспыхнул тусклый свет.
– Как я понимаю, госпожа Гримсрюд выдвигает лишь одну из многих имеющихся теорий. Мне кажется, нам следует быть…
– Фредрик Сколтен, – оборвал его ведущий, – вы частный детектив с двадцатилетним стажем работы в полиции. Мы сообщили зрителям, что сегодня к нам придут представители Крипос
[3], но, к сожалению, они отказались. Сколтен, исходя из вашего богатого опыта работы, какую теорию сейчас отрабатывает полиция?
Пока она ходила за чайником, чашками и тортом, Аполлон с интересом изучал орнамент на красивом персидском ковре, висевшем на стене над кроватью. Он уже начинал представлять себя каким-нибудь персидским шахом в ожидании волшебной ночи со своей Шехерезадой. Только, разумеется, не для слушания сказок.
– Я как раз собирался сказать…
Когда сервировка стула была закончена, Клава вручила Аполлону большой столовый нож и сказала:
Он разглядывал точку на поверхности стола и потирал указательным пальцем левую ладонь.
– Теперь я схожу подышу свежим воздухом, а ты пока займись тортом.
– В данный момент полиция допускает все возможности. В том, что говорила госпожа Гримсрюд, многое соответствует действительности. Похищения детей действительно можно разделить на три категории, которые она обозначила. И две первые достаточно… – Сколтен замялся.
Большой бисквитный торт был очень красив, под стать ковру на стене. По четырём его углам цвели маленькие кремовые розовые цветочки, а в центре – большая, тоже розовая, роза с двумя зелёными листочками, тоже кремовыми, конечно.
– Неправдоподобны?
Аполлон раскромсал половину торта на прямоугольники, наполнил чашки чаем и, не дожидаясь хозяйки, приступил к чаепитию. Торт оказался очень вкусным, только что-то похрустывало на зубах и отдавалось некоторым дискомфортом на языке. \"Наверно, сахар\", – подумал Аполлон.
Ведущий подсел ближе, словно у них была дружеская беседа.
– Ну да. Но это не даёт оснований для… Таким образом, без всяких…
Когда Клава появилась в спальне, он как раз наполнял себе вторую чашку.
– Отвернись и подвинься, – сказала Клава.
– Пора уже людям очнуться, – вмешалась Сольвейг Гримсрюд. – Всего несколько лет назад мы относились к сексуальному насилию над детьми как к чему-то, что нас никогда не коснётся, что происходит где-то далеко, скажем, в Америке. Мы отпускали своих детей одних в школу, позволяли им ходить в походы без сопровождения взрослых, часами находиться вне дома и не беспокоились о том, что с ними может случиться что-то непоправимое. Так больше не может продолжаться. Пора нам уже…
Аполлон не прочь был сам заняться её раздеванием, но, уже поняв, что над раскрепощённостью, или целомудрием, Клавы надо ещё много попотеть, повиновался – подвинулся и повернул голову к ковру.
В тот момент, когда Клава опустилась на перину рядом с ним, он чуть ли не скатился на неё. Он бы, конечно, с удовольствием скатился, не будь у него в руках чашки с чаем и блюдечка с куском торта. Приходилось, наоборот, прилагать все силы и ловкость, чтобы не опрокинуть это всё на свою Шехерезаду.
Ингер Йоханне не заметила, как поднялась. Она уставилась прямо в камеру, электрический циклоп навёл на неё свой безжизненный серый глаз, чем ввёл её в оцепенение. Микрофон остался на лацкане пиджака.
Клава по примеру Аполлона тоже откинулась на сдвинутую к спинке большую подушку и, отправив в рот кусочек торта, закатила глаза:
– Что мы делаем? Это ужасно. Там где-то, – она показала на камеру, – сидит вдовец, дочь которого пропала неделю назад. И супружеская пара, у которой сегодняшней ночью похитили сына. А вы все здесь…
– Ой, какой вкусный, свежий торт.
Она протянула руку в сторону Сольвейг Гримсрюд, та тряслась от негодования.
Аполлон услышал, что на зубах у неё тоже захрустело. Тут он случайно бросил взгляд на свой отполовиненный кусок и увидел, что из него торчит какая-то маленькая бежевая пластинка. Он выколупнул её ногтем. Это был порядочный кусок яичной скорлупы. \"Так вот оно, что хрустит, – догадался Аполлон. – Такой торт с повышенным содержанием кальция полезен детишкам и футболистам. Жаль, что у меня все кости целы, от такого лекарственного бисквита зажило бы всё, как на собаке\".
Они закончили чаепитие, и не успел ещё Аполлон обнять Клаву, как она погасила торшер. Это в его планы не входило, он любил заниматься сексом при свете, чтобы получать весь комплекс наслаждений. Вообще, настоящий секс – это самая высшая форма общения, потому что во время этого процесса задействованы все органы чувств: и зрение, и слух, и обоняние, и осязание, и вкус, и, наверное, даже что-то ещё, шестое, так сказать, чувство. И если один из этих органов во время такого общения бездействует, то это уже какой-то ущербный секс, что-то сродни онанизму. А тут его лишили одного из самых главных каналов, по которому простое сексуальное возбуждение трансформируется в гармонию отношений, – зрения.
– Почему ты выключила свет, Клавочка? – спросил Аполлон.
– …рассказываете им, что случилось самое страшное, что только можно представить. У вас нет никаких, я повторяю никаких оснований заявлять что-либо подобное. Это необдуманно и бессердечно… Непростительно. Как я уже сказала, мне известно об этом деле только из новостей. Но я надеюсь… Я практически уверена в том, что полиция в отличие от вас не зациклилась на единственной версии. Даже я могу найти шесть-семь альтернативных объяснений, более или менее правдоподобных, этих похищений. И они в любом случае будут гораздо более обоснованными, чем все ваши спекуляции, играющие на публику. С момента исчезновения Кима прошли сутки. Одни сутки! У меня нет слов…
– Я стесняюсь, – ответила Клава, и, если бы был свет, было бы видно, как она засмущалась и покраснела.
Слов действительно не было. Она внезапно сникла, а потом сорвала с себя микрофон и ушла. Камера проводила её до двери резкими, скачущими движениями, будто ею руководил неопытный, начинающий оператор.
– Кого ты стесняешься? Здесь же никого нет.
Ведущий дышал, широко раскрыв рот, над верхней губой у него выступил пот, он пытался собраться с мыслями.
– А ты? Я тебя стесняюсь.
– Итак… – начал он, – мы все тоже переживаем…
– Не надо меня стесняться, – сказал Аполлон. – А потом, я боюсь темноты, – соврал он, надеясь таким образом надавить Клаве на её, судя по всему, хорошо развитое чувство ответственности за судьбу ближнего.
– Ха-ха-ха, – засмеялась Клава, – вот уж никогда бы не подумала. Не бойся, я же здесь, рядом.
В это время где-то в Осло два человека сидели перед экраном телевизора. Старший улыбнулся, глядя на страдания ведущего, а молодой, злясь, грохнул кулаком о стену:
Она повернулась к Аполлону и, взяв его лицо в ладони, поцеловала в нос. Аполлон с досадой почувствовал, что такое обращение с ним может привести к утрате лидирующего положения. Чёрт, фокус с боязнью темноты дал совершенно противоположный желаемому эффект. В общении с женщинами он предпочитал держать инициативу в своих руках, во всяком случае, в первое время знакомства. Недаром по гороскопу он был Львом. Потом, конечно, можно и подурачиться. Но поначалу никак нельзя упускать бразды управления ситуацией. Он взял Клавины руки в свои, и уткнулся в них носом. Что такое? Он опять уловил едва ощутимый, уже знакомый идиотский запах. На этот раз он исходил от рук Клавы. Обескураженный Аполлон быстренько завершил пробежку губами по Клавиным ладоням и нашарил её губы. Губы у неё были то что надо – мягкие, горячие, податливые и очень чувственные, хотя и целовалась Клава не очень умело.
– Чёрт! Ты посмотри, а? Ты её знаешь? Слышал что-нибудь о ней?
Старший по рангу, инспектор Крипос Ингвар Стюбё, с отсутствующим видом отрицательно замотал головой:
Ощущение прикосновения Клавиного разгорячённого тела, игра губ вытеснили из Аполлона дурацкие обонятельные эмоции. Всё вошло в нормальную колею – поцелуи в великолепную, можно сказать, почти девственную, грудь, предварительно выпростанную из-под бюстгальтера. Большие тяжёлые шары как будто только и ждали этого момента вызволения – раскатились, соблазнительно колыхаясь, в стороны. Ласки всего тела пальцами, нежные слова… Что касается последних, Аполлон вдруг нашёл удачный заменитель и \"белочке\" и \"бегемотику\". Лаская губами неожиданно маленькие соскЗ, он проникновенно шептал:
– С ней не знаком, а диссертацию её читал. На самом деле интересная. Сейчас она занимается исследованием влияния средств массовой информации на насильственную преступность. Как я понял из недавно напечатанной статьи, она сравнивает судьбы осуждённых, чьи преступления привлекли внимание прессы, с теми, кто остались ею незамеченными. Общее между ними то, что все они считают себя невинно осуждёнными. Она работает с материалами пятидесятых годов. Почему, я не понял.
Зигмунд Берли ухмыльнулся:
– Солнышко ты моё… Солнышко…
– Судя по всему, она себя в обиду не даст. Я не припомню, чтобы кто-нибудь вот так просто встал и ушёл с передачи. Круто! И ведь она права!
И в самом деле, замена была очень удачная – солнце и больше, и светлее и бегемота, и слона, а главное, как нежно звучит: \"солнышко\". Аполлон чувствовал, что Клава от этого слова просто тает и прекращает всякое своё целомудренное сопротивление, вызванное накрепко засевшим в её мозгах ложным стыдом.
Ингвар Стюбё прикурил огромную сигару – длинный рабочий день близился к завершению.
– Она настолько права, что с ней было бы неплохо переговорить, – заметил он, надевая пиджак. – До завтра!
8
Ребёнок, которому предстоит умереть, не знает об этом. Да он и не понимает, что такое смерть. Конечно, инстинктивно он будет бороться за жизнь, так же как ящерица, которая отбрасывает хвост при угрозе уничтожения. Любое живое существо генетически запрограммировано на выживание. В том числе и дети. Но никаких представлений о смерти у них нет. Они боятся чего-то конкретного. Темноты, например. Незнакомых людей, может быть, разлуки с семьёй, боли, странных звуков, мало ли чего ещё… Они не знают, что такое смерть.
Поэтому ребёнок, которому предстоит умереть, не боится смерти.
Так думал мужчина, пока наводил порядок.
Он налил в стакан колу, удивляясь, почему его вообще занимают такие размышления. Хотя мальчика он выбрал неслучайно, но не испытывал к нему никаких чувств. С эмоциональной точки зрения мальчик был ему абсолютно чужим, это лишь фигура в важной игре. Он вообще ничего не заметит. Существенна и необходима лишь его смерть. Его тоска по родителям, та мука, которую должен испытывать пятилетний мальчуган, гораздо страшнее в сравнении с быстрой и безболезненной смертью.
Мужчина раздавил таблетку валиума и высыпал порошок в стакан. Маленькая доза, мальчик только уснёт от транквилизатора. Важно было, чтобы он умер во сне. Так легче, практичнее. Сложно сделать укол ребёнку, если он плачет и брыкается.
Он захотел пить, глядя на пузырящийся напиток в стакане, и медленно облизал губы. Мурашки пробежали по спине – он испытывал чувство, близкое к восторгу: тщательно продуманный план начал осуществляться.
Потребуется шесть недель и четыре дня, если всё пойдёт как задумано.
9
Не верилось, что скоро лето. Над озером Согнсванн лежал серый туман, а деревья по-прежнему стояли без листьев. Только на редких ивах можно было разглядеть набухшие почки, а на южных склонах вытянулись длинные стебли мать-и-мачехи. Иначе вполне можно было предположить, что это четырнадцатое октября, а совсем не четырнадцатое мая. Шестилетняя девочка в красном спортивном костюме и жёлтых резиновых сапогах стащила с себя кепку.
– Нет, Кристиане! Не подходи к воде!
– Пусть поплещется. Она же в сапогах.
– Господи, Исак, здесь же глубоко! Кристиане! Нет!
Но тут вдруг произошла заминка. Навсегда останется загадкой – почему, но Клава неожиданно усилила сопротивление, когда Аполлон попытался снять с неё трусики. В его ладони уже были мягкие шелковистые волоски на её лобке, но продвижения дальше не получалось – она плотно сжала бёдра, и раздвинуть их в не совсем удобном положении Аполлону было не под силу. Он попытался стащить с неё последнюю преграду, уцепившись за неё двумя руками, но не тут-то было – Клава тоже уцепилась в отчаянном усилии за последнюю свою одёжку. Некоторое время они пыхтели в борьбе: он тянул вниз, она – вверх. Аполлону это уже начинало не нравиться. \"Тоже мне, целку из себя строит!\" – вспомнил он Васино выражение, от раздражения даже не заметив, что это, даже и не вслух, звучало цинично и пСшло. Борьба его ещё больше распалила, и желание овладеть неожиданно ставшей неприступной Клавой стремительно возрастало. А та по-прежнему исступлённо упиралась. Аполлон уже просто разозлился.
– Ты чё, Клава? – в раздражении выдавил он.
– Я стесняюсь, – стыдливо ответила она.
– Сейчас порву! – предупредил он отнюдь не ласковым голосом.
Клава вдруг приостановила сопротивление, и он услышал её обиженный голос:
– Ну вот… Люди шили-шили, а ты порвёшь…
Аполлона насмешила Клавина трогательная забота о труде швейников, которые сшили её трусы, злость пропала, и одновременно он почувствовал, что его Шехерезада, что называется, в прямом смысле, опустила руки. И даже, когда он спустил с неё трусики до колен, она подтянула ноги, чтобы ему удобнее было делать завершающие движения. Сунув трусы под подушку, он с упоением занялся восхитительным Клавиным телом. Даже в темноте он угадывал безукоризненные линии живой плоти, достойные пера Рембрандта. Клава уже сама с готовностью широко раздвинула ноги, а Аполлон, перед тем как вонзить своё задубевшее орудие в пылающее жаром влагалище, решил довершить свою победу последним жестом благодарной нежности.
– Милая моя… Моя Шехерезада… – шептал он, приберегая \"солнышко\" для завершающего аккорда, который он собирался сделать в самое Клавино ушко одновременно с вводом члена в жаждущий его телесный эдем.
Но в тот самый момент, когда счастливый шах приблизил свои уста к ушной раковине своей Шехерезады, чтобы превратить её в солнышко, его нос опять уловил знакомый отвратительный запах. В мозговых извилинах тут же где-то что-то замкнуло – язык отказался сделать свои последние шевеления, чтобы выдать заключительные три слога: \"сол-ны-шко\", а \"головастик\", уже было коснувшийся створок ворот в \"рай\", понурил свою головку долу.
\"Чёрт!\" – Аполлон принюхался, надеясь, что эта вонь ему просто почудилась. Но нет, теперь он уже отчётливо ощущал этот непонятный злокозненный аромат. Это что же такое получается? Сам Аполлон привёл в действие все Клавины органы чувств: она слышала его нежные слова; чувствовала вкус его губ; всем телом ощущала его ласки; нюхала его свеженький, только что выделившийся, пот… В отсутствии зрительных стимулов он не виноват – она, дура, сама выключила свет. А что она сделала для его органов? Выключила зрение – раз. Молчит как рыба – два. Руками только прижимает, чем даже только сковывает его действия, и всё – три. Целоваться, если по большому счёту, не умеет – четыре. И на закуску – последний удар ниже пояса, то бишь, в нюх. Это у кого же после всего этого свинства встанет, извините за выражение, хуй?! Возбуждение, уже почти достигшее апогея, а если иметь в виду, что вся возня шла вокруг солнышка, то – апогелия, резко ушло в перигей, или, точнее, в перигелий, а освободившееся место в этом самом апогелии заняло раздражение.
Что же делать? Вот так вот опозориться? Да и самому ретироваться, не солоно хлебавши? Что же нюхать-то?.. Да хоть что теперь нюхай – само осознание того, что в любой момент можно унюхать эту гадость, все старания превращает в сизифов труд…
И вдруг Аполлона осенило.
– Клава, у тебя духи есть? – спросил он.
Разомлевшая Клава, ещё не совсем врубившись, о чём идёт речь, после долгой паузы подала, наконец, недоумённый голос:
– Нет. А зачем тебе?
Аполлон смутился, но тут же нашёлся:
– Да что-то зуб разболелся…
– Ой, бедненький, – как-то даже обрадовалась Клава, – а я-то думаю, чего это с ним?.. Так можно водку на зуб положить, там ещё осталось, – подсказала она.
– Нет, водка мне не помогает. Надо покрепче.
– Так у меня одеколон есть. \"Тройной\". Там, на серванте пузырёк стоит. И ватка там лежит – я недавно иголкой укололась, так прикладывала, – пояснила она.
Аполлон перелез через Клаву, на ощупь обогнул стул с тортом и чашками, добрался до серванта.
– Я сейчас свет включу, – сказала заботливо Клава.
– Не надо. Теперь я стесняюсь, – остановил он её.
Действительно, не будучи в возбуждении, он не всегда любил выставлять напоказ перед женщинами свою голую волосатую задницу.
Нашарив на серванте большой стеклянный пузырёк и вату, отвинтил крышку и, смочив два скатанных из ваты тампона, засунул их глубоко в ноздри. В носу защипало, и резким цветочным запахом перехватило дыхание. Через некоторое время жжение улеглось, а дыхание нормализовалось. \"Порядок!\" На голую ногу что-то упало, маленькое и лёгкое. \"Похоже, пробка от пузырька… А, чёрт с ней, некогда искать…\"
Когда Аполлон в темноте вновь добрался до Клавы, то выяснилось, что та лежит на животе, повернув голову к стене.
– Клавочка, ты уже спишь? – задал дурацкий вопрос он.
– Нет, просто глаза закрыла, – ответила она.
\"Так это же то, что надо! Теперь восстановим зрение и будем выходить на утраченные позиции\". Он поцеловал Клаву за ушком, испытывая действенность и стойкость \"Тройного\". Слава богу, никаких запахов, только \"Тройной\".
– Фу, как от тебя воняет одеколоном! – с капризной ноткой в голосе посетовала Клава.
Нашёптывая ей на ушко всякие нежные слова, Аполлон щёлкнул выключателем на торшере. Свет был как раз по ситуации – очень интимным, но вполне достаточным для обозрения прелестей Клавы, которая не заметила, что он загорелся, поскольку глаза её были закрыты.
\"Чудесненько!\" Персидско-американско-испанско-русский шах, продолжая ласкать слух своей Шехерезады, медленно сдвинул в сторону одеяло, которым она была накрыта, втайне опасаясь, как бы она вновь не оказала сопротивление, ссылаясь на то, что ей холодно, например. \"Вот это попочка!\" – чуть не вырвалось у него, когда обнажился великолепный точёный зад Клавы. \"И она, дура, ещё комплексует демонстрировать такое богатство!\"
– Клавочка, хочешь, я сделаю тебе массаж? – спросил он, чувствуя, как Клавина популька притягивает его, словно удав кролика.
– Хочу, – проронила она и сладко потянулась.
Господи, до чего же грациозно, несмотря на свои габариты, она потянулась! Аполлон сглотнул слюну.
– Ты не будешь против, если я сяду верхом тебе на ноги? – решил подстраховаться на всякий случай от непредвиденных осложнений он.
– Садись, – благодушно разрешила она.
Он чуть ли не вскочил на неё верхом чуть пониже попки и, разминая ей спину, не отрывал взгляда от этого чуда природы. Его просто распирала радость от ощущения того, что всё это великолепие сейчас принадлежит ему, только ему одному. \"Неужели это всё моё?\" – пришло на ум слышанное где-то выражение.
Клава легонько постанывала от его ловких манипуляций на её спине и блаженно улыбалась. Кажется, приближался момент развязки. Или, вернее, завязки. У собак это, кажется, называется ещё проще – вязка. Головка \"головастика\" уже упиралась в пупок хозяина, а сам \"головастик\" аж дрожал от нетерпения оказаться в перекрестье ягодиц и ляжек молодой цветущей женщины.
– Теперь немножко попу помассирую, – утвердительно предложил Аполлон.
Клава молчала и продолжала счастливо улыбаться. Он помял её ягодицы, которые под его умелыми руками вскоре покрылись румянцем, точь-в-точь, как на щеках. С каждым движением раздвигая румяные половинки всё шире и шире, Аполлон не спеша готовился взойти на вершину любви. \"Что ни говори, а самое приятное – это ожидание приятного\". Он одновременно и жаждал этого момента, и всё оттягивал его наступление. Он уже настолько широко раздвигал упругие округлости, что видно было, как в момент наибольшего раскрытия набухает маленькая тёмная завязь сфинктера в светлом опушении, а пониже её слегка выворачивается крупный розовый бутон, из которого обильно сочится на виднеющиеся внизу кудряшки прозрачная слизистая роса. Эта умопомрачительная картина во всей её природной первозданности вызвала в массажисте такое вожделение, такой прилив нежности, которые обычно сопровождались у него непроизвольным чиханием. Так случилось и на этот раз. В носу у него душещипательно защекотало, сладостно защемило во всём теле, он закинул голову, пару раз конвульсивно хватанул ртом воздух и, ну что тут поделаешь?, так чихнул, что содрогнулась вся их двуединая с Клавой композиция. \"Тройные\" пробки пулями вылетели у него из носа и врезались в Клавину щеку.
– Что это? – недоумённо спросила она, приоткрывая глаза от такого дуплета.
Опасаясь, что момент может быть упущен, многонациональный султан торопливым движением широко раздвинул её промежность и уже коснулся изнывающей головкой члена лепестков бутона, собираясь сделать решающий толчок. Самая маковка уже красиво вписалась во влажный розовый овал, но тут Шехерезада вдруг испуганно вздрогнула, встрепенулась и издала возмущённый крик:
– Ты что выдумываешь?! Что я тебе, собака?!
От мощнейшего толчка стоявшего у пизды Шехерезады на шухере зада незадачливый калиф, подлетев на полметра, сделал в воздухе пол-оборота вокруг своей оси и шлёпнулся своим голым задом прямо в торт, раскидывая во все стороны чашки, ложечки и блюдца. Стул опрокинулся на спинку, взметнулись вверх волосатые ноги, и слышно было, как падишах треснулся головой о нижнюю, деревянную, часть серванта. Створки верхней, стеклянной, части распахнулись от мощного удара, и на голову и плечи оглушённому хану с грохотом и звоном посыпались блюда, тарелки, блюдца, чашки и бокалы. Прикрыв голову руками и уже смутно соображая, что происходит, обалдевший паша почувствовал, как в довершение ко всему что-то тяжёлое и твёрдое стукнуло его по пальцам и по темечку, скатилось на грудь, и на тело обильно потекло благовоние с резким запахом \"Тройного одеколона\". В уплывающем сознании эмира назойливо пульсировало каким-то козлом отпущения:: \"Чёртов запах! Чёртова вонь!\"
Откуда ему было знать, что запах этот – совсем не чёрта, и не дьявола, а обыкновенных свиней, аромат самой обыкновенной свинофермы, который пропитал бедную Клаву насквозь? И не виной Клавы было то, что она любила до самозабвения свою работу и своих поросят, и носилась с ними, как с малыми детьми, а, как оказалось, бедой.
Нет смысла описывать то, как насмерть перепуганная Клава ахала над Аполлоном и приводила его в чувство, как, оправдываясь, объясняла, что сзади ебут только кобели сук, как потом они вдвоём очищали его задницу от торта, как в груде черепков выискивали непобитые остатки сервиза… Всё это читатель может легко дорисовать своим собственным воображением. Остаётся только добавить, что \"вязки\" в тот вечер так и не получилось. Да и о какой \"вязке\" могла идти речь, когда у несостоявшегося раджи на темечке вскочила огромная шишка, средний палец на левой руке выгнулся в противоположную положенной сторону, а сам он весь оказался выкупанным в двухстах граммах первосортного \"Тройного одеколона\"? А в иных ситуациях такие дозы самой лучшей, даже хвалёной французской, парфюмерии, кажутся не утончённым ароматом, а вонью почище свинарниковской.
Глава XVIII
Ещё одно интервью, или Попытка изнасилования
В воскресенье рано утром, когда ещё не выгоняли на пастбище коров, побитый как собака, разбитый как шведы под Полтавой и благоухающий как само июньское утро Аполлон загнал в заводские ворота свой спиртовоз и отправился домой зализывать полученные так нежданно-негаданно душевные и физические раны.
Проснулся он уже после полудня слегка посвежевший и по-прежнему благоухающий \"Тройным\". Нестерпимо болел палец на левой руке, который Клава, вроде бы, поставила на место и забинтовала, смазав на всякий случай зелёнкой.
\"Схожу к Бобрихе, – решил Аполлон, – пусть посмотрит\".
Бобриха ощупала толстый и зелёный палец, который больше был похож на огурец, чем на конечность передней конечности, со всех сторон, потом покрутила его во все стороны, отчего бедный Аполлон чуть не потерял сознание, пожевала и изрекла:
– Зря вы его зелёнкой намазали – не видно натурального цвета, что затрудняет постановку диагноза… Похоже, перелом средней фаланги. Завтра поедете в Сенск, в больницу, сделаете рентген. Я дам направление… И где это вас угораздило? – спросила она, приложив к \"огурцу\" валявшуюся на подоконнике половинку деревянной бельевой прищепки и накладывая бинт.
– Угораздило… – уклончиво протянул Аполлон.
Пока она писала направление, Аполлон размышлял о том, что, оказывается, не зря он вчера ночью кушал яичную скорлупу в торте.
– А чего это вы, молодой человек, так наодеколонились? Никак завлечь меня хотите? – неожиданно, как бы кокетливо улыбнулась Бобриха, протягивая пациенту направление.
– А что? Вы ещё хоть куда, – через силу улыбнулся Аполлон жующей фельдшерице, а сам подумал: \"Ещё тебя только, старая перечница, не хватало мне для полного счастья\".
Когда Аполлон подходил к соей кадепе, заметил, что от проходной ему навстречу направляется какая-то дама, явно по подсказке стоявшего на крыльце Атавизьмы.
– Вы Аполлон ИванСв? – с милой улыбкой, несколько низковатым голосом, не вязавшимся с довольно приятной внешностью, спросила дама, скользнув взглядом по внушительному марлевому свёртку на левой руке Аполлона.
Аполлон окинул её изучающим взглядом. На вид дамочке было лет тридцать пять, невысокого роста, тёмные распущенные волосы, густой макияж, сочно накрашенные губы, одета явно по-городскому, но просто: незатейливые босоножки, длинная тёмная юбка, просторный светлый лёгкий свитер, под которым угадывались солидные груди, сумочка на плече…
– ИвАнов, – поправил, наконец, Аполлон.
– Простите, ИвАнов, – охотно согласилась дама, – просто мне вас представили как ИванСва.
Аполлон заметил, как у дамы чувственно раздуваются ноздри, втягивая исходящий от него аромат. \"А она – ничего, – подумал он, – довольно сексуальна\".
– Моя фамилия Сидорова. Александра Егоровна Сидорова. Собственный корреспондент журнала \"Пищевая промышленность\", – представилась дама.
– И зачем это я понадобился пищевой промышленности? – сострил Аполлон, улыбаясь.
– Как, вы ещё спрашиваете? А это что?
Она вытащила из сумочки \"Зарю коммунизма\", развернула и указала не в меру наманикюренным ногтем на один из заголовков. Аполлон узнал уже знакомого ему \"Наследника Александра Матросова\". Он вспомнил Вишневского, и ему стало не очень хорошо.
– Я уже давал интервью, – сухо сказал он, нахмурившись.
– Возможно. Но не в \"Пищевую промышленность\", – резонно заметила Сидорова. – И, вообще, как-то нехорошо получается, мы – центральный отраслевой журнал, узнаём в последнюю очередь, что в нашей индустрии работают такие герои… – она кивнула на его забинтованный палец.
\"Ну, началось, – с грустью и раздражением подумал Аполлон. – Не отвяжется, ведь… Если у неё такой же темперамент, как у Вишневского, лучше разговаривать с ней подальше от заводских ворот\".
– Хорошо, идёмте, – он указал на дверь своей кадепы, пропуская корреспондентку вперёд.
Пока корреспондентка осматривала обстановку – собственно, чего там осматривать-то, – Аполлон наполнил водой и включил электрочайник.
– Как скромно, оказывается, живут герои, – не то сочувственно, не то восхищённо – всё равно фальшиво, произнесла Александра Егоровна, садясь, наконец, на предложенный ей стул.
– В тесноте, да не в обиде, – блеснул Аполлон своими познаниями в русском фольклоре. После бурно проведенной ночи у него не было особого настроения на любезности даже со столь приятной собеседницей.
– Да-да, конечно, – улыбнулась корреспондентка.
– Ну, что вас интересует, Александра Егоровна? – спросил он, в упор глядя на Сидорову.
Памятуя о своей, чуть не закончившейся трагически, встрече с Вишневским, на этот раз он решил взять нить разговора в свои руки, ни на какие провокации не поддаваться, никакие просьбы не выполнять, и, вообще, сидеть как вкопанному и быть начеку.
– Скажите, пожалуйста, Аполлон…
– Можно просто Аполлон, – упредил её Аполлон, – не Бельведерский, не \"Союз – Аполлон\", а просто Аполлон.
Сидорова улыбнулась.
– Скажите, Аполлон, вы ведь недавно работаете на заводе?.. Я приехала вчера утром, но вас не застала – вы уже уехали на станцию. Я разговаривала со многими людьми. Вас, оказывается, все уже знают. Как вам удалось так быстро завоевать расположение товарищей, да и, вообще, всех односельчан?
– Особых усилий я не прилагал. Как-то всё само собой…
– Может быть, вы расскажете, как всё произошло… Вообще-то, я уже слышала эту историю. Но мне хотелось бы услышать её от самого героя.
\"Хм, представляю, чего тебе наговорили\".
– Вот что, Александра Егоровна…
– Можно просто Саша.
\"Ишь ты. Просто Саша. O\'K!\"
– Вот что, Сашенька, есть в \"Заре коммунизма\" спецкор по фамилии Вишневский. Вы, случайно, не знакомы?
– Нет.
– Так вот. Он знает обо мне больше, чем я сам. Я думаю, может быть, вам лучше договориться с ним?
– Ну что вы! Вы меня просто оскорбляете. Да вы не беспокойтесь, Аполлон, я вас долго не задержу.
– Тогда учтите, что могут быть, мягко говоря, разночтения в том, что я вам сейчас скажу, и что будет написано в статье Вишневского.
– Ну, я полагаю, это не так уж страшно. Как-нибудь разберёмся.
Аполлон не стал больше тянуть резину, и за чаем с остатками \"дубового\" – пусть знает, что едят герои – \"Красного мака\" поведал, как всё было, то есть, что ударился головой в тумане о какую-то балку и больше ничего не помнит. Во всяком случае, никакого флагмана пищевой промышленности он не собирался спасать. Но корреспондентка оказалась настырной, не отступала и продолжала задавать всякие наводящие вопросы, которые настроили Аполлона весьма недружелюбно по отношению к ней. Впрочем, этот настрой он держал в себе и не подавал виду. В конце концов, они сошлись на взаимоприемлемом варианте, который кратко можно выразить следующей расхожей фразой: \"Так на моём месте поступил бы каждый\". Биографию же свою Аполлон сообщать наотрез отказался, сказав только, что приехал из Закидонска.
Когда разговор подходил к концу, раздался робкий стук в дверь.
Аполлон впустил стучавшего. Это оказался Петя, как всегда, при полном параде. В руках у него был какой-то серый свёрток, а сам Петя был явно чем-то озабочен. Увидев корреспондентку, Петя расплылся в своей привычной простоватой улыбке.
– И-най и-най, – сказал он, обращаясь к Сидоровой, не переставая при этом цвести, как майская роза.
Сидорова непонимающе смотрела на него, завороженная внушительной коллекцией значков и медалей на его груди.
– Он говорит: \"Добрый день\", – пояснил Аполлон.
– А-а-а, – Александра Егоровна приветливо заулыбалась Пете, – добрый день.
– Познакомьтесь, это Петя. Он лучший мойщик… я думаю, во всей отрасли, и как раз был на смене в ту ночь вместе со мной. Вам просто повезло. Я думаю, ему есть, что вам рассказать, – решил Аполлон поиздеваться над своей – фактически – коллегой. \"Вот комедия будет!\"
Александра Егоровна обрадовалась новому собеседнику, и рассматривала его с заинтересованным видом. Не было сомнений, что и сама корреспондентка приглянулась Пете. Он не отрывал от неё жадных глаз. Раз попробовав женщину, да ещё какую!, он воспылал неуёмной страстью ко всему женскому полу. Казалось, он позабыл, зачем пришёл.
– Петя, ты по делу пришёл? – вывел его из сладкого оцепенения Аполлон.
– И-най и-тай, – утвердительно закивал головой Петя, и начал разворачивать свёрток.
Свёрток оказался обыкновенным рабочим халатом, точь-в-точь таким самым, какой висел у Аполлона на вешалке – придя из больницы, герой как повесил его, так всё забывал занести сдать Михаилу Ивановичу.
Развернув халат, Петя сунул в его карман руку и извлёк оттуда металлическую продолговатую плоскую штучку с квадратным отверстием посередине. Аполлон сразу узнал этот предмет: это была ручка от вентиля подачи пара, которой он пользовался на смене. Но как она оказалась в кармане Петиного халата?
Петя, видя недоумение на лице Аполлона, принялся объяснять эту метаморфозу, достав из кармана своего кителя какую-то маленькую гаечку, усиленно при этом жестикулируя и показывая на Аполлонов халат, висевший у двери. Аполлон подошёл к халату, сунул руку в карман и извлёк на свет божий… коста-риканскую пятиколоновую монету, к гербу которой был припаян шляпкой маленький болтик. При виде этого блестящего никелевого кругляшка Аполлон вылупился на него с выражением крайнего недоумения, а Петя пришёл в неописуемый восторг.
– И-най, и-най и-тай, – радостно-возбуждённо повторял он, забрав у Аполлона монету и прикрепляя её с помощью гаечки себе на грудь.
Закончив привинчивать к кителю новоиспечённый \"орден отличника\", Петя выпятил грудь и с гордостью посмотрел на корреспондентку.
– Как твой… орден оказался в моём халате, Петя?
Этот вопрос вырвался у изумлённого Аполлона непроизвольно. Подспудно он чувствовал, что знает ответ на этот вопрос. Просто вопрос этот свалился, как снег на голову. Но Петя уже был рад стараться растолковать непонятливому товарищу, как всё это случилось. Как профессиональный мим, приговаривая, правда, \"и-най, и-тай\", красноречивыми, недвусмысленными жестами он разыграл целый спектакль, выступая одновременно в нескольких ролях. Вот он открывает импровизированную дверь, делает удивлённый вид. Потом, указав на Аполлона, садится на стул и раскорячивает ноги. Указав с радостной улыбкой на корреспондентку, подносит свёрнутую в трубку руку ко рту и, выразительно причмокивая, делает сосательные движения. Вот встаёт и, приняв бравый вид, по очереди указав на Сидорову и на себя, делает весьма выразительные и сексуальные толчки тазом вперёд-назад…
Аполлон, до этого как завороженный следивший за этим действом вместе с раскрывшей рот корреспонденткой, пришёл, наконец, в себя и заорал:
– Всё, всё, Петя! Я всё понял. Хватит, хватит!
Петя прекратил вихляться, радостно улыбаясь.
Аполлон, действительно, всё вспомнил. Выходя из бани в ту злополучную ночь, оставляя Петю ублажать Катю, он по ошибке и временному слабоумию надел не свой халат, а, как теперь выяснилось, Петин. Да это и не мудрено было сделать – у большинства работников на заводе были универсальные, одного, как шутили, пятьдесят последнего размера, халаты.
Он посмотрел на корреспондентку, пытаясь определить, поняла ли она что-либо из Петиного представления. Сидорова, конечно, человек посторонний, она только и знает, что о подвиге. А вот будь на её месте здесь и сейчас Зинка, та бы поняла, что всю кашу, в общем-то, сам герой и заварил. У Аполлона даже мурашки по коже побежали от такой мысли – уж Зинка бы его прославила…
Корреспондентка растерянно улыбалась. Аполлон не заметил в этом растерянном выражении лица слегка нахмуренных бровей – верного признака напряжённой работы мысли.
– Ну, так вы возьмите у Пети интервью, Александра Егоровна, – незаметно для самого себя снова перешёл на официальный тон Аполлон. – А я тем временем сбегаю на завод, халат и ручку отнесу, а то опять забуду, – поспешил он сменить тему разговора.
– Да-да, конечно, – радостно встрепенулась корреспондентка.
– Чаю ещё с Петей выпейте… Садись, Петя… Ты никуда не спешишь?
– И-най и-тай и-най, – ответил Петя, усаживаясь за стол.
– Ну вот и прекрасно. Поухаживай за дамой.
Аполлон включил чайник, взял принесенный Петей халат, ручку, и вышел.
На обратном пути он задержался на проходной у Атавизьмы. Тот предложил выпить с ним чаю с бубликами. Аполлон не стал отказываться. Он не спешил прервать \"интервью\" Саши с Петей. Что Петя превратит интервью в интервенцию он уже не сомневался, и даже как-то злорадствовал по этому поводу. Надо же было получить какую-то компенсацию за учинённые Вишневским мучения. Все они, корреспонденты эти, одним миром мазаны. У Аполлона даже как-то вылетело из головы, что он и сам относился к этому зловредному племени.
– Ну что, дал ей енту интерью? – спросил Атавизьма, с шумом отхлебнув крепкий чай из гранёного стакана.
– Дал. Теперь Петя даёт, – ответил Аполлон, разгрызая бублик.
– Ха-ха-ха. Он ей даст. Он таперича на всех баб кЗдается, как выпимший кобель. Как Катерину Вторую попробовал, так петух-петухом ходит, атавизьма на теле социализьма!
– Какую Екатерину вторую? – не понял Аполлон.
Атавизьма нащупал бубликом в глубине своего рта последние зубы, хрумкнул, и ответствовал вперемешку с жеванием, почти как Бобриха:
– Как енто какую? Катьку Тенькову. Её Бочонок так прозвал. Он же ж у нас вумный. Говорит, царица такая была… Блудливая точь-в-точь как Тенькова.
Аполлон промолчал. Ему было обидно за Катю, но вымещать свою обиду на хромом старике… А потом, Екатерина Великая это, всё же, не какая-нибудь старуха Изергиль. Ну, вот, если б его самого, к примеру, Джорджем Вашингтоном обозвали, или Авраамом Линкольном, чего ж тут обидного?
– Расфуфырилась как! Как яйцо на Паску. Тьфу! – презрительно сплюнул Атавизьма.
– Кто? – рассеянно спросил Аполлон, за своими мыслями не совсем вникнув в ход мыслей старого деда Семёна.
– Как енто хто? Корреспондентка ента, атавизьма на теле социализьма, – заключил старик, не подозревая даже, какая злокачественная \"атавизьма\" красуется на конкретном месте буйно цветущего тела, а именно, на стуле прямо напротив него. – Давай ещё по стаканчику, Мериканец, – предложил он, разгладив усы.
После второго стакана чая Аполлон решил, что пора.
Войдя в коридор, он услышал за внутренней дверью шум борьбы, напряжённое пыхтение, сопение, приглушённые сдавленные крики. \"Как в пещере циклопа\", – вспомнил он рассказанный недавно Васей анекдот. Речь в анекдоте шла о международном конкурсе на алкогольную выносливость. Задача перед участниками этого своеобразного триатлона стояла почище классической триатлоновской: нужно было выпить бочку вина, затем выколоть единственный глаз циклопу, а вслед за тем – изнасиловать японку-каратистку. Выступавший первым англичанин был уже готов, не осилив и половины бочки. Француз вырубился, когда в бочке ещё оставалось пару вёдер. Американец опустошил-таки бочку, но свалился, не дойдя двух шагов до пещеры циклопа. Русский выпил всю бочку, вполз на карачках в пещеру, и через несколько минут оттуда вылетели его свежеобглоданные косточки. Последним выступал грузин. Он осушил бочку, вошёл в пещеру к циклопу. И вскоре оттуда донеслись как раз все те звуки, которые Аполлон услышал, стоя у двери своих апартаментов. Через некоторое время из пещеры, пошатываясь, вышел грузин: \"Ну, где эта каратистка, которой глаз нужно выколоть?\"
Аполлон ещё некоторое время поколебался, стоя у двери – не рано ли входить? Можно, ведь, вспугнуть в самый ответственный момент… Но, сделав справедливое заключение, что корреспонденты народ, ведь, такой – могут бедного Петю и посадить, решительно открыл дверь.
В кухне пред очи Аполлона предстал настоящий погром: всё, что раньше находилось на столе – чайник, стаканы, \"красные маковины\", было разбросано по полу. Там же, на полу, в грязной луже с заваркой валялись сумочка, пышные волосы Сидоровой и, неизвестно откуда появившийся, небольшой резиновый мячик.
Звуки борьбы доносились из спальни.
Аполлон заглянул в проём.
Корреспондентка с задранной на голову юбкой стояла раком, упершись локтями в кровать. Петя прочно удерживал её в этом положении, прижав её стриженый затылок одной рукой к подушке. Александра Егоровна конвульсивно дёргалась, пытаясь освободиться, но борющиеся относились к разным весовым категориям, и их силы были явно не равны.
Петя слегка отстранился, свободной рукой остервенело дёргая свой ремень, в попытках расстегнуть его. Разгорячённый насильник был просто разъярён. Продолжая одной рукой вдавливать в подушку голову сдавленно хрипящей Сидоровой, второй он, наконец, спустил свои штаны вместе с трусами. Проделывая этот стриптиз, Петя, на зависть профессионалам этого искусства, весьма изящно вихлял своим упитанным задом, и расположившиеся там кочегары с энтузиазмом, но довольно беспорядочно шуровали лопатам в расщелине между Петиных ягодиц. Петин могучий член упёрся головкой в плотно сжатые, худые и обильно поросшие волосами ляжки корреспондентки.
Теперь Петя пытался стащить трусы уже с неё. При этом он приказным тоном выкрикивал:
– И-най! И-най!
\" Снимай! Снимай!\" – по инерции перевёл Аполлон.
– И-най, и-най?! И-тай!
\"Чего ты, дура, ломаешься, целку из себя строишь?! Я же первый парень на деревне!\"
Тут вдруг откуда-то из-под груди Александры Егоровны выпрыгнул второй мячик, точь-в-точь как тот, который валялся на кухне.
\"Что за чертовщина?\" – недоумевал Аполлон, следя с отвисшей челюстью за происходящим.
В это время Пете, наконец, удалось спустить с корреспондентки трусы, в которых уже успел запутаться его собственный член. Выпутывая его, Петя, видимо, ослабил хватку, и Сидорова энергично задёргала такой же волосатой и худой, как и ляжки, задницей. При этом ноги её раздвинулись, и, вконец сбитый с толку, Аполлон узрел в этом пространстве свисавшую прямо под ягодицами увесистую мошонку. \"Боллс!\" Он ещё некоторое время как завороженный смотрел на это уникальное природное явление, пока оно не скрылось за освободившимся, наконец, из пут громадным Петиным членом. И только тут Аполлон вышел из оцепенения.
– Стой, Петя! – истошно заорал он, как будто бы Петя собирался вонзить своё монументальное орудие не в задницу Сидоровой, а в его собственную. – Стой, Петя! Это ж мужик!
Петя, услышав откуда-то со стороны внезапный пронзительный крик, вздрогнул, испуганно повернул голову.
– Ты посмотри, Петя, это ж мужик! – уже более спокойно прокричал Аполлон, указывая на волосатую промежность Сидоровой-Сидорова.