Тихо и скромно ходил, держась у стенки, страшный человек.

Журналист, спрятавшись за колонной, следил за ним. Потом подошел, взглянул робко и почтительно на Занзивеева и прошептал:

— Пропустите законы о печати.

— Вы мне нравитесь, — подумав, сказал Занзивеев. — У вас нос симпатичный. Хорошо, пропущу!

Кавказская история

В тифлисский полицейской участок пришла какая-то армянка и, разливаясь в три ручья, сообщила:

— Моего мужа украли! Пристав удивился.

— Как украли? Что ты врешь! Будто это самовар какой, или сапоги… Кто украл?

— Разбойники. Пришли к нам и взяли его.

— Да что же они его, в узел, что ли, завязали?

— Зачем в узел? Просто взяли и увели в горы.

— Странно… Ну, для чего он им нужен? Будь он еще съедобный…

— Они выкуп хотят. Тысячу рублей за мужа требуют!

— А ты не давай! — посоветовал, после долгого раздумья, пристав.

— Да как же не дать, ежели мне без мужа ни как невозможно. Или пусть полиция мне его отыщет, или выкуп платить надо.

— Отыскать… Это легко сказать — отыщите! Ты говоришь — в горы его увели?

— В горы.

— Ну, вот видишь! Как же его найти… Гор много есть: Кавказские, Уральские, Карпатские, Монбланы разные… Нешто так сразу найдешь…

Армянка повалилась в ноги.

— Найдите, ваше благородие!

На другой день в участок пришли три женщины и двое мужчин.

— Что нужно?

— Г. пристав! Ради Бога! Разбойники нынешней ночью увели наших мужей!

Пристав заинтересовался.

— Да как же они их увели? Неужели, так привязали веревкой за ноги и утащили?

— Мы уже не знаем как… Только знаем, что увели в горы. Вы уже отыщите их, г. пристав!

— Легко ли сказать: отыщите! Гор, братцы, много есть — Кордильеры, Тибетская возвышенность, Уральские… Впрочем, сделаю, что могу.

Вечером пристав снарядился в экспедицию: взял сто стражников, пушку и пошел по направлению к горам. Подошел к первой горе, потрогал ее рукой, почесался:

— Здоровая, шельма!

В голове у него мелькали грандиозные планы: срыть все горы, чтобы некуда было уводить горожан… Или расклеить везде обязательное постановление, воспрещающее увоз в горы, под угрозой штрафа в 500 рублей, с заменой в случае несостоятельности…

Но, по зрелом размышлении, у пристава явилась третья идея, наиболее удобоисполнимая и не менее радикальная: он вернулся в город, произвел обыск у одной заподозренной сельской учительницы и выслал двух евреев — музыкантов:

— Посмотрим, осмелится ли кто теперь уводить мирных граждан в горы?

К его удивлению, на другой день пришло известие, что разбойники увели в горы полтораста граждан, а еще через день — пятьсот.

Пристав сделал последнюю отчаянную попытку: выслал аптекарского ученика и оштрафовал трех гимназистов за ношение оружия.

К концу недели было уведено около шести тысяч! Убыль граждан росла с головокружительной быстротой. Разъезжая со стражниками по безлюдным улицам, пристав втайне уже жалел, что выслал музыкантов и аптекарского ученика:

— Все таки народонаселения было бы больше.

Наконец — это было в ясный солнечный день — город опустел окончательно. Разбойники уже не показывались в городе, запропастившись в своих горах, и только самые неугомонные из них еще изредка наезжали на безлюдный город, уводили те жалкие крохи, которые накапливались из приезжего элемента — и опять пропадали.

Пристав делал все, что мог: расклеил обязательные постановления о вреде увоза в горы и запретил въезд в город труппе акробатов, среди которых было двое под фамилией Юделевичей.

Однажды, когда он, печальный, брел по вымершей улице — на него налетели несколько джигитов и — пристав впервые узнал всю простоту их приемов, лишенных завязывания в узел и привязывания веревкой за ногу.

Узнал также пристав адрес тех гор, которые служили джигитам местом для заселения уведенными гражданами и увидел он, в глухой котловине целый город, шумный, многолюдный, пополненный теми тысячами народа, которых в свое время лишился Тифлис.

— Да это тот же Тифлис! — воскликнул удивленный и обрадованный пристав.

Поселился.

Назвал город Тифлисом и построил себе участок.

И пока не было на этом месте полиции — не считалось оно городом.

А как появился участок — тут все и увидели, что это такой же город…

Когда же джигиты узнали, что в «Новом Тифлисе» завелась полиция, то сейчас же стали увозить граждан, но уже не в горы, а из гор в долину на место прежнего Тифлиса.

Чем эта история кончится — неизвестно.

Новые правила

Я спросил:

— Все в сборе?

— Все.

— Бабушку и тетю захватили?

— Ну, как же.

— Попугай тут?

— Тут.

— Бедного Мишу не потеряли?

— Бедный Миша тут. Миша, не жуй галстук! Это нехорошо.

— Стол и гардины захватили?

— Сзади носильщики тащат.

— Прекрасно. Эй, извозчики! На телеграф. Мы поехали.

На телеграф вошли гуськом, как индейцы ходят по тропинке войны: впереди я — предводитель — с телеграммой в руке; за мной тетя, бабушка, гимназист Котя, горничная с попугаем, Бедный Миша, и в арьергарде носильщики со столом и гардинами.

Я скомандовал:

— Смирррно! Паспорта наголо!

Все остановились и по команде обнажили паспорта.

— Миша! Выплюнь спичку.

Я подошел к окошку и поклонился телеграфной барышне.

— Имею честь кланяться. Телеграмма!

И подал телеграмму. В ней было написано:

«Ялта набережная дом Мамас-оглы Евгении Брыкиной соскучились возвращайся переехали на зиму город у тети Ани горе Миша впал тихий идиотизм твой попугай прихварывает думаю тебе комнату поставить красный письменный стол гардины моль съела бабушка тетя кланяются пиши целую пудик».

Барышня внимательно прочла телеграмму, вернула ее и сказала:

— Не могу принять. Вы ведь знаете, что по новому циркуляру мы не имеем права принимать телеграмм шифрованных и заключающих в себе тайный смысл.

— Тут смысл явный, — твердо заявил я. — Что вам кажется тайным?

— Что? Гм!.. Вот, например, набережная. В Ялте, насколько я знаю, нет никакой набережной…

— Константин! — скомандовал я. — Карту Ялты наголо!

Котя обнажил карту города Ялты и взмахнул ею.

— Я захватил на всякий случай карту. Извольте видеть — набережная есть.

— Кто такая Евгения Брыкина?

— Моя жена. Вот-с брачное свидетельство, вот копия выписки из приходских книг, кото…

— Ладно. Мне только подозрительно: зачем вы просите ее возвращаться на зиму в Петербург? Может, вы с ней бомбы собираетесь делать.

— Нет, бомб не делаем.

— Так зачем же она вам?

— Да так. Все-таки, знаете, жена.

— Все это, согласитесь сами, чрезвычайно подозрительно, — вздохнула барышня. — Э, э! Послушайте! Ну, как вам не стыдно?!

— Что такое? В чем дело?!

— Да?! Вы будто не знаете? Младенец невинный! Вы можете в душе быть несогласным с последним распоряжением по почтово-телеграфному ведомству об отказе в приеме телеграмм, имеющих тайный смысл, но зачем же над этим распоряжением глумиться?

— Я глумился? Да когда же я глумился?

— А это… Что такое тут написано: «У тети Ани горе Миша впал тихий идиотизм»…

Я понимаю, что вы хотели этим сказать… Знаю, на кого вы намекаете…

— Помилуйте! Я вам докажу! Миша!

Бедный Миша приблизился.

— Миша! Выплюнь окурок. Нельзя есть табак. Фи! Вот видите: Миша. Он впал в тихий идиотизм. Об этом я и сообщаю жене.

— Гм! Чрезвычайно подозрительно. Лицо у него, кажется, умное.

— Бутылда калабалда, — подтвердил Миша.

— Что это он?

— Это он говорит «бутылка молока».

— Ну, допустим. А что это за условная фраза: «попугай прихварывает»?

— Даша! Попугая! Вот этот попугай. Он, видите ли, прихварывает.

— Дурак! — сказал попугай.

— Послушайте! Это вы его научили, — возмутилась барышня. — Если вам не нравится новое распоряжение, то…

— Это он меня, — успокоил я ее. — Ей Богу, он болен.

— А вот тут у вас сказано «красный письменный стол поставлю комнату». Это, может, о революции тут.

— Позвольте, кто же революцию ставит в комнату? Я прочел в глазах барышни сомнение.

— А вдруг… комната… иносказательно.

— Носильщики! Давайте стол! Вот, позвольте вам представить: стол. О нем и говорится. Видите — красный.

— Так, так. А, может быть, вы согласитесь вычеркнуть «гардины моль съела».

— Почему?

— Я думаю, что истинный смысл этого такой: «полиция арестовала тайную типографию».

— Да вот же я и гардины захватил. Видите, моль съела.

— А, может, вы для отвода глаз устроили… что моль съела…

— Да что ж я, каждую моль ловил да научал «съешь, моль, эту гардину!» Что вы, барышня… Зачем мне вас обманывать.

— Да… «Зачем, зачем»… Это еще какие такие бабушка, тетя?

— Вот эти. У них все в порядке. Это вот Мишина мама.

— Мама? Вы говорите — мама? А почему она на него не похожа?

— Помилуйте — как же можно. Человек впал в тихий идиотизм — какое же может быть сходство?

— Чрез-вы-чай-но подозрительно, — раздумчиво повторила барышня. — Послушайте! Непонятных слов нельзя писать.

— А где они?

— Он со мной не советовался. В номере, я думаю, где же еще? Не на лестнице же мочилово устраивать? Тем более ваши всегда в ресторан ужинать ходят.

— А вот. Слово: «пиши».

— Не пиши, а пиши. Ударение на последнем слоге.

Я попытался представить себя на месте Фунта. Он далеко не глупый человек… Кличка прилипла к нему, когда он был одним из самых удачливых в городе фарцовщиков. Потом, как я слышал, в одночасье все переменилось, он угодил за решетку, попавшись на незаконном ношении оружия. Говорили, что в лучшие свои времена он приобрел какой-то «навороченный» западногерманский ствол, хранил его в тайнике, а когда совсем приперло с деньгами, понес его продавать и влип. Освободившись, он снова сел. Теперь уже за хулиганство…

— Вы что-то путаете. Почему же вы писали «пиши целую пудик». Это безграмотно. Надо сказать: «пиши целый пудик».

Я задумался и не заметил, как Таня, аккуратно поставив фужер на пол, уснула на кровати.

— Что же это за смысл будет?

Я вспомнил письмо отца. Если добраться до Петербурга и найти некоего Сан Саныча, он поможет…

— Ну… смысл тот, чтобы она вам побольше писала. Целый пудик. А не целую.

Я почувствовал возбуждение. Похоже, вот он, выход! Какие бы длинные руки у «Оцепления» ни были, достать меня там им будет сложновато. Тем более если удастся сорвать солидный куш. Правда, тогда и у них будет лишний повод не забывать обо мне.

— Да у меня — не целую, а целую. Понимаете: от слова поцелуй. Ударение на предпоследнем слоге.

Захватив их деньги, я рассчитаюсь за все свои неприятности, отомщу за смерть Лики.

— Все это чрез-вы-чай-но подозрительно. То там у вас ударение, то тут. Потом, почему у вас телеграмма без подписи?

* * *

— Как без подписи? «Пудик». Это жена меня так зовет. Мое имя Пуд.

Я проснулся, когда за окном начало светлеть. Таня спала на кровати, повернувшись на бок и положив руки под голову. Лицо ее было изможденным. Мне было ее искренне жалко, но я не мог позволить себе эту жалость.

— Повернитесь, — сказала барышня. Я повернулся.

Я встал с кресла и потянулся. Душевых кабин не было даже в самых дорогих номерах «Правобережной», и я умылся тонкой струей прохладной воды, вытекавшей из ободранного крана в углу комнаты.

— Это не вы!

Как ни странно, я чувствовал себя отдохнувшим и бодрым. Я опять сел в кресло, закурил и задумался, глядя на спящую проститутку.

— Почему?..

Она почувствовала мой взгляд или по какой-то иной причине резко приподнялась на локтях, испуганно глядя вокруг мутными глазами. Я постарался улыбнуться как можно дружелюбнее, но Татьяна продолжала смотреть настороженно.

— В вас больше.

— Привет, — неуверенно сказала она и почесала колено. — А чего ты там?

— Ну, так что же!

— Вы не то лицо, за которое вы себя выдаете… Телеграмма не может быть принята. Ха-ха… Хороший пуд!

— А где мне быть?

Я побледнел: столько хлопот, столько расходов — и все это рушится из-за пустяка…

— Странно. — Она опустила ноги на пол, села, посмотрела на бутылку шампанского и, налив себе приличную дозу, махом выпила.

Но тут меня озарила мысль:

Немного посидев, упираясь руками в кровать и слегка покачиваясь, она поправила волосы и встала.

— Сударыня! — сказал я. — Честное слово, я то лицо, за которое себя выдаю. Но дело, видите-ли в том, что, как известно, имена даются в раннем детстве. И вот, клянусь сам, когда меня так назвали — во мне был ровно пуд. Я и сохранил без изменения это имя, памятуя, что по основным законам Российской Империи, внешние изменения в физическом организме индивидуума не могут отражаться на таком постоянном институте, как принадлежащее человеку имя.

Ей очень хотелось выпить еще, но она сдерживалась. Обхватив себя за плечи, она, ежась, прошлась по комнате, и я заметил, что ее трясет. Она взяла из моей пачки сигарету и долго не могла прикурить. Потом села обратно на кровать, низко опустив голову. Дымящийся кончик сигареты в ее руках выписывал восьмерки.

— Например, Пипин Короткий, — подсказал Котя.

— Я все помню, — неожиданно сказала она, вскидывая голову и отбрасывая волосы назад. — Все, о чем мы говорили. Все.

— Ну, ладно, — с сомнением сказала барышня, кивая головой. — Телеграмму я приму. Но, все-таки, все это чрез-вы-чай-но подозрительно.

— Ну и прекрасно, — я пожал плечами.

Я обернулся к своему отряду и скомандовал:

— Ты обещал мне заплатить.

— Вольно! Оправсь! Паспорта отставить!

— За что? У нас ничего не было.

И все весело засуетились: носильщики закурили папиросы, бабушка закашлялась, Бедный Миша съел черновик телеграммы, а попугай захлопал крыльями и восторженно закричал:

— За информацию.

— За какую информацию?

— Дурак! Дурак! Дурак!..

— Учти: если ты меня обманешь, мне есть к кому пойти. — При последних словах она опустила глаза, и я снова почувствовал жалость. Идти ей было некуда. Вообще некуда.

— А если я подойду к Фунтику? Как ты думаешь, что с тобой будет?

Первый весенний выход Меньшикова

— Он меня не тронет. Я слишком много про него знаю. И… И я здесь пользуюсь самым богатым спросом!

Михайло Осипович Меньшиков подсмотрел в окно, что на дворе светлая, радостная весна, подслушал в замочную скважину веселое щебетание птиц и нерешительно подумал:

Последние слова были сказаны таким тоном, каким беременная пэтэушница объявляет родителям о своих проблемах.

— Донести, что ли? Эх, была-не-была: не донесу!

— Сомневаюсь! Насчет того, что ничего тебе не будет. Но, если хочешь, можем попробовать.

И вслед за этим сказал сам себе:

Татьяна молчала минуты две, а потом посмотрела мне прямо в лицо.

— Семь-ка я пойду, посижу в сквере. Когда он вышел на улицу, солнце, не разобрав за дальностью расстояния, что это Меньшиков, бросило на него пару-другую живительных, теплых лучей.

— Хорошее солнце! — одобрительно подумал Меньшиков. — Хорошо было бы подарить его немцам…

— Зачем ты так говоришь? Ты хочешь казаться хуже, чем ты есть? Уж в чем, в чем, а в мужиках-то я разбираюсь, поверь! Ты ведь все равно заплатишь, как и обещал.

Идя по улице, он то и дело встречал бывших знакомых, которые, увидев его, начинали внимательно рассматривать трубы шестиэтажных домов или заинтересовывались ползущим по небу облачком.

— Может быть. После того, как проверю…

А один, проходя в это время мимо извозчичьей пролетки, отвернулся, посмотрел на лошадь и процедил сквозь зубы:

— Не пойдет, — она покачала головой. — Я не могу ждать вечера. Уже к обеду меня не должно быть в городе. Понимаешь, не должно!

— Скотина!

— Куда же ты поедешь-то в таком состоянии?

— Чего это он лошадь выругал? — подумал, недоумевая, Меньшиков. — Жаль, что он меня не узнал… Можно было бы с ним раскланяться. Давно я ни с кем не раскланивался… Догоню-ка я его!

— Это мои проблемы. Куда надо, туда и поеду. Но деньги мне нужный сейчас.

Меньшиков поравнялся со своим бывшим знакомым, снял шляпу и ласково сказал:

— А если у меня их нет?

— Здравствуйте, Павел Иванович!

— Они у тебя есть, — ответила она после короткой паузы. — Иначе бы ты не говорил «если». И потом, подумай: если Фунт еще не знает, что ты поселился в гостинице, то через час будет знать, а еще через час ему доложат, что ночь мы провели вместе.

Павел Иванович взглянул на него, пожал плечами и пошел дальше.

Я отсчитал нужную сумму и вручил ей. Пересчитав банкноты, она убрала их под блузку и налила себе полный фужер шампанского. Задержав руку с бутылкой, посмотрела на меня и плеснула во второй бокал.

— Доброго здоровья, Павел Иванович, — повторил Меньшиков, семеня около господина и заглядывая радостно ему в лицо.

Так как господина заинтересовала какая-то вывеска, то Меньшиков хихикнул и, взяв его за рукав, заискивающе сказал:

— Это я, Меньшиков. Не узнали?

— Давай выпьем. За удачу. По-моему, она тебе нужна не меньше, чем мне.

Выпятив нижнюю губу, господин посмотрел на Меньшикова:

— Ну-с?

Я проводил Татьяну до вестибюля, через стеклянные двери увидел, как она дошла до проспекта и остановилась на краю тротуара, оскальзываясь на высоких каблуках и взмахивая рукой перед каждой появляющейся машиной. Утренние водители упорно не реагировали на нее, наконец кто-то остановился. Наклонившись в кабину, Татьяна договаривалась, переминаясь с ноги на ногу и резкими движениями откидывая волосы со лба. Сев в машину, помахала рукой и смотрела в мою сторону до тех пор, пока не скрылась из виду.

— Меньшиков я, знакомый ваш… хи-хи.

Я выписался из гостиницы. Фунту действительно могут донести, что я провел здесь ночь, и он может запаниковать и отменить свое мероприятие.

— Ну, так что же?

От гостиницы я пешком дошел до дома, расположенного рядом с моим бывшим отделением, и с грустью посмотрел на окна второго этажа. На «моем» окне вместо затертых до дыр зеленых занавесок появились жалюзи, а так все осталось без изменений: горящий над входом яркий фонарь, потрепанный службой «уазик», занесенные снегом «жигули» в углу двора. И вполне возможно, что сидящий за пультом дежурный именно сейчас, зевая и ругаясь, с удивлением читает ориентировку о моем розыске…

— Изволили узнать?.. Михайлой меня зовут… Осипыч по батюшке. Знакомы мы были!

Нужная мне квартира располагалась на последнем этаже обшарпанной «хрущевки» и была оснащена солидной металлической дверью.

— Виноват, что вам нужно?

Звонить пришлось долго, пока хозяин, глянув в глазок, отпер с лязгом тяжелые замки.

— Хе-хе! Не узнаете-с? Очень странно, очень странно! Я просто так, поздороваться хотел…

— Привет, — сказал он таким тоном, словно давно ждал моего визита. — Заходи.

— Ну-с?

— Я ничего-с. Извините, если обеспокоил. Погодка какая весенняя!

Квартира была обставлена более чем скромно, и железная дверь оберегала не хранящиеся за ней ценности, а самого хозяина, чей род занятий напрямую был связан со всевозможными опасностями. Когда-то я помог этому немолодому, невзрачной наружности худощавому мужчине, отсрочив наступление серьезных неприятностей. Он принадлежал к тому типу людей, которые не забывают о неотданных долгах, даже если роли переменились и вчерашний хозяин положения сегодня сам выступает в роли просителя. Я не сомневался: он не откажет мне в помощи.

Господин посмотрел на пробегавшую собачонку, проворчал, глядя ей вслед:

— Скотина!

Мы прошли на кухню. Он поставил на плиту чайник и включил тостер.

И быстро зашагал дальше.

— Как дела? — спросил он, нарезая колбасу. — Чисто символический вопрос, и так вижу, что не блестяще. Верно?

— Престранный человек, — подумал Меньшиков, оставшись позади. — Теперь собачку скотиной назвал. Такие, право, странные поступки! А меня, я уверен, он не узнал. Близорукие нынче какие-то пошли. А почему? Секли в детстве мало! Вон в Германии…

— Да.

Он задумался о Германии и, входя в сквер, сказал про себя:

— Тогда не трать время на церемонии. В чем проблема?

— Отдать бы и сквер Германии! Вон теперь мы должны на него деньги тратить, садовника содержать и прочее, а тогда немцы бы это делали! Ведь вот, кажется, просто, а пойди-ка додумайся до этого…

— Мне нужен паспорт.

— Заграничный?

Он опустился на скамеечку сквера около какой-то дамы с ребенком и строго посмотрел на нее:

Я вспомнил про письмо отца.

— Развратом занимаются только… Детей рожают!

— Оба.

Ребенок потянулся к нему и, смотря на него широко раскрытыми глазами, прошептал:

— Хм… И срочно?

— Дяя… Дяя…

— Еще вчера.

Меньшиков покосился на ребенка и, не зная, как приласкать его, ткнул его указательным пальцем в щеку.

— Хм… Трудный вопрос… Фотография с собой есть?

— Ваш?

— Нет…

— Мой, — улыбнулась дама. — Не правда ли, хорошенький?

— Плохо. Нужно…

— Забавноватый мальчонка, — кивнул головой Меньшиков и, ухмыльнувшись, добавил: — А вырастет — развратничать будет!

Зазвонил телефон, и он не договорил.

Дама вспыхнула.

— Извини, я сейчас. Если задержусь, делай кофе.

— Почему вы так думаете?

Выйдя в коридор, он плотно затворил за собой дверь.

— Все развратничают! Пить будет. Ночью подымут его пьяненького, грязного на улице и притащат в участок… Клопы там, вонь. Изобьют еще, пожалуй. А утром придет он к вам в синяках, с сивушным запахом, одна нога босиком, другая в калоше… «Маменька, скажет, дай на похмелье…!»

Когда он вернулся, я успел выпить половину чашки. Он посмотрел на меня так, будто звонивший говорил исключительно обо мне, и сел к столу.

— Значит, говоришь, паспорта… Хм, в принципе вопрос решаемый. Если все будет нормально, к обеду можно управиться. Устроит?

Дама нервно вскочила и, забрав ребенка, со слезами на глазах быстро зашагала к выходу.

— Да.

— Хи-хи! — потихоньку засмеялся ей вслед Меньшиков. — Не любишь, стерва?..

— Тогда допивай кофе и иди в «Галактику», там открыли круглосуточное фотоателье. За час, даже меньше, все напечатают. Деньги-то есть? Я не про паспорта говорю, за них с тебя ничего не возьму, про фотографии. Есть?

Его веселый взгляд быстрыми прыжками перебегал с одного предмета на другой и, наконец, остановился на жирном глупо-радостном воробье, прыгавшем у ног Меньшикова.

— Найду.

— Божья птичка, — умиленно подумал Меньшиков и ласково посмотрел на птицу.

— Тогда иди. Только кофе допей…

От его взгляда воробей съежился и тихо запищал…

Я посетил фотоателье, отдал ему фотографии и отправился гулять по городу, дожидаясь назначенного срока и шлифуя план своих действий. Заметно потеплело, и было безветренно, такая погода, несмотря на всю нелюбовь к зиме, мне нравилась, и я с удовольствием вышагивал по улицам, стараясь не попадаться на глаза милиции.

Меньшиков посмотрел на него еще более ласковым, добрым взглядом. Воробей распустил крылышки, открыл клюв и, закатив глаза, свалился на песок дорожки…

Заметив телефонную будку, я набрал родной номер.

Мимо ног Меньшикова мягко прошуршал большой резиновый мяч и, вслед за этим, послышались звонкие детские голоса:

— Алло.

— Лови его! Лови, я бросаю!

— Привет, Наташа. Это я, Федор.

— А теперь я брошу!

— А-а… — Она растерялась. — А ты где?

Меньшиков с грустной ласковостью прислушался к звонкому смеху и поманил к себе мальчика, у которого был мяч.

— Послушай, я, конечно, понимаю, как ты сейчас ко мне относишься, и прошу прощения. За все. Я во всем виноват, я был полностью не прав.

— А покажи-ка свой мяч, покажи.

— Ты можешь приехать? — перебила она меня.

Мальчик робко посмотрел на незнакомца.

— К тебе? — Я никак не ожидал подобного предложения. — Когда?

— Не бойся, милый мальчик. Я отдам. Мне нужно будет тоже купить одному мальчику мяч, так вот я хочу посмотреть: хороши ли нынче мячи…

— Сейчас. Нам есть о чем поговорить. Ты можешь?

Получив от мальчика мяч, Меньшиков сделал вид, что внимательно рассматривает его, но вместо этого вынул потихоньку изо рта папиросу и прожег ею мяч насквозь.