— Захочешь ещё чего взорвать — взрывай на здоровье, — хрипло произнёс Филч. — Но всё восстанавливать будешь сам, пока не восстановишь или пока не опухнешь. Или страдай хернёй на улице — пускай у Хагрида башка и задница трещат после педсовета, а не у меня. Смекаешь?
– Сколько ты тут еще пробудешь?
— Так точно, сэр! Смекаю!
Три дня. Или больше.
— Смотри у меня, Поттер, — хмыкнул завхоз, хлопнув мальчика по плечу. — Всё, свободен — беги в башню, пока Дама ещё на своём посту.
— Доброй ночи, сэр.
Я хотел, чтобы он рассказал все до конца.
— Давай, давай, беги уже, маленький монстр… И, знаешь… Ты заходи, если что… А то про старика уже почти никто и не помнит…
– Ну а потом? После озера что ты делал?
— Обязательно, сэр, — искренне пообещал Харальд.
Беседа его утомила.
* * *
– После озера я смешался с другими: освобожденными из плена, из концлагерей, вывезенными на принудительные работы – словом, с толпами всяких бездельников. Иди знай, кто я такой. А если меня останавливали на блокпостах, рассказывал то же, что и остальные. Что делал во время войны? Работал в поле: окучивал картошку, пропалывал свеклу, разбрасывал навоз, выкорчевывал пырей, таскал уголь и держал рот на замке. В какой деревне? Не помню – какое-то немецкое название, язык сломаешь. Но хозяйку звали Урсулой, а муж ее погиб на фронте. Поэтому она страдала от нехватки мужской силы.
— Дорогие друзья!.. Хм, что-то я задумался… Мои тупоголовые подопечные!
Он в первый раз засмеялся.
Декан Слизерина был как всегда язвителен и саркастичен.
– И знаешь что? Тут я подмигивал солдату, который задавал мне вопросы, и мы оба ржали, как товарищи по казарме.
— Вообще я сегодня хотел уже приступить к лечебным зельям продвинутой первой категории, — вещал зельевар, неторопливо лавируя между учебными местами. — Но, учитывая ваши феерические результаты в деле очистки генофонда человечества от вредных примесей, у меня возникли опасения, что скоро мне будет уже некого учить на первом курсе, ваши учебные часы вычеркнут из расписания и мне понизят жалованье.
Я посмотрел на него.
– И что, он пропускал эсэсовца?
Снейп бросил красноречивый взгляд на Невилла, отчего тот сразу же будто съёжился. На прошлом занятии мальчик умудрился в очередной раз сварить нечто безумное, в результате чего пострадал сам Лонгботтом и его напарник Рон. Правда, данную модификацию от Невилла Харальд счёл неперспективной — Поттер так и не смог придумать как использовать в боевых целях приобретение кожей ярко-оранжевого цвета.
Отец вытащил руки из карманов.
— …Поэтому сегодня мы будем варить безобразно простой эликсир под названием «кошачий глаз». Даже всей моей фантазии не хватило измыслить способ превращение этого зелья во что-нибудь опасное. Кстати, хоть кто-нибудь знает, что это за эликсир?
– На счастье, эти парни были не большого ума, а то тебя, дружок, не было бы на свете!
В воздух немедленно взметнулась рука Грейнджер. Как обычно в гордом одиночестве взметнулась.
* * *
— Неужели никто не знает? — выразительно поднял бровь Снейп, тоже как обычно игнорируя Гермиону. И немного подумав, произнёс. — Поттер!
Я остановился в гостинице недалеко от площади Белькур.
— Я, сэр! — моментально подскочил Харальд, в своей излюбленной манере вытягиваясь по стойке «смирно» и преданно поедая начальство глазами.
– Мой отец был эсэсовцем.
«Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство.»
Всю ночь я потратил на то, чтобы переварить эту фразу, обильно запивая ее вином. Я повторял ее про себя, скитаясь по старому городу, сидя то в одном, то в другом баре, пока хозяин не принимался протирать стойку мокрой тряпкой и не приказывал мне выметаться. А потом я еще повторял ее вслух, словно хлестал себя бичом:
Норд утверждал, что это сказал великий русский император Питер Первый и не просто сказал, а оформил в виде указа. Но Харальд всегда думал, что отец просто в свойственной ему манере шутит.
– Мой отец был эсэсовцем.
Снейп хмуро взглянул на мальчика, мимоходом отметив как всегда лихорадочный взгляд изумрудных глаз. Опасный такой блеск — из разряда «как бы чего замутить».
Я вспомнил отца, каким знал его в детстве – нависающую надо мной грозную тень, – вместо ласки я получал от него только побои. Он лупил меня всегда. Дрессировал сына, как собаку. И когда бил, орал на меня по-немецки, как будто наш язык щадил. Бил с перекошенным ртом, изрыгая солдатскую ругань. И в это время из моего отца превращался в кого-то чужого, в какого-то Минотавра из страшных снов. Этот кто-то меня унижал. Он все знал, все испытал, прошел войну, все войны! Он рассказывал про Индокитай и Алжир. Насмехался над всеми, признавал лишь себя. Всех остальных отметал своей любимой приговоркой:
Несмотря ни на что, зельевар слегка недолюбливал Харальда, а вот почему — и сам не мог толком понять. Нет, по идее, всё было понятно — это же всё-таки был сын проклятого очкарика-Поттера… Но с другой стороны Харальд на Джеймса был абсолютно не похож, а вот зато глаза его были точь в точь как у Лили…
– Мне ли не знать!
Плюс ко всему Харальд был одним из немногих первокурсников, который демонстрировал хорошие познания в зельеварении и ему, похоже, искренне нравилось это занятие…
Однако на сей раз я поверил ему. Вспомнил деда, нагнувшегося над плитой. Он видел моего отца во вражеской форме. Это доказывало, что всё правда.
Ну и последнее, но немаловажное — мальчик всё-таки был гриффиндорцем.
— Что из себя представляет «кошачий глаз», Поттер?
Поэтому Снейп всё ещё не мог понять, как же ему относиться к Харальду — то ли положительно, то ли отрицательно. Обычно это выливалось в то, что по любому вопросу поднимался Поттер, а его работам уделялось самое пристальное внимание. Увы, но пока что поймать мальчишку на незнании школьной программы не получалось, а с внешкольным материалом Снейп завязал. Это было совсем уж нечестно.
Мой отец был эсэсовцем. Я понял, что значит «сын негодяя». Сын убийцы. Но отцу я ничего тогда не сказал. Ни слова. Ничего не возразил. Это было ужасно. Раньше я представлял себе отца в берете французской милиции, и этот берет, пожалуй, казался мне потяжелее немецкой каски. Значит, отец был не уголовником, который, пользуясь войной, терроризировал беспомощных людей, а беглым солдатом, который дорого заплатил за свои убеждения. Не мерзавцем, преследовавшим евреев во Франции. Он их не грабил и не мучил. Не был, как Лакомб Люсьен
[8], гестаповским прихвостнем, ловившим несчастных в закоулках квартала Круа-Русс, выкрикивая «Немецкая полиция!» с лионским акцентом. Не был нацистским гончим псом. Не выслеживал партизан, не арестовывал патриотов, не пытал героев. Я даже почувствовал какое-то облегчение.
— «Кошачий глаз» — эликсир из так называемого первого боевого триумвирата наряду с «громом» и «маревом», — бодро застрекотал Харальд. — Воздействует на сетчатку глаза, позволяя видеть в темноте. Продолжительность действия — от четверти часа до суток, в зависимости от модели. В числе наиболее характерных признаков — временно изменение зрачка с круглого на вертикальный….
Отец заманил меня в ловушку. Заставил выбирать между двумя чудовищами: милицией и SS. Между выродками, которые убивали в нашей стране, и палачами, орудовавшими по всему свету. Этот его гипнотический взгляд, эти вкрадчивые речи. Он снова одурачил меня, своего сына, как обводил вокруг пальца союзников на блокпостах, рассказывая им байку про одинокую фермершу. Промолчав тогда, за столиком кафе, я стал его сообщником.
— Достаточно, Поттер, садитесь, — остановил мальчика преподаватель, а затем взял со стола небольшой бутылёк с крышкой, в которую была вделана пипетка. — Всем смотреть сюда — демонстрирую.
За несколько часов под несколько кружек пива ему удалось проделать очередной номер. Выдать негодяя за героя. В того, кто хоть и выбрал, по словам его собственного отца, «не ту сторону», но рисковал при этом жизнью. Дед тоже был антикоммунистом, и именно на этой почве, как я помню, они с отцом ссорились уже после войны.
Снейп запрокинул голову и чётким движением закапал себе в глаза эликсир. Несколько раз быстро моргнул, достал из складок мантии волшебную палочку и поднёс её к своему лицу.
– Ты ругаешь Москву из своей кухни, – кричал отец. – На большее ты не способен!
Неяркое свечение осветило лицо зельевара и стала видно, что зрачки его карих глаз превратились в вертикальные, сжавшись от света в тонкую линию. Класс ожидаемо загудел. Кое-кто из девчонок отреагировал чересчур бурно — уж слишком Снейп в таком виде походил на исполинскую змея с крайне скверным характером.
Дед не хотел с ним связываться и молчал.
Профессор погасил свечение и убрал палочку.
– А я по-настоящему сражался с красными!
— Достаточно полезное зелье и, что немаловажное — несложное в приготовлении и практически безопасное для здоровья. Побочных эффектов практически не даёт, разве что в отдельных случаях после применения может наблюдаться покраснение и резь в глазах. Из минусов — не позволяет видеть в действительно абсолютной темноте, всё вокруг становится чёрно-белым, а периферийное зрение существенно снижается. Говоря доступным для вас языком — вы будете хорошо видеть прямо перед собой, а вот по бокам уже гораздо хуже… Запишите это.
Тогда я ничего не понял в их перепалке, только очень испугался. И крестная в успокоение дала мне в тот день целых два мятных леденца. Когда же я спросил у мамы, кто такие эти «красные», с которыми папа сражался, она отмахнулась:
– Да просто бредни твоего отца!
Пока класс послушно скрипел перьями (а кое-кто обманывал «систему» и писал фактически шариковой ручкой), Снейп записал на доске не такой уж и простой рецепт эликсира.
— И в заключении. Зелье на последнем этапе приготовления нужно постоянно мешать. Примерно полчаса. Делать это нужно ТОЛЬКО деревянной ложкой.
— Это из-за того, что металлическая ложка может окислиться и испортить зелье — да, профессор? — не выдержала Гермиона, которая искренне страдала от невозможности продемонстрировать свои знания.
Там, в кафе, я услыхал от него только, что он не тронул пальцем ни одного француза.
— Нет, Грейнджер, — кисло ответил Снейп. — Это из-за того, что если вы будете полчаса кряду колотить металлическими ложками по котлам у меня отсохнут уши.
* * *
— …Муху за маму… Муху за папу…
Мозг терзали кадры из России, Польши и Украины. Айнзацгруппы, расстрелы Холокоста, бойня в Бабьем Яру, застреленная в спину женщина, прикрывающая свое дитя, старики на коленях, выстроенные по краю рва, перед тем как им всадят пулю в затылок, колонны обреченных на смерть. Вернувшись в гостиницу, я поклялся, что снова позвоню отцу и заставлю его признаться во всем, что он содеял, пока носил немецкую форму. Преступления SS записаны в черных хрониках, но что совершил лично он, двадцатилетний парень из луарской деревни?
— Харальд, ты уверен в том, что…
— Абсолютно, Невилл. Муху за Королеву Елизавету… Муху за теорию эволюции… Муху, чтобы мы все были здоровы…
Мой отец был эсэсовцем. Я уснул под грохот этого кошмара. А когда проснулся, устыдился вчерашнего чувства облегчения. Он никого не трогал во Франции – и что же? Может, он убивал в других местах. Я порывался позвонить ему в то же утро. И на следующее. И через день. Но не стал. Так и вернулся в Париж с этим каменным грузом на душе. И слышать больше не хотел об отце.
— Карр!
Мой отец был эсэсовцем.
— Правильно, Хугин, а теперь мы капнем немножечко этого замечательно эликсира…
Мне исполнился тридцать один год, и я должен был жить дальше с этим бременем, с этим позорным клеймом.
Вошедший в мужскую спальню первокурсников Гриффиндора Уизли застал крайне занимательную картину — Поттер и Лонгботтом при поддержке ворона Хугина и жабы Тревора что-то вытворяли с растущим в небольшом цветочном горшочке странным растением.
* * *
— Нет, Невилл — он ещё маленький, больше не съест.
В первые же дни в Париже я решил все узнать. У меня больше не было сил воображать отца в камуфляжной форме с рунами SS на воротнике и нашивкой «Франция» на рукаве. Я отправился в библиотеку искать фотографии и тексты. В каталоге нашел обе книги, которые стояли у отца на полке под телевизором.
— Думаешь?
Первая – сочиненная неким Жаном Мабиром хвалебная песнь дивизии «Шарлемань» и солдатам SS, «древним германским воинам, восставшим из лесов и льдов». Реабилитация нацизма. Я узнал рисунок на обложке. Пилотка с черепом, мрачный взгляд. «Боевые действия французских подразделений SS в Померании».
— Да уверен! У малыша и так отличный аппетит, так что скоро можно будет смело ставить на нём эксперименты…
И вспомнил:
И тут Рон узнал в этом странном кустике, которому больше бы подошло название «фигзнаетчто вульгарис», лютое растение-убийцу — дракену канадскую.
– Ты убивал русских?
— Ральд, ты рехнулся! Это же!..
– В Померании да.
— Спокойствие, Рональд, только спокойствие, — хитро подмигнул Поттер. — Без паники и человеческих жертв, пожалуйста.
— Жертвы будут, — посулил Уизли. — Когда эта дрянь вырастет достаточно большой, чтобы сожрать человека.
Тогда я прошерстил каждую страницу. Видя перед собой его лицо, тогда еще совсем мальчишеское, в тяжеленной каске. Прочитал книгу не как документ, а как роман, впрочем, она им и была. Слишком много слов во славу погибших. Слишком много лирики. Слишком много пафоса. И мало тишины. Автор раскрывал перед читателем величие поражения. Я представлял себе, как отец читает эти строки со слезами на глазах.
— Ну, что ты как маленький, Рон… Ты ещё про помидоров-людоедов с Марса вспомни. Дракена — она же растёт не быстрее человека… А этот кустик ещё совсем маленький — ему от силы месяц.
— Ральд, ну на кой ляд он тебе сдался?!
— Он прикольный, — подумав, заявил Харальд. — Или она. Хотя вернее — оно.
Вторую книгу, «Умереть за Берлин», написал тот же автор. Это рассказ о «последних французских воинах SS, защищавших бункер Адольфа Гитлера». В обоих опусах я находил целые эпизоды из отцовского рассказа. И, не будь дедова свидетельства, я мог бы подумать, что это снова вранье. Одна из басен, каких он наплел мне великое множество. Но нет. На этот раз, я чувствовал, отец не врал. И не из этих книг он вычитал свою жизнь. Напротив, книги нас в эту жизнь приглашали. Ну и потом, одно дело рассказывать сыну, что ты – секретный агент, летчик-истребитель или тайный советник генерала де Голля, – подобная выдумка льстит рассказчику и ослепляет слушателя. Но SS? Кто станет хвастаться тем, что предал свою страну и примкнул к худшему врагу, чтобы убивать мужчин и женщин, сражающихся за свою землю? Какую славу может принести такая мерзость? Зачем спустя столько лет, когда нацизм побежден, осужден, проклят, стал синонимом варварства, зачем признаваться, что ты лично участвовал в злодействе? Абсурд какой-то. Если бы не дед, отец бы ни о чем не заикнулся. Если бы 21 марта 1983 года он не решил, что умирает, у него не возникло бы желания облегчить свою совесть.
«Прикольная» дракена достигала в высоту сантиметров десять и пока что имела только полдюжины ловчих листов-розеток как у венериной мухоловки. Вот только в отличие от последней хищный кустик явно был более активным и шустрым, судя по постоянно шевелящимся листочкам.
Однажды он предложил мне взять обе эти книги с собой в Париж и прочитать, потому что в них сказана «правда, которую все скрывают». Это было в 1975 году, я уже работал журналистом. Но я отказался.
— Если честно, то не слишком, — заметил Уизли. — Судя по рассказу профессора Спраут когда эта малютка вырастет…
– Не пытаться узнать, не пытаться понять – типично левацкие замашки, – сказал тогда отец.
— По какому поводу шумим, парни? — поинтересовался Финиган, заходя в спальню.
Но и только. Обычное дело: отец рассердился на двадцатитрехлетнего сына.
— Дракена — это Симус, Симус — это дракена, — торжественно произнёс Поттер. — Она вырастет и сожрёт тебя.
– А знаешь, за что я тебя все-таки люблю?
Ирландец испуганно икнул.
Я ждал какой-нибудь гадости.
— Шутка. Блин, да хорош уже трястись, парни! Она же полуразумная — если её соответствующим образом… эээ… выдрессировать, то получится очень симпатичный домашний питомец. Вроде охотничьих гепардов какого-нибудь индийского раджи.
– За то, что у тебя есть убеждения и ты за них дерешься. Крайне правые и крайне левые в этом сходятся. Те и другие готовы голову сложить за свои идеи.
— Ты бы и тигра, наверное, завёл, если можно было бы, — заметил немного отошедший от шока Финиган.
Он посмотрел на меня так, как будто говорил: «Мне ли не знать!»
— Или дракона, — добавил Уизли.
– Помни, что во время войны один процент французов сотрудничал с немцами, один процент сопротивлялся, а девяносто восемь сидели с удочкой. И я тебя люблю за то, что ты не рыболов.
— Лучше тигра, — безмятежно ответил Поттер. — Я кошек больше люблю.
Комплимент – хуже не придумаешь.
* * *
— Что-то ЭТО мало походит на кошку.
Я трижды звонил отцу, чтобы побольше узнать о дивизии «Шарлемань».
— Хочу поставить серию экспериментов по получению из дракены… ну, хоть чего-нибудь. В идеале желательно бы — первое в истории боевое растение, но и просто какой-нибудь кошерный мутант сойдёт.
— Ты псих, Ральд, — выдал уже, в принципе, очевидную для всего Хогвартса истину, Рон.
Хотел захлопнуть наконец огромную книгу войны.
— Ути, моя прелесть… Ещё мушку хочешь? Ай, молодца! Кушай ещё одно тельце насекомого, вымоченное в спецрастворе, монстрик ты эдакий…
Сколько эсэсовцев-французов еще осталось в живых? Он не знал. Есть какой-то клуб бывших добровольцев Восточного фронта, но ему это не интересно. Все его друзья умерли. А с выжившими ему нечего делать.
— Меня сейчас стошнит, — Уизли перекосило.
В другой раз я спросил, почему у него под мышкой нет татуировки с номером группы крови, как у всех эсэсовцев.
— Как же мне тебя назвать-то, чудище? Ммм… О! Придумал! Я буду звать тебя Триффид.
Он не ответил.
– Ты что, завел на меня дело?
Интерлюдия 5
Нет, конечно. Просто вычитал в одном историческом журнале. И не помню, чтобы видел что-то такое на его теле. Только уродливые шрамы на груди и спине.
— Мистер Норд?..
– Они там, в твоем журнале, небось не знают, что это называется Blutgrppentätowierung и что ребятам из Легиона «Триколор», которые перешли в «Шарлемань», татуировок не делали. Тебя просто надули. Вот так-то. Но, знаешь, я как-то не жалею, что у меня такой нет.
Разумеется, Виктор почувствовал её сразу же — как только девушка вошла в Аврорат. Но, продолжая играть придуманную роль, спокойно сидел на стуле, отгородившись от всего остального мира газетой…
Он рассмеялся.
Которую седоволосый сейчас аккуратно отложил в сторону и внимательно оглядел стоящую перед ним практикантку.
Наконец я спросил про рубцы у него на спине.
— Стажер Тонкс, я так понимаю…
– Три рукопашных боя, штыки и граната.
— Так точно, сэр.
Я онемел.
Высокая. Молодая. Симпатичная. Одета в обычную чёрно-красную мантию авроров, разве что на груди пока что ни одной нашивки. Недлинные тёмные волосы собраны в строгий аккуратный хвост. Стоит навытяжку, руки по швам.
— Ваше дело, стажёр.
– Ясно, дружок? Не один, а целых три боя! Твоему отцу, можно сказать, повезло.
— Пожалуйста, сэр, — девушка протянула тонкую папку с бумагами.
— Отлично, — произнёс Виктор, углубляясь в чтение документов, и небрежно мотнул головой в сторону стоящего рядом стула. — Присаживайтесь.
Я сопел в телефон.
Тонкс послушно села… и почти сразу же грохнулась на пол, потому как не отрываясь от личного дела, Норд ударом ноги выбил стул из-под девушки.
— Какого!.. — Нимфадора, сидя на полу, выглядела одновременно ошарашенной и обиженной.
– Я даже получил за это бронзовую медаль. Значок за отвагу в ближнем бою. Я носил его в боях за Берлин.
— Правило номер один, — равнодушно произнёс аврор, откладывая папку в сторону. — ПОСТОЯННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ.
— Но я же была не готова! — возмутилась Тонкс.
– И он у тебя сохранился?
— Проблемы негров шерифа не волнуют. В бою ты тоже будешь говорить врагу, что не готова?
— А…
Отец засмеялся.
— И сразу же правило номер два — если ты в сознании на момент нападения, то у тебя в руках должно быть оружие. И ты сразу же должна вступить в бой. Ты, кстати, собираешься вставать или нет? Ну, вот… Да садись уже, стажёр!
– Я его выкинул вместе с нашивкой «Франция», военной формой и прочей дрянью.
— Спасибо, я лучше постою, — холодно произнесла Нимфадора, скрещивая руки на груди и бросая на Виктора гневный взгляд.
Пауза.
— Сядьте, стажёр Тонкс, — в голосе седоволосого лязгнул металл. Девушка помедлила, но затем подняла опрокинутый стул и уселась на него, придав лицу максимально гордый и независимый вид.
— Обижаешься? Злишься? Я тебе не нравлюсь? Твоё право, стажёр. Но ты здесь не для того, чтобы я тебе нравился. Ты пришла сюда учиться, как вести себя в бою. И видит Бог, если бы за тебя не попросил Аластор, я бы послал любого, набивающегося ко мне на стажировку.
– Хотел засунуть его в какой-нибудь карман поглубже, но это было слишком опасно.
— Шизоглаз просил за меня? — неподдельно удивилась Тонкс. — А я думала, что он больше всех меня недолюбливает…
Снова смех и пауза на то, чтобы сделать глоток пива.
Норд нарочито небрежно откинул чёлку с лица, открывая свои шрамы. Причём сделал это левой рукой с которой ради такого случая снял перчатку.
– Жаль, а то бы отдал его тебе. А ты бы показал своим приятелям-левакам.
Нимфадора наверняка не смотрела вторую часть «Терминатора», но зрелище пустой глазницы и металлической руки повергло её в натуральный шок. Спохватившись, девушка попыталась пялится не так уж откровенно, но получалось это у неё достаточно скверно.
— Неплохо, верно? — поинтересовался Виктор. — Это наглядная иллюстрация к правилу номер три — несмотря на бдительность, дерьмо всё-таки случается. И обычно это означает, что нужно будет сходу вступать в бой на заведомо невыгодных условиях… Так, насколько я знаю, стажер, ты — метаморф.
4
Тонкс дёрнулась будто от удара.
— Спокойно! Я не раб предрассудков — мне просто нужно знать, на что ты способна. Так ты метаморф?
Когда умерла крестная, мои родители не сохранили ни одной ее вещицы. Выкинули на свалку всю ее жизнь. Мебель, дешевые безделушки, незатейливую одежку, свадебный костюм мужа. Он висел в гардеробе рядом с ее белым платьем. Жилье дед с крестной, как и мои родители, снимали. Никаких семейных реликвий у нас никогда не водилось. Моя мать взялась освободить от вещей их крошечную двухкомнатную квартирку. Позднее она сказала мне по телефону, что нашла большую, величиной со шляпную, металлическую коробку, разрисованную альпийскими эдельвейсами, сурками и сернами. В ней крестная хранила мои письма, открытки и статьи начиная с 1973 года.
— Да, сэр, — девушка либо уже прекратила злиться-обижаться, либо теперь тщательно маскировала свои эмоции. Но последнюю фразу она выговорила с видимым трудом.
— Продемонстрируй.
– Их там сотни, у меня рука не поднимается выкинуть.
Нимфадора в мгновение ока сменила цвет своих волос с тёмно-русого на ярко-розовый.
– Разберемся потом, – ответил я.
— Экстравагантно и практически бесполезно, — невозмутимо прокомментировал трансформацию Норд. — Но эмо-культура — определённо не наш профиль… Кстати, по-моему, тебе больше подошёл бы красный цвет волос.
На крышке коробки была наклеена этикетка с моим именем. Матери не хотелось, чтобы отец рылся в том, что принадлежало мне. И, главное, чтобы он узнал, что все это время я не переставал писать крестной. Посылал ей поцелуи из Москвы или приветы из Бейрута. Поэтому коробка оказалась на шкафу в конторе, где мать всю жизнь работала секретаршей. Она много лет прятала ее от отца, потом забыла про нее, так что ко мне она попала не скоро.
— Крас… Сэр? — удивилась девушка.
Я осторожно открыл ее. И зарылся в бумаги. Сначала шли мои фотографии. Мальчонка в коротких штанах на резинках щурится на солнце. Подросток в вязаном узорчатом жилете, на лбу смешной, закрепленный лаком завиток. Тут же черно-белый снимок – дедушка на каком-то банкете вместе с сослуживцами из страховой компании, все в пиджаках, жилетах, в шляпах, и перед каждым на столе бутылка вина.
— Для начала проясним кое-какие моменты… Твой уровень владения огнестрельным оружием?
— Нам в Академии читали курс по маггловскому оружию…
Потом пошли десятки моих статей. Судебные и прочие репортажи. С моими же рисунками, которые газета публиковала, пока не обзавелась профессиональными художниками. Дальше разбирать содержимое коробки я не стал. Меня нещадно мучила совесть. Прошло столько времени… Я представлял себе, как крестная сидит в своей малюсенькой гостиной, вырезает из газет каждое мое слово и аккуратно ставит дату на полях. А я ни разу ее не навестил. Только посылал открытки из далеких краев, да и то желая скорее похвастать, как много стран я объездил, чем что-нибудь рассказать ей, никогда не выезжавшей из Лиона.
— Понятно. Значит, уровень отвратительный.
Каждая открытка прилагалась к определенному материалу. К репортажам о резне палестинцев в Сабре и Шатиле прикалывался скрепкой вид площади Мучеников, который я прислал ей из Бейрута. К статье об Ирландской республиканской армии – новогодняя открытка из Белфаста.
— По этому предмету у меня были лучшие оценки на всём потоке, сэр! — возразила Тонкс.
Эта благоговейно сохраненная хроника меня больно ранила. Была мне немым укором. Поэтому я поставил коробку на дно платяного шкафа. И долго к ней не прикасался.
— Круто. Я уже пою и танцую от радости, — Виктор достал из-под плаща два пистолета — тёмный воронёный и серебристый хромированный. — Модель? Ёмкость магазина?
— Ммм… Это полуавтоматические пистолеты… «Уолтер»… Нет, «браун»… Эээ…
Не прикасался до тех пор, пока редакция не поручила мне освещать суд над нацистом Клаусом Барби в Лионском суде присяжных. Я был потрясен – событие такой важности! Первый во Франции процесс по делу о преступлении против человечности. Настоящий, честный процесс, по всем правилам. Не то что балаганные чистки на скорую руку с приговорами, вынесенными от имени Истории, а не Правосудия. Время, когда требовали «оба ока за око и всю челюсть за зуб», прошло. Франция собиралась судить изменника-палача. Свести его лицом к лицу с жертвами. Задание было очень значительным. И болезненным для меня. Меня терзал вопрос: имеет ли право сын предателя служить рупором важнейших свидетельств нашего времени.
Тогда-то я и вспомнил о коробке с реликвиями. Представил себе, что крестная жива. То-то она обрадовалась бы, что я возвращаюсь в Лион на время процесса. Теперь, чтобы следить за моими репортажами из ее родного города, ей не понадобилась бы открытка с видом площади Терро.
— Полуавтоматические пистолеты Браунинг «Хай Пауэр», — скучным тоном произнёс Норд. — Магазин вмещает тринадцать девятимиллиметровых патронов типа «парабеллум».
И как-то субботним утром я снова открыл коробку.
* * *
— Но зачем мне это знать? Я же не маггловский полицейский!
Истина ждала меня там много лет, зарытая среди сафьяновых корочек и засушенных эдельвейсов, в груде пожелтевших газетных вырезок и потрепанных фотографий. Два листка бумаги, протершиеся до дыр, оттого что их без конца складывали и разворачивали, в длинном крафтовом конверте. Выписка о судимости отца и справка об освобождении его из тюрьмы.
Отец отбывал срок в тюрьме.
— Тонкс. Ты не маггловский полицейский, а сотрудник Аврората. Твой противник — не просто преступники, а преступники-маги, и вдобавок оборотни и вампиры. В основной своей массе все они очень плохо владеют боевой магией, поэтому охотно пользуются маггловским оружием. И в бою тебе лучше сразу же понять, чем вооружён враг, потому как если у противника будет «хай пауэр», то он сможет сделать тринадцать выстрелов без перезарядки, а если «веблей» — всего шесть. Всё это подскажет тебе наиболее удачный момент для атаки.
Я разложил листки на письменном столе, но сразу читать не стал – отошел к окну. Шел дождь. У меня было совсем нечего выпить. Я надел куртку, кепку и вышел. Лестница, тротуар, мостовая. Через несколько недель мне предстояло отправиться в Изьё делать материал о детях, которых депортировал Клаус Барби. И я боялся той минуты, когда надо будет позвонить в дверь приюта. Не мог отделаться от мысли, что оскверню их память. И вот пожалуйста – нынешним мартовским утром крестная подкинула мне детали для этого пазла. Я купил бутылку первого попавшегося молодого белого вина, оно продавалось прямо на кассе. Но домой вернулся не сразу. Вместо того чтобы перейти через улицу, сначала обошел вокруг дома. Мне было боязно. Я страшился того, что узнаю из завалявшихся листков. С этим не могли сравниться ни ужасные слова, которые произнес дед, разводя огонь, ни длинные речи, которые вел отец, устремив куда-то отсутствующий взгляд. На этот раз передо мной были документы, составленные казенным почерком на бланках. С заверенными подписями. С подлинными печатями. Имеющие достоверность официальных бумаг. Юридическую, судебную достоверность. Было холодно. Матовое, будто заиндевевшее стекло бутылки, ледяной дождь в лицо. Дома я сел к столу. Прямо в куртке и кепке. Вино даже не откупорил.
— А нам говорили, что, например, «ступефаем» можно заставить сдетонировать сразу все патроны у противника… — неожиданно произнесла Нимфадора.
В выписке по форме № 3 из реестра судебной регистрации фигурируют апелляционный суд Лиона и суд первой инстанции Монбризона. «Имя, фамилия…» Мой отец, имена его родителей, даты и место его рождения. Ниже – таблица.
«Даты вынесения приговоров. Судебные инстанции. Состав преступлений или правонарушений. Точные даты преступлений или правонарушений. Вид и срок наказаний».
— Можно, — подтвердил Виктор. — Но это работает только с патронами до сороковых годов выпуска включительно. В современных патронах капсюли обычным «ступефаем» или «инсендио» не подорвать… Что ж, похвально, что в Академии учат хоть чему-то полезному… В таком случае сегодня потренируемся, а уже завтра пойдём в патрулирование. Кстати, стажёр Тонкс, у тебя есть подходящая для рейда одежда?
— Форменная мантия или?..
Я откупорил бутылку. Рука у меня дрожала, горлышко стучало о край рюмки. Похоже на нервный тик. 18 августа 1945 года отец был приговорен судом города Лилля к одному году тюремного заключения и пяти годам ограничения в гражданских правах за совершенные в 1942 году «деяния, наносящие ущерб национальной обороне». Я выпил рюмку до дна. Справка об освобождении, выданная в департаменте Нор, удостоверяла, что отец поступил в следственный изолятор округа Лос 20 декабря 1944 года и был освобожден 13 февраля 1946 года из тюрьмы города Лилля. «Продуктовых карточек указанному лицу при освобождении не выдано», – сказано в справке. Только денежная сумма в 19,30 франка. Подпись главного надзирателя тюрьмы Лос.
Почему Лос? Почему Лилль? Обвинение в «нанесении ущерба национальной обороне» – это понятно, про службу у немцев отец мне порассказал достаточно, но никогда не упоминал тюрьму. И вдруг у меня застучали зубы. Холод ворвался снаружи и пробрал меня до костей. Спина, живот заледенели. Я десять раз перечитал вписанные от руки даты. Прекрасным каллиграфическим почерком с изящными завитушками, несообразными смыслу слов.
— Тонкс, — вздохнул Норд. — Ты же молодая красивая девушка…
Поступил 20 декабря 1944 года, осужден 18 августа 1945 года, освобожден 13 февраля 1946 года.
Нимфадора тут же порозовела от неожиданности.
Вот он, отец, сидит напротив меня, своего сына, и перед кружкой пива. Вот я смотрю на него, задыхаясь, он допивает последнюю кружку, закидывает голову, закрывает глаза. Бросает вызов всему миру.
– Мы защищали бункер Гитлера вплоть до второго мая сорок пятого года.
— …ты что, как старичьё, только мантии и носишь? Не делай мне смешно, стажёр. Джинсы, кроссовки, куртка… Желательно кожаная. А если уж футболка с «Пинк Флойд» найдётся, то вообще классно будет.
Ты снова мне солгал. Пока твои товарищи в книге умирали в полях России и Украины, ты сидел в тюрьме на севере своей родной страны. Как сотни других французских преступников. Оглушенный, я и на стуле уже не держался, а повалился навзничь прямо на пол и закрылся локтями от света. Сил больше не было. Хотелось одного: заснуть на целый год и проснуться не раньше, чем эти жуткие новости как-то уложатся в голове. Я почувствовал и облегчение, и смятение.
Облегчение, потому что ты все-таки никогда не носит эсэсовских рун на воротнике. А смятение – потому что ты мне опять, даже на смертном ложе, солгал.
— Найдётся, — смущённо произнесла Тонкс. — А… зачем?..
— На рейдах я обычно кошу под рокера, — усмехнулся Виктор. — Обычные люди в случае чего запоминают только мою одежду, а больше ничего. Учитывая, что мне легче убить, чем наложить «обливэйт» — это хорошая маскировка. Так. А теперь, стажёр, пройдёмте-ка в Боевой зал… Мне нужно будет определиться — предстоит ли тебе завтра лёгкая познавательная прогулка или будничный рейд аврора-чистильщика.
Ты никогда не выпускал кишки ни одному русскому партизану. И никто никогда не вручал тебе орденов и медалей. Когда я был маленький, ты иногда носил в петлице красную ленточку, помнишь? И поднимал воротник пиджака, чтобы спрятать ее от встречного полицейского. Чтобы он, как ты мне говорил, не завидовал. А помнишь, как ты прикреплял к лобовому стеклу своей машины голубую карточку инвалида войны? И притворно хромал, если кто-нибудь смотрел на тебя подозрительно? И говорил мне, насмехаясь над теми, кого одурачил:
– Ну и болваны же они все!
Ни ордена Почетного легиона от Франции, ни значка за отвагу от нацистской Германии ты не получал. Ты не герой Сопротивления и не тевтонский рыцарь.
Глава 12
Но тогда кто же ты, папа?
Тени прошлого
И за что тебя приговорил послевоенный французский суд?
В начале декабря, проснувшись поутру, школьники обнаружили, что замок укрыт толстым слоем снега, а огромное озеро замерзло. В тот же день близнецы Уизли получили несколько штрафных очков за то, что заколдовали слепленные ими снежки, и те начали летать за профессором Квирреллом, врезаясь ему в затылок. Те немногие совы, которым удалось в то утро пробиться сквозь снежную бурю, чтобы доставить почту в школу, были на грани смерти. И Хагриду пришлось основательно повозиться с ними, прежде чем они снова смогли летать.
На другой день я без твоего ведома написал с Лилльский суд, в Министерство юстиции и даже в мэрию по месту твоего рождения. Ответили мне органы правосудия департамента Нор. Твое уголовное дело находилось в архиве. Но, по закону, принятому в 1979 году, доступ к нему мог быть открыт лишь по прошествии ста лет с того времени, когда оно было заведено.
Все школьники с нетерпением ждали каникул и уже не могли думать ни о чем другом. Может быть, потому, что в школе было ужасно холодно и всем хотелось разъехаться по теплым уютным домам. Нет, в Общей гостиной Гриффиндора, в спальне и в Большом зале было тепло, потому что ревущее в каминах пламя не угасало ни на минуту. Зато продуваемые сквозняками коридоры обледенели, а окна в промерзших аудиториях дрожали и звенели под ударами ветра, грозя вот-вот вылететь. Потому все школьники оперативно облачились в тяжёлые зимние мантии, шапки, шарфы и тёплые ботинки. Харальд в очередной раз мысленно вознёс хвалу предусмотрительности отца, положившего помимо всего прочего ещё и тёплую одежду в запас, потому как «уставной» комплект зимней одежды был всё-таки холодным.
* * *
Впрочем, холод мало мешал детям радоваться первому снегу и устраивать снежные баталии посредством снежков. Правда, и количество подхвативших насморк увеличилось в разы, так что больничное крыло теперь практически всегда было заполнено пациентами.
С тем я и приехал в Изьё.
Но за первым снегом подоспела и пора каникул, так что 16 декабря Поттер уже ехал в купе Хогвартс-Экспресса в Лондон в компании остальных гриффиндорцев-первокурсников. Все без исключения за время учёбы успели крепко соскучиться по дому, поэтому в школе оставались лишь немногочисленные старшекурсники.
Отец мой – предатель, но что именно он совершил, я не знал. Сто лет! Мне тогда было тридцать четыре. Чтобы узнать, что ты делал на войне, мне придется дожить до девяносто двух лет. Ужас!
Когда поезд вечером прибыл на перрон Кингс-Кросс, тот уже был битком набит родителями детей. Ну, а после остановки и начала выгрузки, разумеется, воздух наполнился радостными визгами и воплями.
Итак, я сел на обочине. Оглядел холм, скалистые уступы, первые лесные деревья. Оглядел горы. И пожалел, что тебя нет со мной. Несмотря ни на что. Пусть бы тебе терзали душу страх и слезы погибших детей из приюта. Пусть память об их трагедии заставила бы тебя взглянуть в глаза твоему собственному сыну.
— Отец! — несмотря на всю декларируемую серьёзность, Поттер не удержался от того, чтобы не броситься к Норду, возвышающемуся со своими шестью футами и четырьмя дюймами роста над остальной толпой, будто утёс в бушующем море.
И наконец сказать ему всю правду.
— Здорово, сорванец! — Виктор сжал Харальда с неожиданной силой, которой, вроде бы, неоткуда было взяться в худом теле наёмника. — А вырос-то как на казённый харчах!
— Отец, что за глупости!
5
Суббота, 2 мая 1987 года
— Шучу, шучу, — добродушно рассмеялся аврор, выпуская Поттера из объятий. — Ну, как школа? Обстановка, местное население?
Мне позвонил отец.
— Просто круто! Там столько всего интересного! И предметы тоже интересные, хотя я и многое уже и так знал!
– Скажи-ка, я смогу присутствовать на процессе Барби?
Это был не вопрос. Его сын – журналист левой газеты, он расторопный, не стоит с удочкой на берегу. Устроить так, чтобы отца пустили в зал судебных заседаний, для него плевое дело. Я был ошарашен. Присутствовать на процессе? Зачем тебе это надо?
— Не части, боец, — улыбнулся Норд. — Ещё успеем наговориться. Подружился с кем-нибудь?
– Ну, не каждый же день во Франции судят оберштурмфюрера SS, – ответил он.
— С пацанами моего курса — со всеми. Они хорошие, только малясь дремучие… Всему их приходиться учить.
Аккредитацию запросили около восьмисот журналистов со всего света. И еще нужно было усадить 149 жертв, их родственников и друзей, их 39 адвокатов, десятки истцов и свидетелей. Это помимо представителей власти местного и республиканского уровня. Школьные учителя просили разрешить им приводить своих учеников, на процесс рвались молодые адвокаты, студенты Национальной школы судопроизводства, члены всех и всяческих клубов, обществ и федераций. Ни одно помещение в лионском Дворце правосудия не могло бы вместить такую толпу. Муниципалитет предложил было использовать спортивный комплекс, но обвинение воспротивилось: суды на стадионах ничего хорошего не сулят. Тогда в зал заседаний был переоборудован огромный вестибюль, и слова «СУД ПРИСЯЖНЫХ» на главном фронтоне теперь торжественно красовались над головами судей и коллегии.
— Например, как взрывать женские туалеты? — Виктор насмешливо приподнял бровь.
Как же я мог контрабандой провести отца? Да и нужно ли, чтобы он тут сидел? По какому праву человек, осужденный и отсидевший в тюрьме за «деяния, наносящие ущерб национальной обороне», может сидеть в одном ряду со своими жертвами?
— Ну, и это тоже, — не моргнув глазом ответил Харальд. — МакГи грозилась написать тебе гневное письмо…
– Не уверен, папа, что это возможно.
– А ты узнай! Как-никак, историческое событие!
— И написала. И долго возмущалась в нём по поводу разбитых окон, взорванных туалетов, сломанных носов и так далее, и тому подобное…
Как-никак. Я пообещал сделать что могу. Но мне претила мысль о том, что в зале будет отец. Видеть разом его и Барби – невыносимо. Что он будет делать, если проникнет на процесс? Как поведет себя? Возраст ничуть не смягчил его бешеный норов. Он мог взорваться не только дома на кухне, но и на улице, в магазине, в кино, если фильм ему не по вкусу – просто встать в темном зале и высказаться при всем честном народе. У него не было ни малейшего представления о благопристойности и о том, насколько приемлемо его поведение. Иной раз он и не помнил, что вокруг люди. Считал, что он у себя дома. Я вздрогнул – представил себе, как отец с улыбкой подходит к Барби и протягивает ему руку. Или вдруг прерывает по-немецки выступление свидетеля. Или аплодирует стоя какой-нибудь реплике Жака Вержеса, адвоката обвиняемого.
— Ммм… Ругаться сильно будешь, отец?
Вразумила меня коллега по редакции, Жермена. О моем отце она ничего не знала. Я никому не рассказывал о его прошлом. Это же твой отец, вот и всё!
– Ты что, позволишь, чтобы твой отец стоял в дверях!
— Неа, только для порядка, — ухмыльнулся Норд. — И проведу пару плановых воспитательных бесед на предмет морального облика строителя прогрессивного магического общества и текущей обстановке на нашем загнивающем Западе…
Жермена была старше нас всех. И больше всех хлебнула в жизни. Ей так досталось от людей, что она любила только животных. Родилась она в Алжире, в городе Боне. Еврейка, сирота, неимущая. В семнадцать лет ее продали сутенеру, который держал ее взаперти. Кромешный ужас: десятки клиентов выстраивались в очередь, боль, позор, унижения. Публичные дома в Алжире, потом парижская панель. Ад бульвара Барбес. Жуткая нищета. Во время восстания проституток в 1975 году Жермена встретилась с журналистами. Она была умная, бодрая, всегда в хорошем настроении. За свои сорок лет она выстрадала больше, чем мы все, вместе взятые. Пережитое придало ей сил и научило смотреть на вещи трезво. Нас она звала «ребятками». Ей хотелось выбраться из ямы, и редакция ей помогла. Она стала работать секретаршей на телефоне. По телефону подружилась с Симоной Синьоре и Ивом Монтаном, звонившими в редакцию чуть не каждый день поскандалить по поводу какой-нибудь статьи или заголовка. С Брижит Бардо она сошлась на почве любви к кошкам. Потом ей предложили печатать на машинке статьи, которые репортеры диктовали по телефону или писали от руки. И наконец она стала журналисткой – писала колонки о животных. И писательницей – опубликовала книгу о жизни уличной женщины в Алжире. Не знавшая родителей, она не могла понять, почему я пренебрегаю своими.
— Ральд, слушай!.. Ой! Здрасте, — подбежавший Рон тут же стушевался при виде высокого седоволосого мужчины в длинном чёрно-красном плаще, сделанному по типу аврорской мантии.
— Я не ошибусь, если предположу, что вы — Рональд из славного семейства Уизли? — улыбнулся Виктор.
– Да ладно тебе! Посадишь его где-нибудь в уголке, и пусть делает что хочет!
— Э… а… Да, сэр.
Я не устоял перед ее смехом и алжирским выговором и уступил.