— Блестяще!
Надевает наушники и отправляется за журналами, посвященными оружию. Is she pretty on the inside, is she pretty from the back, is she ugly on the inside? Is she ugly from the back?[20]
Она нервничает больше, чем несколько часов назад, поскольку в газетах появились их портреты.
Ощущает себя неуютно в газетном киоске. Листает «Action Guns» и «Журнал для любителей пистолетов и карабинов». Оружие ее никогда не интересовало. Что–то проясняется у нее в голове, дельце обещает быть забавным. Только бы времени хватило. Кассирша предлагает ей пакет, словно она покупает крутые порножурналы.
Она заходит в винный магазин — бутылки выставлены, словно обручальные кольца в ювелирном отделе. Полная продавщица любезно улыбается — она в отличном настроении. Золото почти на каждом пальце, тонко выщипанные брови и огромное вымя в жестком бюстгальтере. Наверное, ей легко дрочить парням своими титьками. Надин покупает виски и дорогое вино из ящиков, проложенных соломой.
Бабки лучше спустить, херово будет, если ее поймают с полными карманами. Она любезно болтает с продавщицей — та отвечает ей взаимностью.
Пока она пакует бутылки, рассуждая о прованских винах, Надин пытается представить себе, как та трахается. Любит ли соленые словечки, всегда ли ей хочется? Она похожа на порочную мещаночку. Жаль, если это ошибочное впечатление.
Они вежливо прощаются.
When I was a teenage whore, I gave you plenty baby, you wanted more…[21]
Кассета останавливается посреди песни, она достает плеер из кармана, чтобы перевернуть кассету. Слышит свист мальчишки: «Вот это плеер!» Она поднимает голову — у него хищная морда. Наглая улыбка, которая должна сводить с ума девчонок. Мальчишка ей нравится. Он подходит и спрашивает:
— Не сочти за наглость, а что слушает столь прелестная девушка?
Он разговаривает с ней как заправский уличный охотник, хотя ему явно еще ни разу не отсасывали. Она вынимает кассету, бормочет:
— Да так, ничего интересного, тебе нужен плеер? Она сует устройство ему в руки и уходит. Он догоняет ее:
— Спасибо, потрясная штучка… Но вообще–то я хочу угостить тебя кофе.
Она отклоняет предложение, он смеется и говорит:
— Ну и хорошо, что отказалась, у меня нет денег даже на чашку кофе… Я слишком беден, чтобы иметь женщин. Вот в чем моя проблема.
Она возвращается в номер. У нее остался еще один плеер. Три остальных Маню завернула в банкноты, чтобы они не разбились при пересылке, и отослала знакомому парню, которому плеснули в лицо кислотой. Эта скаутская сторона ее натуры заражает Надин.
Глава пятнадцатая
Когда она входит в номер, Маню сидит на корточках в углу. На ней только туфли на шпильках, которые вонзаются в палас. Она внимательно глядит на кровь, текущую у нее между ног, и вертит задом, чтобы везде были потеки. Темно–красные пятна некоторое время остаются на поверхности — сверкающие пурпурные пузыри, — потом впитываются, растекаясь по светлому покрытию.
Надин присаживается напротив, разглядывает тонкую красную струйку, которая с перебоями брызгает из промежности. Иногда видны более темные лоскутки, похожие на сливки в молоке. Маню то и дело запускает в кровь руки, она уже перемазалась до самой груди. «Хорошо пахнет, мне нравится». Потом кричит, ткнув пальцем в груду газет:
— Мерзавцы, эти журналисты. Чушь. Принесла выпить? Отлично. Ты долго ходила, дылда… Я начинаю беситься, когда ты опаздываешь. Тебя не волнует, что я тут насвинячила? Из меня в первый день течет, как из сучки. Правда, в тот же день все и заканчивается. Когда я была девчонкой, то нарочно пачкала все, чтобы позлить мать. Она старой школы — на этом не прикалывается. Могла бы, так вообще месячные отменила. А меня это вставляет. Такое зрелище, блядь, залюбуешься.
— Наверное, твои дружки от этого тащатся?
— Ну, я шалила иногда, мазала кровью в сральнях. Потом заметила, что веселит это только меня. Ты испорченная и смотришь на вещи широко, вот я тебя и не стесняюсь. Но, когда у меня есть парень, из меня так не льет.
— Ничего удивительного.
Надин встает, не отводя глаз от темных пятен. Маню ложится на спину и дрыгает ногами. У нее на лобке довольно светлые волосы, и кровь хорошо видна.
В журналах, которые купила Надин, много рисунков, показывающих, как разбирать пушку, чтобы прочистить ее. Названа каждая деталь. Сидя лицом друг к другу на кроватях, они изучают оружие. Маню не оделась и оставляет кровавые следы там, где садится. Она рассказывает о перестрелках, которые видела в кино. И целится во все, что только есть в номере.
Словно у нее рука, подогнанная под оружие. Металл сливается с ладонью. Ну, разумеется. Только плечо слабовато.
Глава шестнадцатая
Солнце еще светит, хотя уже поздно. Маню, сидя на ящике пожарного крана, сообщает, что собирается научиться водить.
— Наверное, это здорово. Тем более нам–то на все наплевать — разобьем тачку, возьмем другую.
Надин пожимает плечами, говорит, что может ее научить. И добавляет:
— Но мне бы не хотелось ждать, вдавленной в металл, приезда спасателей.
— А как насчет врезаться в стену?
— Не устала еще? Тринадцатое через два дня, мне надо продержаться…
— Мне тоже. Но четырнадцатого можно попробовать и стену.
Они идут по городу, заходят на вокзал, потом бродят по пешеходной зоне, забредают в бар, чтобы сыграть партию в флиппер, пытают счастье в лотерее и решают, что им везет. Потом опять принимаются бродить. Городок небольшой и странно спланирован — они всегда выходят на одни и те же улицы, не понимая почему.
Сталкиваются с людьми, которые не обращают на них внимания. Сколько людей прогуливаются, как и они, пряча под одеждой свои грязные тайны. И поганые мысли, которые бродят в их головах.
Вдруг наступает ночь. Они идут мимо шикарного чайного салона — он еще открыт. Деревянные столики, блестящие стекла, сверкающая позолота. Место встречи будущих мамаш. В витрине множество смешных пирожных, цветных и угловатых или круглых, как фрукты.
Они заходят, потому что Маню понравилось местечко, выбирают десяток пирожных, которые Маню тут же начинает совать в рот, оглядываясь по сторонам. Бабушка с внуком отводят глаза в сторону. Пожилая дама стандартного вида с тщательно завитыми редкими белыми волосами. На ней строгое серое платье с \\/-образным вырезом. Полная достоинства. Глубокие морщины от крыльев носа к уголкам губ — явно не те, которые образуются у любителей посмеяться. Бледная, сморщенная кожа на шее.
Старуха пытается отвлечь внимание мальчугана, который не сводит с девиц взгляда — его буквально околдовала Маню, которая ест много и некрасиво. Когда она жует, видно, как смешиваются во рту цвета, поскольку она плохо закрывает рот. Она с удовольствием играет роль слона в кукольном домике.
Две продавщицы переглядываются, возмущенные и недоумевающие, они не привыкли, чтобы их заведение путали с обычным кафетерием.
Одна из них завитая шатенка. Розовую кожу щек подчеркивает тонкий слой пудры. Густые брови складываются домиком на лбу, придавая ей вид надзирательницы, готовой прочесть нотацию. Маленький ротик, розовые губки в тон блузке. Верхняя губа изящная, нижняя — чуть припухлая. Надин громко, чтобы услышали все, заявляет: «Выглядит как прирожденная соска».
Вторая девушка — более пышная, широкоплечая брюнетка. Очень белые, словно фарфоровые, зубы. На запястье несколько браслетов, серебряные кольца, которые тихо брякают, когда она убирает со стола. Приятный звук.
На обеих одинаковые розовые блузки с белым воротничком, без единого пятнышка и безупречно зашнурованные.
Надин заявляет, что не голодна. Не зная почему, она ощутила беспокойство, как только вошла в заведение. Открывается третий глаз, в голове мечутся дурные мысли. Среди этих декораций и людей она ощущает, что ее презирают, отталкивают. Она смотрит на себя их глазами и понимает, что вызывает жалость. Маню продолжает кокетничать с мальчуганом и ничего не замечает. Надин сжимает челюсти и смотрит в стол. Она не хочет срываться. Она забилась в глубину своей клетки, сжалась в углу, где ее пытаются поймать невидимые, слепые руки. Она ощущает их движения во мраке. Она уязвима и окаменела от ужаса. Надо обрубить руки, которые желают причинить ей зло. И она, как паучиха, ждет, вооружившись терпением.
Краем глаза она следит за официантками — те явно боятся. Эта мысль, словно по волшебству, снимает напряжение.
Обе девушки охвачены страхом. Они пытаются совладать с собой и вытирают стойку. Но они трясутся от страха.
Надин думает: «Эти мудилы, быть может, узнали нас и вызвали легавых».
Но сама особо в это не верит.
Просто что–то в ней и в Маню их тревожит.
Надин вдруг понимает, что ей приятно быть причиной страха.
Старуха встает, раздраженная заигрываниями Маню. Собирает вещи, надевает мальчику ботинки, идет к кассе, чтобы заплатить. Мальчишка куксится — ему уходить не хочется. Он хочет мороженого. Он спорит. Ему около пяти лет.
Надин вспоминает о газетах в номере и об убийцах детей. Думает о крупных заголовках и разговорах у стойки, когда убивают ребенка. Как это действует на людей? Даже ей трудно решиться на такое.
Исключить себя из мира людей, переступить черту. Стать хуже всех. Проложить бездну между собой и остальным миром. Надо решиться. Они хотят новостей на первую страницу — она может доставить им такое удовольствие.
Она достает пушку, движения автоматически следуют одно за другим. Глубоко вздыхает, не спуская глаз с ребенка. Тот капризничает и не хочет ничего слушать. Ствол как продолжение ее руки, он блестит прямо в лицо мальчонке. Старуха начинает вопить еще до выстрела, словно барабанная дробь в цирке перед сольным выходом.
Она почти не сомневается. Ей надо это сделать.
Она попадает в лицо с первого выстрела. Прямо в точку над недовольными и капризными темными глазами. У мальчика даже выражение лица не успевает измениться. Он ничего не успел понять. Падая, он опрокидывает корзину с конфетами в ярких разноцветных фантиках.
Надин жалеет, что все это нельзя перемотать в замедленном темпе и что этим желанием она заразилась от Маню.
Завитая официантка замерла за стойкой — ее сотрясает нервная икота, она закрывает лицо руками, словно защищаясь. Надин стреляет ей в руки, потом хватает за волосы, засовывает дуло в рот и стреляет во второй раз.
Маню тем временем расправляется со второй парой. Голова старухи под столом — у нее изо рта с бульканьем течет струйка крови, растекаясь по сверкающей плитке. Вторая официантка лежит чуть дальше — ее грудь залита кровью.
Перед тем как выйти, Надин бросает от двери последний взгляд на побоище. Она знает, что хорошо запомнила эту сцену и что сможет позже спокойно насладиться ею. Красные разводы, гротескные фигуры.
На улице они замечают поспешно прячущихся людей. Они бросаются в бегство, Маню хватает Надин за руку, помогая ей бежать быстрее. Они сворачивают в переулок. Надин слышит собственный смех. Малявка приостанавливается, оборачивается. Они садятся на бордюр. Дикий нервный смех. Они успокаиваются, переглядываются и вновь начинают смеяться.
На первом же перекрестке обращаются за справкой к типу в сером «БМВ». Тип вынимает план города, чтобы объяснить, где они находятся. Маню открывает дверцу и выволакивает водителя из машины, схватив за ворот пиджака. Тип цепляется за Маню, она с силой бьет его по голени, а когда тот падает, наносит второй удар по зубам. Надин слышит хруст ломающихся костей, хотя стоит довольно далеко.
Она садится за руль, осторожно объезжает валяющего на земле водителя. Потом резко разгоняется и наезжает на него. Маню, открыв окно, выпускает в мужчину всю обойму.
У нее еще стоят в глазах слезы после дикого приступа смеха в переулке, но малявка ликует, бьет кулаком по ладони, крича:
— Блядь, какая у нас синхронность, даже и секунды не раздумывали.
— Куда ты собиралась ехать?
— В Марсель. Там полно парней. Надин ставит кассету в магнитолу.
Come on. Get the car. Let\'s go for a ride somewhere. You make me feel so good. You make me feel so crazy[22].
Маню никак не может успокоиться. Она ерзает на сиденье и без умолку говорит:
— Видела, мы сделали его как в видеоигре, когда у тебя уже очков до хера. Захватчики повсюду, а ты их всех мочишь, ты — самый сильный. Мы мощно рисковали. Но это и клево. Только вот мальчишка, это чересчур. Я бы не смогла. Но ты права — все должно быть чересчур. Купим бухла? Дикий сушняк. Предупреждаю — останавливаемся у первой арабской бакалеи, и никакого шухера, я не хочу мочить арабов. У тебя нет принципов, ты готова стрелять в кого угодно.
— Мне плевать на арабов. Я думала, что все должно быть чересчур.
— Должно. Но не каждый раз. Надо соблюдать баланс.
— Ты меня достала со своими арабами. Тебе следовало бы пойти работать. Стать училкой или социальным работником — у тебя доброе сердце.
— Если бы мне позволили, я бы всем добро делала. Рядом со мной мать Тереза показалась бы толстой сукой. Но эти люди слишком слабы, от них одно говно — ну как им добро делать? Безвольно цепляются за жизнь, хнычут. Срать на них хочется. Ну что в них хорошего? Я ничего не могу сделать для них. Надин хмыкает:
— Они и не знают, чего лишились. А малышка продолжает:
— Блядь, какой сушняк. Я никак не могу прийти в себя после того, что мы натворили. Надо сходить в сральню, проблеваться, а потом снова нажраться пирожных… Вкусные, надо было захватить с собой. Ты вынула пушку, а я тут же выстрелила не раздумывая. Фокус–покус. Это, дылда, было боевое крещение, и ты не остановилась на полпути.
Она достает из кармана шоколад, снимает с него прилипшие волоски. Предлагает Надин.
За рулем Надин успокоилась. Она едет быстро и отлично ведет машину. Малявка права — они прекрасно работают вдвоем.
Angels are dreaming of you[23]. Такое ощущение, словно колеса пожирают дорогу. Она громко заявляет:
— Вот они завтра порезвятся в отеле! Кровь, пушки и плееры.
— Созовут пресс–конференцию, дадут вволю по–дрочить банде писак. Прикинь, легавые трясутся над каждым нашим окурком. Ебтить, скорее бы утро, чтобы прочитать все это в газетах!
— Не понимаю, как ты можешь читать. У меня от этого мандраж.
— Ты воспринимаешь все слишком всерьез, ты любишь себя помучить, но какая разница, что пишут. Я как только представлю, что про меня прочтут соседи, сразу начинаю помирать со смеху. Я бы вернулась туда, чтобы просто похлопать их по плечу: «Ну, как ребятишки, как идут дела? Все скучаете?»
— Хочешь туда отправиться?
— Нет. Я больше никогда не хочу там очутиться.
Глава семнадцатая
Проехав довольно долго, они видят парня, отливающего в кювет. Пуля в колено, пуля в затылок. Надо сменить тачку на случай, если…
Они спорят, будут ли их искать с вертолетом и как. Надин роется в сумочке и в карманах, не отрывая взгляда от дороги:
— Блядь, забыла кассету в той машине, ну и дура!
— Какая реклама для группы!
— Им и без меня пиздато, блин!
— Плюнь, тут все равно нет магнитолы. Вскрикивает:
— Полицейский грузовик. Пиздец, полный грузовик легавых! Наверняка блокпост, ебаная дорога!
Маню говорит быстро, но спокойно. Дорога едва освещена, Надин щурится. В нескольких метрах на обочине действительно стоит грузовичок легавых. Привычное ощущение укола в сердце. «Приехали».
Маню спокойно руководит, она впервые четко выговаривает фразы.
— Если дело будет худо, жми на газ. А я буду стрелять. Во все, что движется. Не забудь, что у нас отличная бригада. Попробуем прорваться. По крайней мере, устроим такое блядство, какого они еще не видели.
Они подъезжают к грузовику. Краем глаза Надин видит злую усмешку Маню. Она берет ее за руку, стыдясь своего жеста. Но Маню тут же сплетает свои пальцы с ее пальцами и сжимает так, что начинают болеть костяшки. Они повязаны друг с другом, неразлучны. И непобедимы, даже если у них не осталось ни малейшего шанса.
Они проезжают мимо грузовика. Внутри никого нет. Теперь Надин понимает смысл выражения «сердце выскакивает из груди». И ей это нравится. Хочется, чтобы ей преградили путь. Чтобы сыграть с судьбой, попытать счастья.
Чуть дальше фары выхватывают из темноты пару легавых, которые обыскивают девицу, стоящую у стены. Маню цедит сквозь зубы:
— Глазам своим не верю. К нам это не имеет никакого отношения.
В момент, когда они поравнялись с группой, девица отталкивает одного из легавых и бросается прочь. Второй тянет руку к поясу. Маню вопит: «Стой!». Машину с визгом заносит, когда Надин ударяет по тормозам. Маню стреляет, и легавые падают, так и не успев выстрелить. Потом спокойно подходит к ним VI выпускает в каждого по несколько пуль, ворча:
— Осторожность не помешает.
Девица остановилась. Неподвижно застыла в нескольких метрах. Задумывается, потом не спеша возвращается.
«Стан Смит» и черный бомбер, в темноте поблескивают длинные волосы. Гордые манеры и походка. Настоящая городская амазонка.
Переворачивает первое тело носком ноги. Чуть отступает в сторону и бьет по голове, как по мячу. Внимательно смотрит на второй труп. Потом на машину, и только теперь поднимает глаза на Маню. Говорит:
— Никогда не видела мертвецов, — и показывает на легавых. Она без всяких усилий сохраняет спокойствие. Демаркационная линия между тем, что творится в ее черепушке, и тем, что отражается на ее лице, вычерчена точно. Ситуация не настолько исключительная, чтобы терять самообладание.
Маню улыбается, склоняется на легавым.
— Приятно пришить такого.
Кивает в сторону Надин и добавляет:
— Она считает, что трупы все одинаковы. Но у меня к легавым особое отношение.
Надин не вылезает из машины. Вглядывается в лицо девицы, которая даже не посмотрела на нее. Удивительно правильные черты лица, надменность принцессы. Врожденная элегантность. Она произносит:
— Я только что такую хуйню спорола. — Голос звучит равнодушно.
Маню достает пачку сигарет, предлагает девице, потом подходит ближе, чтобы дать огонька. Настоящий церемониал — знакомство по всем понятиям. Девица застегивает молнию куртки и говорит:
— Я живу тут недалеко с моим братишкой. Спокойное местечко. Вам, наверное, надо где–то провести ночь.
Маню поворачивается к Надин, наклоняется к Дверце, спрашивает:
— Что скажешь?
— Согласна.
Девица отходит на несколько шагов, курит сигарету и смотрит на дорогу, давая им спокойно все обсудить. Надин добавляет:
— Место, вроде, спокойное, но разумнее поскорее смыться отсюда.
А поскольку Маню колеблется, словно хочет что–то добавить, но не знает, как сформулировать, Надин сухо успокаивает ее:
— Я поняла, что мы не стреляем в лиц арабской национальности. В данное лицо — тем более.
Маню встряхивает головой и смеется:
— Не обижайся, дылда, но ты с такой легкостью переступаешь границы, что я хотела все выяснить заранее.
Потом подзывает девицу:
— Меня зовут Маню, а ее — Надин. Мы с удовольствием обойдемся сегодня без отеля. Но ты можешь попасть в дерьмо, если приютишь нас.
— А я — Фатима. Ко мне надо ехать прямо.
Она внушает уважение. Надин разглядывает ее в зеркальце заднего обзора. Насколько ей помнится, она не встречала ни одной столь суровой и отрешенной девицы, которая не казалась при этом смешной. Она хочет что–то сказать Фатиме, но решает оставить ее в покое.
Маню надрывает обертку «марса», разламывает батончик на куски, предлагает попутчицам. Они отказываются, тогда малявка засовывает конфету в рот и принимается с чавканьем жевать. Хотя их теперь трое, между ними, в сущности, ничего не изменилось. Маню задумчиво произносит:
— Мы с подружкой думали, что фургончик был по нашу душу. Я испугалась так, что кишки подвело. Еба–ный рот, как нам повезло! Мы за несколько дней прожили целую жизнь… Мы с подружкой у всех выигрываем — везуха за гранью возможного.
Она откидывается на спинку сиденья и молча смотрит на дорогу, у нее глупая и самодовольная улыбка. У Надин почти такое же выражение лица — она тоже довольна.
Фатима предупреждает:
— Налево на первом перекрестке. Маню яростно чешет голову.
— Мы не можем оставить машину рядом с тобой. Вернее, можем, но это будет глупо. Лучше остановимся где–нибудь и сожжем эту тачку.
— В доме есть гараж, брат умеет разбирать машины, пусть лучше он этим займется.
Надин заметила на ее лице улыбку, когда Маню решила сжечь тачку. Ей кажется, что эта улыбка похожа на вспышку радости.
Она не спускает с нее глаз, глядя в зеркальце. И впервые в жизни Надин понимает парней, которые западают на девицу из–за ее глаз.
Она повторяет себе, что это глупо, что эта девица может быть последней пиздой. Ничего не помогает. Could you be the most beautiful girl in the world?[24]
Они останавливаются перед большим серым домом, стоящим в стороне у пустынной дороги. Не тот дом, в котором хочется жить в молодости. Фатима вылезает из машины и открывает ворота гаража. Надин произносит:
— Поворот дела просто суперский.
— Ага, наконец передышка. Хорошо бы они не оказались муслимами, а то ни выпить, ни покурить. В натуре, у меня такой сушняк!
Глава восемнадцатая
На стенах гаража полки с двигателями, магнитолами, фотоаппаратами, магнитофонами… Два гитарных кофра и усилитель стоят в углу рядом с мотороллером, горным велосипедом и растерзанным мотоциклом. Заперев ворота, Фатима сразу становится более человечной. И объясняет Маню:
— Я живу с младшим братом. Места много, и он занимается торговлей краденым.
Малышка оглядывает полки: устройства разложены по порядку — полка с радио, полка с аудио, полка с велосипедными деталями. Она притворяется знатоком и восхищенно говорит:
— Блядский рот, твой братец настоящий продавец!
Ее реплика срабатывает как сезам. Фатима издает короткий и негромкий смешок, довольная тем, что признали талант ее брата. Объясняет:
— Он ушлый. Кроме того, мы не собираемся здесь засиживаться и ждать неприятностей. Пока это нам помогает. Более того, мы и сами не прибедняемся. У нас есть все. Но мы выжидаем.
— Чего выжидаете? Хотите устроить ограбление века и смыться в Австралию?
Фатима не слышит иронии в вопросе и продолжает:
— Собираемся в Лос–Анджелес. Когда забываешь об осторожности, тут же попадаешься. Если долго сидишь в одном и том же бизнесе. Или начинаешь кутить. Главное — иметь достижимую цель и стремиться к ней. А до этого молчать в тряпочку и сечь поляну. Сорвать банк и тогда чао. Начинаешь жизнь по новой в другом месте. Наращиваешь капитал, выходишь из тени. Живешь в свое удовольствие…
Она не обращает внимания на Надин, и та может спокойно наблюдать за ней. Она слышала подобные речи десятки раз: мелкая шпана всегда излагает неопровержимые теории. И каждый раз она готова побиться об заклад, что оратор вскоре встретится со своими приятелями на зоне. Но Фатима почти не оставляет места для сомнений. Она может повторять банальную мысль сотни раз — в ее тоне есть нечто такое, что ее слышишь каждый раз по–иному. Это признак высокого класса. Однако Маню все же сомневается:
— Не хочу тебя обидеть, но когда мы встретились, ты, похоже, чего–то плохо секла поляну.
— Верно. Я шла на дело, не продумав все хорошенько. Но раз уж небо дало мне второй шанс, теперь буду шевелить мозгами заранее.
— За что они тебя прихватили?
— Дурь несла, сущий обмылочек. Эти сукины сыны даже не имели права меня обыскивать… Только что вышла и могла тут же снова загреметь. Ты сидела?
— Нет.
— После освобождения я веду себя скромно, никаких нарушений. Ищу работу, нигде не бываю, держусь подальше от бывших подруг. Впервые вот отважилась толкнуть товар, чтобы решить насущные проблемы. А то брату приходится все время содержать меня. Мне было как–то насрать, когда они устроили шмон. Упустила последний автобус, спокойно шла по обочине дороги. Они остановились, давай документы и прочая достача. Я не позволила им себя обыскивать — мужчины не имеют права. Они сказали, что забирают меня в участок. Мы стали спорить. Когда один нащупал дурь, я врезала ему головой, и тут подъехали вы. Точка.
Надин шепчет на ухо малявке:
— Ты давно собиралась послужить делу…
Ей уже надоело, что Фатима не обращает на нее внимания. Маню треплет ее по плечу:
— Все ясно, ты девочка что надо, ты нас не сдашь. Слушай своей плеер, пока беседуют взрослые.
И кривится в улыбке, не снимая руки с ее плеча. Надин первой направляется к лестнице, по которой поднялась Фатима. Они переругиваются, хохочут, как две малолетки в туалете дискотеки.
Глава девятнадцатая
Дом очень большой. На стенах ничего не висит, нигде ничего не валяется. Застывший, упорядоченный интерьер. Солидная мебель, огромная и безыскусная. Не похоже на дом, где живет молодежь, ничего лишнего. Но невероятная строгость обстановки почему–то совсем не давит. Скорее, возникает ощущение, что ты гость и ты под защитой.
Фатима готовит кофе, спрашивает, хотят ли они есть. Она хлопочет по хозяйству как домохозяйка, как мать. Точные, много раз повторявшиеся движения. Спрашивает у Маню, умеет ли та крутить косяки, кладет на стол блок гашиша, бумагу и сигареты «кэмел». По–прежнему старательно избегает смотреть на На–дин.
Садится вместе с ними, затягивается косячком, долго удерживает в легких дым. Потом нарушает молчание:
— Вы убивали до этого?
— Случалось.
— На делах?
— Не обязательно. Однажды, чтобы не выяснять, кто кому должен, я прострелила башку одному типу. Потом мы встретились с Надин и подошли друг другу.
Надин вмешивается в разговор, решив, — что пора высказаться и ей:
— Вообще–то, можно сказать, что и на делах. Когда хочешь что–то провернуть, но у тебя срывается. Как в сказке с русалочкой. Словно идешь на громадную жертву ради ног и ради того, чтобы быть с другими. И каждый раз чувствуешь невыносимую боль. То, что другие делают с невероятной легкостью, требует от тебя неимоверных усилий. И наступает момент, когда ты срываешься.
Надин улыбается, как бы извиняясь за долгую речь. Искоса и с опасением смотрит на Фатиму. Ей кажется, что она вмешалась в разговор только для того, чтобы обозначить свое присутствие. Маню гасит в пепельнице докуренную до фильтра сигарету. И добавляет:
— Что до правил, то они не меняются — кто кого замочит первый. Только у нас есть пушка. А это имеет большое значение.
В кухню входит парень — они даже не услышали, как он подошел. Высокий, череп выбрит, столь же неприступный вид с первого взгляда, как и у сестры. Слегка кивает, когда Фатима представляет их. Наливает себе кофе, не обращая на девиц внимания. Садится за стол и скручивает косячок, так и не открыв рта.
— Тарек, мой младший брат.
Она говорит с ним по–арабски, он молча слушает, не поднимая головы и не мигая. Заканчивает по–французски:
— Я сказала им, что они могут переночевать здесь. Кстати, если хотите немного отсидеться, здесь хорошее место, и вы никому не помешаете. Тарек, дай мне ключи от мотороллера — надо съездить в бакалею купить колы и жратвы.
Протягивая ей ключи, Тарек спрашивает, уверена ли она, что легавые не установили ее личность. Она говорит, не принимает ли он ее за кретинку. Спор завершен, она уходит.
У парня ясные, глубоко посаженные глаза и густые брови. От этого каждый его взгляд кажется пронзительным. Напряженность воина, который наблюдает за вражеским лагерем, спрашивая себя, стоит ли его уничтожить.
Крутит в руках косяк, потом спрашивает:
— Вы приехали из Кемпера?
— Мы там недолго пробыли.
Он задумывается. Маню кривится и осведомляется:
— Тебе в лом, что мы здесь?
Он отрицательно качает головой, встает, выходит из кухни. Потом возвращается и застывает, опершись о притолоку:
— Фатима сказала, что надо заняться тачкой. Я примусь за нее сейчас же.
— Разрежешь на кусочки?
— Нет, но все будет как надо.
— Помощь нужна?
— Нет.
Похоже, он вернулся, чтобы получше их рассмотреть. Он не спускает с них глаз, словно решив, что их уже ничего не смутит. Потом говорит:
— Для девок в бегах у вас видок слишком праздничный.
Маню отвечает:
— Просто у тебя скудное воображение. Ответ вызывает у него улыбку.
— Нос задираешь? Умереть каждый боится. Или кончить дни в тюряге. Даже самые отчаянные.
Он бьет себя в грудь:
— Это в нас заложено, тут уж ничего не попишешь.
— Когда придет время, тогда и будем пугаться. А пока пей вкусный кофе, кури шмаль — в голове пусто, что еще надо? Главное — нас двое, это все меняет, всегда есть с кем поболтать.
Он кивает. Видно, что он напряжен и произносит слова, которые хотел бы оставить при себе:
— Не хочу судить, поскольку не знаю всей истории. По ящику сказали, что вы застрелили женщину и отца семейства из–за сущего пустяка.
— А ты считаешь, было бы лучше, если бы мы сделали это из–за бабок? У нас нет смягчающих обстоятельств — суди, если хочешь.
— Никак не могу поверить тому, что говорят о вас. Встреть я вас в автобусе, даже не оглянулся бы.
Маню кивает:
— В этом вся хитрость — поэтому и выкручиваемся. Будешь смотреть ящик, услышишь там кое–какие новости. Да, пристрелили мы мальчонку, дерьмовое дело. Если это тебе в лом и ты хочешь, чтобы мы смылись, скажи сразу, пока тачка на ходу.
Он отвечает тут же — в его голосе нет ни симпатии, ни враждебности:
— Вас пригласила Фатима. Значит, вы наши гости.
Он уходит. Они сидят друг против друга и вдруг соображают, что их крепко торкнуло — гашиш отменный. Надин опускает голову и начинает смеяться. Потом объясняет:
— Симпатичные ребята, но грузят по полной программе…
Маню расслабленно разваливается на стуле и раздвигает ноги. На ней крохотные трусики из красного сатина, из–под которых выбиваются курчавые волоски. Потом мечтательно произносит:
— Младшего братца не подцепить, слишком суров. Жаль.
— Попытка не пытка… Спроси его ненароком: «А когда здесь трахаются?»
Они с трудом перестают смеяться, заслышав шаги Фатимы.
Хозяйка открывает бутылку водки — виски в магазине не оказалось.
На стаканах нарисованы роботы. Маню молча разглядывает рисунки. Надин размазывает по столу лужицу сока. Потом говорит:
— Твой братец похож на принца. Сверкает, как бриллиант. Он с нами суховат, надеюсь, мы ему не мешаем.
Фатиму словно прорывает, когда речь заходит о брате. Она, наконец, обращается к Надин:
— Настоящий джентльмен. Поизворотистей всех других, и я говорю это не потому, что он мой брат. Он пытливый такой, внимательно следит за всем, что происходит вокруг, и докапывается до причин. Он понял, что случилось со мной, с моим отцом и другим братом. И не наступит на те же грабли. Не то, что он нас презирает, но извлек все уроки из наших проколов.
— Но вы же не все трое сидели?
— Все трое. Старший брат еще не скоро выйдет. На нем висят ограбление и мертвяк. Сидит, хотя стрелял не он.
— А отец?
— Умер, едва попав в камеру. Отец был мягкий человек, не умел за себя постоять. Его проиграли в карты и пришили.
— А его за что посадили?
Фатима некоторое время молчит, потом тихо и нехотя говорит:
— За кровосмешение. Потому что я залетела. Я никому не говорила об этом. Не потому, что боюсь или стыжусь. Но знаю, что лучше бы этого не было. Мне было тринадцать, когда его взяли. Никто меня не слушал. Они такие — лучше тебя знают, что у тебя происходит в доме. Сделали мне аборт, хотя не помню, чтобы я просила об этом. Они хотели, чтобы я пела с их голоса, а мое мнение им было как–то… Они вычистили меня в день его смерти. Странное совпадение. Это показалось мне странным. Я понимала, что заслуживаю наказания, но не такого. Есть вещи, о которых не сожалеешь. Я это поняла на своей шкуре.
Она говорит тихо, спокойным, размеренным голосом. Монотонно, целомудренно и проникновенно. От этого ее слова становятся не столь резкими. Но она ничего не приукрашивает. За этим безликим голосом ощущается металл. Фатима говорит, опустив глаза, но потом вскидывает голову и пронзает взглядом глаза собеседницы. Она проницательна, словно умеет читать в чужих душах, она способна заметить малейшие признаки отвращения или неискренности. Она не судит, не удивляется. Знает, что люди на все способны. Она похожа на мудрую королеву, которая извлекла из страдания невероятное знание и непреодолимую силу. Величественное спокойствие без налета злобы.
Она без страха делится с ними своими бедами. Показывает, что доверяет им. И ничего не боится.
Надин хочет сказать что–нибудь в утешение. Маню не столь щепетильна, она наполняет стаканы и произносит без всякого смущения:
— По крайней мере, ты не притворяешься. У тебя с отцом это было долго?
— Кажется, в первый раз случилось, когда мне было одиннадцать. Мать ушла от нас, родив Тарека. Никто не знает почему и куда. Мы с отцом всегда были вместе, и все произошло естественно, как бы само собой. Помнится, я пришла к нему сама. Мне давно хотелось. Словно чего–то важного не хватало. А когда я залетела, врач меня запутал. Сказал, что сохранит все в тайне. Запутал меня. Я ему все рассказала — он и влез не в свое дело. Думаю, ему просто хотелось развлечься.
Она замолкает и облизывает бумагу, сворачивая косяк. Потом разъясняет:
— Поэтому мне плевать, что вы убивали людей, которых даже не знали. Невинных. Знаю я, какие они невинные.
Маню разрывает малиновую обертку на шоколадке. Выпивает свой стакан и заявляет:
— Самое худшее в людях в наше время — это не то, что у них мозги не варят, а то, что они хотят, чтоб и у соседей не варили. Чтобы никто не оттягивался, а если ты не такой, как все, — жди проблем. Ты часто рассказывала свою историю?
— Нет. Я с тех пор научилась молчать — я усвоила урок. Впрочем, я не часто встречаю тех, кто убивает легавых.
Надин пользуется случаем, чтобы встрять:
— А как у тебя с парнями?
— У меня их не было. Не хотелось.
Маню откидывается на спинку и торжественно объявляет:
— Во блин, наверное, круто делать это с папашей! Фатима тут же сжимается. Лицо ее замыкается,
и она замолкает. Маню наклоняется к ней, шумно выдыхает и добавляет:
— Блядь, видела бы ты моего отца, то поняла бы, почему меня вставила твоя история. Я даже не помню, чтобы этот козел хоть раз меня поцеловал. Этого мудака звали Альфред. Я его дразнила «Альфред–хуя–нет», до такой степени его все это не интересовало. От одной мысли в ужас приходил. Муж моей мамаши. А мою мать, даже если любишь коз, не захочешь трахать, — такой она крокодил. И с головой не в порядке. А потому я с ума схожу от маленьких девочек, влюбленных в папашку.
Она бросает взгляд на Фатиму, наполняет три стакана и говорит в заключение:
— У меня очень мало времени, а потому я в выражениях не стесняюсь.
Недолгое молчание — Фатима расслабляется и спрашивает:
— У вас есть шанс выкрутиться?
— У нас есть шанс провести ночь нормально. Если бы нас засекли, мы бы уже были в курсе. Не стоит гадать, тут все зависит от везения.
— Почему бы не свалить за кордон?
— А на хера? Можно легко влипнуть. Нет уж, коготок увяз — всей птичке пропасть. А потом, что мы там делать будем?
Надин задумчиво произносит:
— И вообще я в заграницу не верю. Малышка восхищенно восклицает:
— Дылда, да ты уже прешься. Фатима настаивает:
— Но нельзя же сдохнуть за просто так. Без сопротивления. Просто нельзя.
— Твой братец тоже говорил об этом, — отвечает Маню. — Вы же арабы, нация воинов. Сначала даже думать об этом не можешь. Но потом свыкаешься. Я еще никогда так не оттягивалась. Ясно?
Надин подхватывает:
— Это две совсем разные вещи — ты и мысль, что тебя прихватят. Трудно совместить. Иногда мне даже интересно, о чем я буду думать в тот момент.
Маню начинает хохотать:
— Уверена, будешь думать о какой–нибудь полной херне. Начнешь вспоминать какую–нибудь плешь, вроде того, что не успела на автобус и пришлось возвращаться пешком. Жалкие мыслишки. У тебя кишки расползаются по тротуару, а ты думаешь о белье, которое не успела постирать. Поживем — увидим, но я думаю, так и будет.
— Если передумаете и захотите попытать счастья, я могу предложить план. Недалеко отсюда живет один архитектор, у которого я убиралась. Живет один — его только надо заставить открыть сейф. С тем, что там лежит, можно оторваться по полной программе.
— А почему сама не хочешь?
— Он меня знает, а Тарека посылать не хочу. Хотите, расскажу мой план? Обидно, если никто не воспользуется. Сейф набит бриллиантами. Дело серьезное, а вам терять нечего.
Маню возмущается:
— Как это нечего? А душевный покой — как с ним быть?
Надин поддерживает подругу:
— Мы такими делами не занимаемся. Мы вроде как творим зло ради зла… Но спасибо, что сказала нам об этом.
— Ну да, блядский рот, спасибо, что сказала. Но ты для нас и так уже много сделала, нам больше ничего не надо.