— Ну, это не имеет отношения к разговору, — рискнул возразить ее супруг.

— Ты был сонный, тебя рвало и один зрачок был расширен. Мы не ждали снимков; стали сразу сверлить.

— Ах, не скажите, Никодим Лукьянович, — вступилась жена Дубилова, директора школы. — У нас ведь тоже просьба к Гавриле Никитичу. Придете, дружок? — Она заискивающе потрогала слесаря за рукав.

— А когда меня отпустят домой? — спросил я.

— Отчего же! — бодро отозвался тот. — Как говорится, контакт есть контакт!

— Как минимум дня через три-четыре.

— Путь к контакту лежит через контракт, — сострил Сарафаненко, гитарист.

— Ты что, смеешься? Целых три или четыре дня?

— Вы всерьез отрицаете возможность взаимопонимания с инопланетчиками? — спросил Дубилов, не позволяя себе поддаться общему легкому настроению. Строго глядя поверх очков в глаза Звонскому, учитель добавил: — Это ведь, знаете, не совсем отвечает диалектическому материализму.

— Эпидуральная гематома, — назидательно сказал Нортон, — очень неприятная вещь. Мы хотим быть уверенными в том, что ты отдохнешь.

— Давайте-ка, друзья, посмотрим телевизор! — вскочил Лутохин. — Как раз захватим конец программы «Время», узнаем, какая завтра погода.

— И у меня нет другого выбора?

— А у меня свежий кофе готов. Вам подлить, Митрофан? — обратилась хозяйка к Дубилову.

— Правильно все же говорят, — покачал головой Хаммонд, — что самые несносные пациенты это врачи.

Гости дружно уставились в голубой экран.

— Еще морфина, — сказал я.

— Вторгшаяся из Арктики волна холодного воздуха, — говорила симпатичная прогнозерша, — столкнулась с мощным встречным потоком. Образовался циклон необычной силы, столбик ртути опустился ниже черты 40 градусов. Последний раз такое случилось 120 лет назад…

— Нет.

— Домой нам теперь не добраться, примем конец свой в урагане, согревая напоследок друг друга! — воскликнул Сарафаненко.

— Тогда дарвон.

— Оставайтесь у нас, места хватит, — радушно пригласил Никодим.

— Нет.

— Нет уж, не стану доставлять хлопот, да и до работы отсюда далековато.

— А аспирин?

— Завтра суббота.

— Ну ладно, — согласился он. — Аспирин тебе дадут.

— Подумать только, такая холодина! Что с природой творится…

— Настоящий аспирин? А не сахарные пилюли?

— Прекращай привередничать, — сказал он, — а не то мы пригласим психиатра, чтобы он дал свое заключение.

— Я вот читал…

— Руки коротки.

— Оставьте, природа как природа.

Нортор посмеялся и вышел из палаты.

— Смотрите! Смотрите!

Я поспал еще немного. Потом ко мне приходила Джудит. Она как будто сердилась на меня, но не долго. Я объяснил ей, что это случилось не по моей вине, и она сказала, что я чертов дурак и еще поцеловала меня.

Все замолкли. На экране действительно происходили странные вещи. Чья-то ладонь легла на руку диктору, сообщавшему, что программа «Время» кончилась и зрители могут посмотреть очередные передачи. Он попытался высвободиться, но безуспешно. Мелькнуло растерянное лицо второго диктора, изображение на секунду потеряло устойчивость, размылось, заплясало, а потом в кадре появился незнакомый мужчина.

Потом приходили из полиции, и я притворился спящим, пока они не ушли.

— Прошу не паниковать и спокойно выслушать мою информацию, — заявил он высоким, почти женским голосом. У него были бархатные черные глаза и мушкетерские усики. — Я — марсианин. Да, да, не удивляйтесь и не думайте, что я вас мистифицирую. Конечно, у меня совсем иная природная внешность. Не имеет значения какая. Важно, что мы научились принимать облик землян и находимся среди вас, не опасаясь вызвать подозрений. Наших людей здесь, на Земле, не так много, но они есть практически во всех странах и крупных городах.

Вечером медсестра принесла мне несколько газет, и я просмотрел их все в поисках новостей об Арте. Но о нем ничего не писали. Совсем ничего. Сенсационные статьи о Анжеле Хардинг и Романе Джоунзе. И больше ничего. Вечером снова приходила Джудит. Она сказала мне, что у Бетти и детей все в порядке и что Арта должны отпустить завтра.

Теперь я скажу о том, что наверняка волнует вас больше всего. Что нам надо, с чем мы пришли? Будьте покойны: у нас нет намерения покорить вас, хотя достигнутый нашим обществом уровень техники легко позволил бы сделать это. Мы хотим лишь изучить вас и вашу планету. Если окажется возможным, используем энергетические ресурсы Земли, чтобы пополнить иссякающие источники энергии на Марсе. В этом случае мы не станем грабить вас и найдем способ щедро расплатиться.

Я сказал, что это замечательная новость. Она ничего не сказала мне на это, а просто улыбнулась.

Вы спросите, почему мы не пришли к вам в открытую? И в то же время почему понадобилось сообщать о нашем присутствии? Я отвечу…

Но Лутохин и его гости так и не услышали в тот вечер ответов на эти вопросы. Внезапно погас свет, лицо марсианина, растянувшись в линейку, отчего он, казалось, ухмыльнулся, исчезло.



Несколько секунд все сидели как завороженные. Потом Никодим кинулся к окну, крикнул:

* * *

— У всех погас. Надо же, в такой момент!



Он пошел звонить на станцию, дознаваться, в чем дело. Хозяйка принесла свечу. Компания начала приходить в себя.

В больнице пропадает ощущение времени. Один день медленно перетекает в другой; все больничные дни как две капли воды похожи один на другой — измерение температуры, еда, обходы, снова температуры, и снова еда — вот и все. Проведать меня приходил Сэндерсон, Фритц и еще кое-кто из моих знакомых. И еще снова приходили из полиции, но только на этот раз я не стал притворяться спящим. Я рассказал им все, что мне было известно. Они внимательно слушали и делали пометки по ходу моего рассказа. К концу второго дня мне стало лучше. С чувствовал в себе силы, туман в голове нрассеивался, и спал я меньше.

— Поразительно! — сказал Звонский. — Рассуждаем, рассуждаем, а когда это наконец случается, не хотим верить.

Я неприминул сказать об этом Хаммонду, в ответ на что он лиш хмыкнул и сказал, что нужно выждать еще один день.

— Вы всерьез? — спросил Сарафаненко дрогнувшим голосом.

Под вечер ко мне в больницу пришел Арт Ли. Все в нем было как и прежде, и саркастическая кривая ухмылка была тоже мне хорошо знакома, но только выглядел он очень уставшим. И как будто постаревшим.

— А вы что, сами не видели? — вступился Дубилов. — Теперь они нам покажут!

— Привет, — сказал я. — Ну и как тебе на свободе?

— Но позвольте, марсианин ведь сказал, что у них нет дурных намерений, — робко возразил Будушкин.

— Здорово, — ответил он.

— Не будьте ослом, — грубо сказал Дубилов, — с добрым делом в чужой дом тайком не пробираются.

Он стоял рядом с кроватью, у меня в ногах, смотрел на меня оттуда и покачал головой.

Вбежал Лутохин и сообщил, что телефон не работает, а света, насколько можно судить по поднявшемуся вокруг переполоху, нет во всем городе.

— Очень болит?

— Не понимаю, чего мы сидим? — вскочил вдруг Дубилов.

— Уже почти совсем не больно.

— Жаль, что так получчилось, — сказал он.

— А что?

— Все в порядке. Даже в каком-то смысле интересоно. Моя первая эпидуральная гематома.

Я замолчал. Мне очень хотелось спросить его кое о чем. Я успел многое передумать за это время и нередко корил сам себя за собственные глупые ошибки. Самой дурацкой из них был вызов репортера в дом Ли в тот незабываемый вечер. Это была дурацкая затея. Очень, очень плохо. Но были и другие неприглядные вещи. И поэтому я хотел расспросить его.

— Надо принимать меры.

Но вместо этого я сказал:

— О чем вы? — спросил Будушкин.

— Наверное, полиция теперь закроет дело.

Он кивнул.

— Среди нас марсиане. Их следует выловить, и без промедления.

— Роман Джоунз снабжал наркотиками Анжелу. Он же заставил ее сделать тот аборт. Когда у них ничего не вышло — и этим делом заинтересовался ты — он отправился к ней домой, возможно за тем, чтобы ее убить. Он решил, что за ним следят и напал на тебя. Заявившись к Анжеле домой, он принялся гоняться за ней с бритвой. Кстати, прежде, он резанул этой же самой бритвой тебя по лбу.

— Как вы собираетесь это сделать? — осведомился Звонский.

— Как мило.

— Пока не знаю. Знаю, что надо браться тотчас.

— Анжела отбивалась от него кухонным нодом. И, видимо, время от времени ее удары все же достигали цели. Должно быть это было душераздирающее зрелище: он с бритвой и она с кухонным нодом. В конце концов ей удалось изловчиться и греть его по голове стулом, а затем выпихнуть из окна.

— Она сама призналась?

— Тогда беритесь. Прямо здесь советую и начать. Вам ведь, без сомнения, известно, чем пахнут марсиане, так вам и бояться нечего.

— Да, очевидно.

— Друзья, друзья, успокойтесь, прошу вас! — взывал Никодим.

Я кивнул.

Звонский и Дубилов стояли друг перед другом в позе изготовившихся к бою петухов. Слесарь Гаврила Никитич собирался разнять, если все-таки начнут, во что он, зная эту публику, в глубине души не верил. Жена Дубилова повисла на своем муже, а Диана — на Звонском. Сарафаненко исчез. Будушкин пробирался к выходу.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.

— Я очень благодарен тебе за помощь, — сказал он, — и вообще за все.

ДЕРЖИ МАРСИАНИНА!

— К вашим услугам. Ты уверен, что это можно назвать помощью.

Гражданин Гудаутов сошел с поезда дальнего следования и прошествовал в вокзальный ресторан, пребывая в отличном расположении духа. Он с энтузиазмом насвистывал популярную песенку «Грусть напрасна, потому что жизнь прекрасна, если ты живешь и любишь, как в последний раз». Слова эти находили живейший отклик в его душе, поскольку Гудаутов действительно жил каждый раз, как в последний. Во всяком случае, перед очередной отсидкой.

Он улыбнулся.

Гудаутова впервые назвали гражданином много лет назад, когда председатель райсовета вручил ему паспорт, а родня и местная общественность сердечно поздравили с приобретением широкого круга гражданских прав.

— Я на свободе.

В следующий раз он был назван так уже в связи с нарушением своих гражданских обязанностей и попыткой присвоить не принадлежащие ему ценности. Потом Гудаутов неоднократно бывал в подобной ситуации, обращение «гражданин» ему полюбилось, он привык так представляться и даже думать о себе в третьем лице.

— Я не это имел в виду, — сказал я.

Он пожал плечами и присел на краешек кровати.

Вот и сейчас. «Гражданин Гудаутов, — мурлыкал он сам себе, шагая мягкой и цепкой поступью барса к свободному столику в темном углу ресторанного зала, — гражданин Гудаутов, ты настоящий мужчина!» Давно не было у него такой удачной операции. Три туго набитых бумажника добыто в одну железнодорожную ночь. За вычетом стоимости билета и саквояжика с грязным бельем, который пришлось забыть в вагоне, чистая выручка составила 1895 рублей. А какие сюрпризы таил элегантный чемоданчик из желтой кожи, который Гудаутов подхватил на выходе и с содержимым которого не успел ознакомиться? Жизнь и в самом деле была прекрасна!

— Широкая огласка этого дела — не твоя вина, — сказал он. — И кроме того, я все равно уже устал от этого города, он мне надоел. Хочется чего-то нового.

— И куда ты теперь?

Гудаутов привычно запечатлел в памяти расположение столиков, наметил кратчайший путь на волю и взял на учет ближних посетителей. Карта местности показалась ему благоприятной. Устроившись поудобней и надежно примостив чемоданчик у своей правой ноги, он позвал официанта и позволил себе расслабиться.

— Вернусь в Калифорнию, наверное. Мне бы хотелось жить в Лос-Анжелесе. Может быть даже повезет, и когда-нибудь я буду принимать роды у кинозвезд.

Прямо перед ним сидели двое мужчин и девушка. Одного из мужчин, крупного и румяного, который подносил бокал ко рту осторожными замедленными движениями, Гудаутов сразу окрестил лопухом. Второй был худ и истерически подвижен, ерзал на стуле, временами даже подпрыгивал и поглядывал по сторонам, явно не стесняясь привлекать к себе внимание. «Артист», — определил опытный Гудаутов. Как всегда, он с большим удовольствием оглядел девушку. На его вкус она была «не ахти, но ничего».

— Кинозвезды не заводят детей. Им хватает агентов.

Следующие полчаса его внимание было занято выбором блюд. Официанты в провинции не меньше, чем в столице, проявляли к Гудаутову особое почтение. Чутье, видимо, им подсказывало, что этот смуглый южный человек, с бархатными глазами, барскими манерами и фамильярным обхождением умеет легко зарабатывать деньги и привык сорить ими. Словом, сердца людей, занятых в сфере обслуживания, раскрывались перед Гудаутовым. Он был приятно удивлен изысканностью и широтой выбора пищи, предложенной вокзальным ресторанчиком. И лишний раз похвалил себя за решение сделать остановку в Заборьевске.

Он рассмеялся. На мгновение мне показалось, что все было как прежде, он смеялся так, когда бывал чем-то доволен или находил находил в словах собеседника что-то смешное для себя. Он хотел было что-то сказать, но, видимо, передумал. Арт сидел, уставившись в пол. Он уже болььше не смеялся.

Дожевывая котлету по-киевски, Гудаутов с удовольствием поймал на себе заинтересованный взгляд девицы и немедленно ответил встречным взглядом. Его не смутило, что девица поспешно отвела глаза, — все шло как надо. Тем более, что «лопух», с которым Гудаутов, учитывая разницу весовых категорий, предпочел бы не вступать в прямой конфликт, куда-то исчез, а «артиста» можно было не принимать в расчет.

Я сказал:

Шевельнув ногой, Гудаутов вспомнил о чемоданчике. Это несколько его утешило. «Ну, денег, конечно, там нет, не найдешь теперь дураков возить тугрики в такой упаковке. Но если человек отправился в дальнюю дорогу только с чемоданчиком, значит, в нем должно быть нечто стоящее.

— В кабинете у себя уже был?

— Только для того, чтобы закрыть его. Я сейчас договариваюсь насчет перевозки.

Нет занятия более увлекательного, чем угадывать содержимое чужого чемодана, который стал твоим. На секунду выключившись из атмосферы, Гудаутов проворонил возвращение «лопуха» и его интенсивное переглядывание с «артистом». Он не смог оценить маневра двух официантов и нескольких добровольцев из публики, которые заняли стратегические позиции в зале, отрезав путь к отступлению. Но самым большим позором для профессиональной репутации Гудаутова стало то, что он не заметил, как к нему вплотную приблизился статный администратор, и не почуял никакого подвоха, когда тот осведомился, понравилась ли гостю заборьевская привокзальная кухня.

— Когда думаешь уезжать?

— Недурно, совсем недурно, — благодушно ответил он. — Можете, уважаемый, поблагодарить повара от имени… э… номенклатурного командированного.

— На следующей неделе.

— Издалека следуете? — дружески поинтересовался администратор.

— Так быстро?

— Из столицы, конечно, друг мой, — ответил Гудаутов.

Он пожал плечами.

— Как там она?

— У меня нет желания задерживаться здесь.

Гудаутов лишь закатил глаза и многозначительно покачал головой, давая понять, что с Москвой все в порядке. Но метр этим не удовлетворился, решив, видимо, выудить как можно больше сведений о положении вещей в столице.

— Да, — сказал я, — понимаю.

— Приезжих небось много? — спросил он полуутвердительно.



— Хватает. — Гудаутов начал раздражаться.

* * *

— И откуда?



Это уже было нахальством.

Я думаю,, что все, что произошло дальше было результатом моего гнева и бессильной злобы. Это было весьма грязное и неприглядное дело, и мне более не следовало бы влезать в ход событий. Дело сделано, больше нет нужды вмешиваться во что бы то ни было. Я мог вычеркнуть эти события из своей памяти, просто позабыть обо всем. Джудит хотела было устроить прощальную вечеринку по случаю отъезда Арта; но я не согласился, с казал ей, что нет, что сам Арт тоже не одобрил бы эту идею.

— С Луны, — ответил Гудаутов и хотел было добавить что-нибудь покрепче, но тут вдруг до него дошло все сразу: «И пристает неспроста, и пялится подозрительно, и в окружение взял… Ах, чемоданчик, чемоданчик!»

Меня же это просто выводило из себя.

Гудаутов молниеносно привел себя в состояние самообороны. В данный момент главной задачей стало не сказать ничего такого, что могло бы навести их на след. «А что им известно? Неужели по тревоге с поезда опознали чемоданчик? Я-то, идиот, выставил на обозрение! Однако никто вроде бы его и не замечает, все уставились на мой портрет. Усы не понравились, что ли?»

На третий день в госпитале я с новой силой принялся канючить и упрашивать Хаммонда отпустить меня домой, чем в конце концов надоел ему окончательно, и тогда он согласился выписать меня. Я думаю, что медсестры тоже неоднократно жаловались ему на меня. Но так или иначе, но в 3:10 дня меня выписали, Джудит принесла мне одежду и повезла меня домой. По дороге я сказал ей:

Гудаутов машинально провел рукой по своим мушкетерским усикам.

— На следующем углу поверни направо.

— Зачем?

— А с других планет никого не встречали? — обаятельно улыбаясь, спросил статный администратор.

— Мне нужно заехать в одно место.

— Только с Марса, — быстро нашелся Гудаутов, тоже обаятельно улыбаясь. На какой-то миг ему подумалось, что местные шутники всего-то решили его разыграть. Но эта утешительная версия была перечеркнута сразу же, ибо слово «Марс» вызвало в зале необыкновенное движение.

— Джон…

«Артист», вскочив с места, завопил:

— Поехали, Джудит. Одна небольшая остановка.

— Он, он, хватайте!

Она помрачнела, но все же свернула направо. Я направлял ее по улицам Бикон-Хилл, к дому, где жила Анжела Хардинг. Полицейская машина была припаркована у обочины тротуара. Я вышел и поднялся на второй этаж. У двери квартиры стоял полицейский.

«Лопух», повинуясь призыву, в два прыжка преодолел расстояние между столиками. В момент оказались здесь и официанты с добровольцами. Дюжина рук цепко ухватила Гудаутова, он оказался в центре плотного кружка, который, быстро обрастая любопытствующими из персонала и посетителей, на глазах превращался в толпу.

— Доктор Берри. Лаборатория «Мэллори», — сказал я официальным тоном. — Вы уже взяли пробы крови для исследования?

— В чем дело? Уберите лапы! — возмущался Гудаутов, не теряя самообладания.

Мой вопрос, казалось, привел полицейского в замешательство.

— Он, не пускайте! — кричал «артист», взявший на себя распорядительские функции.

— Пробы крови?

— Кто «он»? Чего орешь? — повысил голос Гудаутов. — Вы, как официальное лицо, — обратился он к администратору, — будете отвечать за это беспримерное издевательство над личностью гражданина.

— Да. Соскобы с предметов. Сухие пробы. Для исследования по двадцати шести параметрам. Вам же должно быть известно об этом.

Он покачал головой. Ни о чем подобном ему не было известно.

— Он еще хорохорится! — сказал кто-то из ближайшего окружения.

— Доктор Лазар обеспокоен задержкой, — сказал я. — Он поручил мне взять этот вопрос на контроль.

— Посмотрите-ка, какой кот! — добавил другой.

— Я не знаю. Мне нечего вам сказать, — проговорил полицейский. — Тут были вчера ребята-медики. Вы их имеете в виду?

— Не запугаешь, мы вашу породу знаем! — продолжал голосить «артист».

— Нет, — сказал я. — То были дерматологи.

— Да… гм. Вот как. Ну тогда вам лучше самому посмотреть. — Он распахнул передо мной дверь в квартиру. — Но только ничего не трогайте. Они снимают отпечатки.

— Вы не беспокойтесь, гражданин, — на всякий случай заявил статный администратор, — зря вас задерживать никто не станет.

Я вошел в квартиру. Здесь царил настоящий погром, мебель была перевернута, кушетки и столы были щедро забрызганы кровью. Трое людей изучали зеркало. Они посыпали его пудрой, сдывали излишки, а затем фотографировали отпечатки пальцев на стекле. Один из них оторвался от своего занятия.

— Чего время терять, отправьте его куда надо, — посоветовала какая-то дама.

— Вам помочь?

— А в чем, собственно, дело? — спросил один из подоспевших.

— Да, — сказал я, — тот стул…

— Платить не хочет, — разъяснил ему очевидец.

— Вон там, — ответил он, указывая на стул в угду, — но только не трогайте его.

— При чем тут плата? — возмутился «артист». — Вы что, не видите, это ведь марсианин!

Я подошел поближе. Это был обыкновенный кухонный стул, деревянный, дешевый и не слишком тяжелый, короче, ничем не примечательный. Незатейливо изготовленный. На одной из ножек была кровь.

Я обернулся к троице у зеркала.

Кругом охнули.

— Отсюда уже брали отпечатки?

— Что? — удивился Гудаутов. — Да вы все здесь спятили!

— Ага. Странно. В этой комнате сотни отпечатков. Несколько дюжин людей побывали здесь. На то чтобы по ним установить всех, уйдет несколько лет. Но вот что интересно: во всей квартире нашлось две вещи, с которых мы не смогли снять отпечатков. Вот тот стул и еще ручка входной двери.

— Я сразу почувствовала, что он оттуда, — сказала дама, но без всякой враждебности, скорее даже с сочувствием.

— Как же так?

— Какой там марсианин, чушь! — сердито заметил очевидец. — Он просто жулик!

Мой собеседник лишь пожал плечами.

— Я вам покажу жулика! — спокойно оскорбился Гудаутов.

— Все чисто вытерто.

— Не покажешь!

— Вытерто?

— А действительно, с чего вы взяли, что он марсианин? — обратился какой-то другой скептик к статному администратору.

— Ага. Кто-то старательно отдраил стул и дверную ручку. По крайней мере, со стороны это выглядит именно так. Занятно, черт возьми. Больше ничего не вытирали. Даже нож, которым она кромсала вены.

— Я, товарищи, действовал по сигналу этого молодого человека, — администратор кивнул в сторону «лопуха».

Я кивнул.

— Будушкин, — представился тот. — Я, строго говоря, тоже сомневаюсь в этой гипотезе.

— А наши ребята уже приезжали за пробами крови?

— Какой гипотезе?

— Ага, уже были. Пришли и ушли.

— Тогда все в порядке, — сказал я. — Вы разрешите мне позвонить? Мне нужно переговорить с лабораторией.

Он кивнул.

— Разумеется, позвоните.

— Ну, что марсиане сумели к нам внедриться. Я читал у Айзека Азимова…

Я подошел к телефону, поднял трубку и набрал номер бюро прогноза погоды. Когда заговорил автоответчик, я сказал:

— Соедините меня с доктором Лазаром.

— Это к делу не относится! — оборвали его.

— … солнечно и прохладно, при максимальной температуре воздуха плюс десять градусов. Во второй половине дня местами небольшая облачность…

— Не морочьте нам голову, юноша. Возвели поклеп на человека, учинили скандал, а теперь сваливаете на какого-то ветхозаветного Исака.

— Фред? Это Джон Берри. Я сейчас на месте.

— Да я, ей-богу, ни при чем, — оправдывался Будушкин. — Это вот он, Сарафаненко, меня уговорил пойти к метру. Он его и опознал.

— …вероятность дождя небольшая…

— Значит, сам с Марса, раз опознал. Хватайте и его, братцы! — пошутил скептик.

— Да, они говорят, что пробы уже взяты. Ты уверен, что их еще не передали к вам в лабораторию?

— … завтра, ясно и холодно, столбик термометра не поднимется выше шести-восьми градусов тепла…

Вокруг засмеялись. Общественное настроение явно менялось, и Гудаутов ощутил, что вцепившиеся в него руки ослабили свою хватку.

— А, понятно. О-кей. Я еще раз проверю. Хорошо. Пока.

— … ветер восточный, порывистый, двадцать метров в секунду…

Но тут, на его беду, появился невысокий, полный и, по всему видно, очень уверенный в себе человечек.

Я повесил трубку и повернулся к троим у зеркала.

— Позвольте, — говорил он, пробираясь через толпу, — позвольте мне, я знаю, я вам сейчас точно скажу.

— Спасибо, — сказал я.

Толпа послушно расступилась. Человечек посмотрел на Гудаутова в фас, потом в профиль и сказал твердо:

— Не за что.

— Это он, марсианин, я его узнал!

Никто из них даже не взглянул в мою сторону, когда я уходил из квартиры. Никому не было до меня абсолютно никакого дела. Эти люди занимались своей обычной работой. Они занимались подобными вещами и раньше, привычно проделывая всю процедуру десятки, сотни раз. Для них все это было просто обыденной, рутинной работой.

— Конечно он, господи, разве можно сомневаться! — истерически вскрикнула дама.

ПОСТСКРИПТУМ:

— Что же теперь делать? — растерялся администратор.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 17-Е ОКТЯБРЯ.

— В милицию его, — сказал очевидец, — там разберутся, ху ис ху.

Утром в понедельник я пребывал в довольно прескверном настроении. Я сидел дома, обпиваясь кофе и куря сигареты одну за другой, но тем не менее все равно ощущая у себя во рту мерзкий привкус. Я продолжал упорно доказывать самому себе, что мне необходимо бросить это занятие, что никому это не надо. Потому что все кончено. Я не смог помочь Арту, не смог ничего исправить. Я только все испортил.

— Ведите в милицию, — гордо заявил Гудаутов, поняв, что унести ноги не удастся, и вынашивая новый оригинальный план спасения. — За всё ответите! — Он энергично погрозил пальцем администратору, ловко отпихнул под стол чемоданчик и двинулся к выходу. Стражи и любопытствующие повалили за ним.

И кроме того, Вестон был здесь абсолютно непричем, в самом деле. Даже несмотря на то, что мне очень хотелось обвинить кого-нибудь в своих неудачах, его винить я не мог. И к тому же он был уже совсем стариком.

Все это было пустой тратой времени. Я пил кофе и вновь и вновь принимался мысленно твердить себе об этом. Пустая трата времени.

ОГРАБЛЕНИЕ ПО-МАРСИАНСКИ

Я терял время.

Незадолго до полудня, я поехал в «Мэллори» и направился в кабинет Вестона. Когда я вошел он разглядывал стекла со срезами под микроскопом, надиктовывая свои заключения на небольшой магнитофон, стоявший тут же на столе. Когда я вошел, он замолчал.

Небо было как потолок, выкрашенный в черное, а звезды как прорези в нем. Вселенная чуть пошатывалась.

— Привет Джон. Какими судьбами?

Звонский вдохновился на стишок, который произвел на попутчика заметное впечатление. Но главной темой их задушевной беседы были события прошедшего вечера.

Я поинтересовался у него:

— Я к тебе всей душой, — говорил Звонский, — веришь?

— Как здоровье?

— Верю, как же!

— Мое? — он рассмеялся. — Замечательно. А у тебя как? — он кивнул на повязку у меня на голове. — Я уже слышал о том, как это случилось.

— Хорошо! Посуди, что за подлец этот Дубилов. Ведь опаснейшая в социальном смысле личность.

— Со мной все в порядке, — сказал я.

Я взглянул на его руки. Он держал их под столом, на коленях. Он опустил их тут же, как я появился на пороге.

— Подлец, — согласился Гаврила.

— Очень болят?

— Мало. Это, скажу тебе, типичный охотник за ведьмами.

— Что?

— Чего-чего?

— Руки.

Он изумленно посмотрел на меня, или по крайней мере попытался изобразить на лице удивление. У него это не получилось. Я кивнул на руки, и он положил ладони на стол. Два пальца на левой руке были перевязаны.

— За ведьмами. Образное выражение, понимаешь. Есть такая порода людей.: хлебом их не корми, дай врага вынюхать. Уж они его в ком угодно распознают, хотя бы и в отце родном. И на костер, и в петлю, и на плаху! К примеру… — Звонский задумался.

— Несчастный случай?

— Барри Голдуотер, — подсказал Гаврила. Звонский от восхищения споткнулся.

— Да. Моя неуклюжесть. Я дома резал лук — помогал жене на кухне — и порезался. Небольшой порез, неглубокий, ничего серьезного, но все равно неприятно. Вообще-то я всегда был склонен думать, что за столько лет я научился вполне прилично обращаться с ножом.

— Я ведь, — продолжал Гаврила, — давно заметил, что Дубилов охотник за ведьмами. Сынишка мой у них учится, говорит — зверь, за корень квадратный или там косинус альфа удавить готов. Давеча жена ихняя приглашала кой-какую работенку по дому сделать. Сулила. Не пойду. Тьфу мне на его ведьмины деньги! — Гаврила твердо прислонился к забору.

— Перевязку сами сделали?

— Не ходи, голубчик, — поддержал Звонский. — Ко мне придешь. У меня тоже есть сломанный кран. А нет, так сломаем.

И тоже прислонился.

— Как вы считаете, товарищ Звонский, — спросил Гаврила, — выловят марсианца?

— Разумеется. А зачем?

— Как зачем? — Гаврила внимательно посмотрел на собеседника. — Они же хотят нашу энергию прикарманить. А на Земле и без того энергетический кризис. Даже экологический.

— Так марсианин обещал ведь щедро расплатиться.

— Я думал об этом, — возразил Гаврила. — Допустим, они с Землей золотом рассчитаются. А что золото? Им дом не обогреешь, и автомобиль на нем не поедет. Обратно же, что будет с международной валютной системой? С ею и так худо, чудовищная, говорят, инфляция. И нам невыгодно: золотишко на мировом рынке в цене упадет, а мы его добытчики.

— Ну, Гаврила, быть тебе министром финансов.

— Я бы мог, — сказал Гаврила и, поразмыслив, добавил: — По уму бы мог. Да вот из-за Насти нельзя меня подпустить к государственной казне. А что, если нам по кружке пива выпить? Пиво сейчас хорошо пойдет.

— Пойдет, — согласился Звонский. — А где?

— Я тут одну забегаловку знаю, неподалеку. — Гаврила сделал попытку оторваться от забора. Но это оказалось не так просто — забор обладал притягательной силой.

— Прислонишься — не отслонишься, — сказал Звонский, также пытавшийся принять вертикальное положение.

В забегаловке был аншлаг, пришлось занять место у подоконника. Кругом только и было слышно: «Марс, Марсу, Марсом…»

— Идет всеобщая марсианизация Заборьевска, — сострил Звонский.

Между ними вышел спор, кому платить, и, поскольку Звонский уж очень домогался этой чести, Гаврила в конце концов уступил.

На редкость холодное пиво прочищало мозги. Повертев головой, Звонский узрел знакомое лицо.