— Парень по имени Роман Джоунз. У него при себе был бумажник.

— Где вы его нашли?

— На улице. На одной из тихих улочек на Бикон-Хилл. С проломленным черпом. Должно быть вывалился из окна и приземлился на голову. Двумя этажами выше было разбито окно в квартире, принадлежавшей девушке по имени Анжела Хардинг. Она тоже здесь.

— Я знал.

— Вам за сегодняшний вечер удалось слишком много узнать, не так ли?

Я пропустил его колкость мимо ушей. Головная боль стала сильней; казалось, что голова раскалывается на части, и еще я чувствовал себя очень усталым. Мне хотелось прилечь и спать долго-долго. Но расслабиться я не мог; в желудке у меня бурлило.

Я склонился над телом Романа Джоунза. Одежда с него была содрана, и теперь под прежними лохмотьями обнаружились глубокие порезы, которыми были покрыты руки и туловище. Ноги остались нетронутыми. Вот это, подумал я про себя, было довольно характерно.

Врач выпрямился и взглянул на Петерсона.

— Трудно сказать, что стало причиной смерти, — сказал он. Он кивнул на зияющую в груди рану. — Они тут и так все разворотили. Но на мой взгляд, он умер от перелома костей черепа. Так ты говоришь, он из окна выпал?

— Пока еще это предположение, — ответил Петерсон, взглянув в мою сторону.

— Я заполню бумаги, — сказал доктор. — Дай мне бумажник.

Петерсон протянул ему бумажник Романа Джоунза. Врач отошел к одной из стен и занялся делом. Я продолжал смотреть на тело. Особенно меня интересовал череп. Я дотронулся до продавленной кости, и Петерсон тут же одернул меня:

— Что вы делаете?

— Осматриваю тело.

— Кто вас на это уполномачивал?

Я вздохнул.

— А какие полномочия вы имеете в виду?

Мой встречный вопрос, похоже, смутил его.

Тогда я сказал:

— Я бы хотел получить у вас разрешение произвести поверхностный осмотр трупа.

Говоря это, я взглянул на врача. Он рассматривал бумажник и делал какие-то пометки, но я не сомневался, что он внимательно прислушивается к нашему разговору.

— Будет произведено вскрытие, — ответил Петерсон.

— И все же я просил бы вашего разрешения, — настаивал я.

— Вы его не получите.

Тут подал голос доселе хранивший молчание врач:

— Да брось, ты, Джек.

Петерсон оглянулся на полицейского врача, потом посмотрел на меня, затем снова на него. Наконец он сказал:

— Ну ладно, Берри. Осматривайте. Но только ничего не нарушьте.

Я принялся разглядывать рану на черепе. Она была похожа на выемку, размером примерно с кулак взрослого мужчины, но только ни один кулак не смог бы нанести столь сильного удара. Эта рана была оставлена палкой или обрубком трубы, обрушившегося на череп со страшной силой. Я пригляделся получше и увидел крошечные кусочки древесины, прилипшие к окровавленной коже. Я не стал дотрагиваться до них.

— Так вы говорите, что он раскроил себе череп в результате падения?

— Да, — сказал Петерсон. — А что?

— Я просто спрашиваю.

— А что такое?

— А как же резанные раны на теле? — задал я очередной вопрос.

— Мы полагаем, что он усспел побывать в той квартире. Очевидно они с той девицей, Анжелой Хардинг, из-за чего-то не поладили между собой. В квартире мы также нашли окровавленный кухонный нож. Должно быть она напала на него. Но так или иначе он вывалился из окна или был из него вытолкнут. И, ударившись головой о тротуар, он проломил череп, что и повлекло за собой смерть.

Он замолчал и посмотрел на меня.

— Продолжайте, — сказал я.

— А больше, собственно, и нечего рассказывать, — ответил Петерсон.

Я кивнул, вышел ненадолго из палаты, а затем снова вернулся, держа в руке иглу и шприц. Склонившись над телом, я вколол иглу в шею трупа, надеясь быстро отыскать яремную артерию. Не было смысла утруждать себя и возиться с венами на руках, нет, только не сейчас.

— Что вы делаете?

— Беру кровь, — сказал я, набирая тем временем в шприц несколько миллилитров синеватого цвета крови.

— Зачем?

— Хочу удостовериться в том, что он не был отравлен, — ответил я. Это было первое, что пришло мне в голову в тот момент.

— Отравлен?

— Да.

— А с чего вы взяли, что его отравили?

— Просто предполагаю, — ответил я.

Опустив шприц в карман халата, я направился к двери. Петерсон провожал меня взглядом, а потом все же окликнул:

— Задержитесь на минутку.

Я остановился.

— Мне хотелось бы задать вам пару вопросов.

— Вот как?

— Насколько мы можем сейчас догадываться, — начал Петерсон, — этот парень подрался с Анжелой Хардинг. Затем Джоунз вываливается из окна, а девица предпринимает попытку самоубийства.

— Вы мне уже говорили об этом.

— Но вот только вся загвоздка в том, — продолжал развивать свою мысль Петерсон, — что Джоунз довольно здоровый бугай. Наверное около ста девяноста фунтов весом, а может быть и на две сотни потянет. Вы что, считаете, что у такой хрупкой женщины как Анжела Хардинг достало бы сил на то, чтобы выпихнуть его в окно?

— А может быть он сам вывалился.

— А может быть и без ее помощи не обошлось.

— Может быть и не обошлось.

Он взглянул мне в лицо, на повязку, закрывавшую порез.

— А у вас сегодня вечером, кажется, были неприятности?

— Да.

— И что же случилось?

— Я шел по улице и упал.

— Так значит у вас на лбу ссадина?

— Нет. Я ударился головой о безупречно острый край одного из замечательно сработанных городских паркометров. Так что у меня скорее не ссадина, а резанная рана.

— С рваными краями.

— Нет, довольно ровная.

— Как у Романа Джоунза?

— Я не знаю.

— Вы когда-либо прежде встречались с Джоунзом?

— Да.

— Даже так? И когда же, позвольте у вас узнать?

— Сегодня вечером. Примерно часа три назад.

— Это уже интересно, — проговорил Петерсон.

— Как вам угодно, — сказал я. — Думайте, что хотите. Желаю успеха.

— А я, между прочим, ведь вас и на допрос мог бы вызвать.

— Разумеется, могли бы, — согласился я. — Но на каком основании?

Он пожал плечами.

— Соучастие. Да что угодно.

— А я в таком случае обжаловал бы ваши действия в суде, как незаконные. И не смоневаюсь, что мне удалось бы вытрясти два миллиона долларов из вашей конторы даже прежде того, как вы сумели бы разобраться, что к чему.

— За один лишь допрос?

— Точно так, — сказал я. — Компрометирование врача. От репутации врача зависит очень многое, можно сказать, что в этом вся его жизнь, и вы это знаете. И поэтому любое, даже самое малейшее подозрение неизбежно влечет за собой нанесение ущерба — ущерба финансового. И мне не составило бы труда доказать все это в суде.

— Арт Ли не придерживается ваших взглядов.

Я улыбнулся.

— Желаете поспорить?

Я направился к выходу. Петерсон сказал мне вслед:

— Доктор, а какой у вас вес?

— Сто восемьдесят пять фунтов, — сказал я. — Такой же, как и восемь лет назад.

— Восемь лет назад?

— Да, — ответил я, — когда я был полицейским.



* * *



Мне казалось, что голова у меня трещит и раскалывается, как будто бы ее зажали в тиски. Головная боль была невыносимой, она сводила с ума. Проходя по коридору, я внезапно ощутил сильный приступ тошноты. Я зашел в туалет и меня стошнило. Съеденные мной раньше сэндвич и кофе не пошли мне напользу. Я чувствовал неимоверную слабость, на теле у меня выступил холодный пот, но это состояние вскоре как будто прошло, и я даже почувствовал себя лучше. Я снова вышел в коридор и вернулся обратно к Хаммонду.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ты начинаешь становиться занудливым.

— Выглядишь ты отвратительно, — сказал он. — Такое впечатление, что тебя вот-вот стошнит.

— Не стошнит, — сказал я.

Я вытащил из кармана халата шприц с набранной в него кровью Джоунза и положил его на тумбочку. Затем я взял чистый шприц.

— Можешь достать мне мышь? — сказал я.

— Мышь?

— Да.

Хаммонд сосредоточенно хмурил брови.

— Кажется, Кохран держит у себя в лаборатории каких-то крыс; возможно, там открыто.

— Мне нужны мыши.

— Попытаться можно.

Мы отправитлись в подвал. По пути Хаммонда остановила медсестра, сообщившая, что им удалось дозвониться до родителей Анжелы Хардинг. Хаммонд сказал, чтобы его держали в курсе всего, и тут же сообщили бы об их приезде или же если девушка снова прижет в себя.

Мы спустились в подвал и продолжили свой поход по бесконечным лабиринтам коридоров, пригибаясь под проходящими над головой трубами. Наконец мы оказались в той части подвала, где содержались подопытные животные. Как и в большинстве крупных клинник, поддерживающих связь с университетом, в «Мем» целое крыло было отведено для исследований и опытов, по ходу которых использовались животные. Проходя вдоль череды комнат, мы слышали лай собак и тихий шелест птичьих крыльев. Наконец мы остановились перед дверью, обозначенной табличкой «МЕЛКИЕ ОБЪЕКТЫ». Хаммонд толкнул дверь, и так покорно распахнулась.

Стены открывавшейся за дверью комнаты были от пола до потолка заставлены рядами клеток, в которых были рассажены мыши и крысы. В воздухе ощущался сильный специфический запах, хорошо знакомый каждому молодому врачу, и имевший в то же время свое собственное клиническое значение. Дыхание пациентов, страдающих заболеваниями печени имеет специфический запах, известный, как fetor hepaticus, весьма похожий на тот, что бывает в комнате, где держат мышей.

Мы нашли подходящую мышку, и Хаммонд вытащил ее из клетки, как это и было принято — держа за хвост. Мышь запищала и попыталась укусить Хаммонда за палец, но у нее из этого ничего не вышло. Хаммонд посадил мышь на стол, придерживая ее двумя пальцами за складку кожи на шее.

— И что теперь?

Я взял шприц и ввел мыши немного крови, взятой мною из тела Романа Джоунза. После этой процедуры Хаммонд опустил подопытную мышь в сосуд с прозрачными стеклянными стенками.

Довольно продолжительное время с мышью ровным счетом ничего не происходило: она просто бегала кругами вдоль прозрачных стенок по дну сосуда.

— Ну и..? — спросил Хаммонд.

— Твой недостаток в том, — сказал я, — что ты не патологоанатом. Ты слышал когла-либо о пробе с мышкой?

— Нет.

— Это довольно старая методика. Раньше это вообще был единственный способ для количественного определения биологической активности.

— Количественного определения? Но чего?

— Морфина, — ответил я.

Мышь продолжала бегать кругами. Но затем она, казалось, начала двигаться медленней, мускулы животного напряглись, а хвост оказался задран вертикально.

— Позитивный, — сделал я свой вывод.

— На морфин?

— На него самый.

Теперь существуют и другие, более совершенные методики проведения подобных анализов, как, например, налорфин, но при исследовании крови, взятой у трупа, тест с мышкой подходит как нельзя лучше.

— Он был наркоманом? — уточнил Хаммонд.

— Да.

— А девица?

— А это мы сейчас выясним, — сказал я.

Когда мы вновь возвратились в палату, она была в сознании, печально смотрела на нас и выглядела уставшей, после того, как ей было перелито три порции[38] крови. Но я устал никак не меньше ее. Я чувствовал себя вконец измученным, это была та усталость, с которой не было больше сил бороться, и одолевавшее меня огромное желание лечь и заснуть.

В палате находилась медсестра, которая тут же объявила:

— Давление поднялось. Сто на шестьдесят пять.

— Хорошо, — сказал я, изо всех сил стараясь перебороть усталость. Я подошел к ней и легонько похлопал ее по руке. — Как ты себя чувствуешь, Анжела?

Голос ее звучал глухо.

— Хреново.

— Все будет хорошо. Ты поправишься.

— У меня не получилось, — монотонно проговорила она.

— Что ты имеешь в виду?

У нее по щеке скатилась слеза.

— Не получилось, и все тут. Я попробовала, но у меня не получилось.

— Но теперь у тебя все хорошо.

— Да, — повторила она. — Не получилось.

— Мы бы хотели поговорить с тобой, — сказал я.

Она тут же отвернулась от меня.

— Уходите. Оставьте меня в покое.

— Анжела, это очень важно.

— Черт побери всех врачей, — сказала она. — Вам что, трудно оставить меня в покое? Я хочу побыть одна. Вот почему я это сделала, чтобы меня наконец все оставили в покое.

— Тебя нашла полиция.

Она усмехнулась, едва не задыхаясь.

— Врачи и легавые.

— Анжела, нам нужна твоя помощь.

— Нет. — Она подняла руки и взглянула на перевязанные запястья. — Нет. Никогда.

— Тогда извини. — Я обернулся к Хаммонду и сказал. — Принесите мне налорфин.

Я был в полной уверенности, что девица не оставила мои слова без внимания. Но все-таки она никак не прореагировала на них.

— Сколько?

— Десять миллиграмм, — сказал я. — Подходящая доза.

Анжела еле заметно поежилась, но ничего не сказала.

— Тебя это устроит, Анжела?

Она гневно, но в тоже время почти с надеждой, смотрела на меня. Она хорошо знала, что это означает.

— Вы что-то сказали? — спросила она.

— Я спросил, будешь ли ты довольна, если мы введем тебе десять миллиграммов налорфина.

— Разумеется, — сказала она. — Как угодно. Мне без разницы.

Налорфин был веществом-антагонистом морфина.[39] Если девушка была наркоманкой, то налорфин очень быстро положит конец конец ее кайфу — и при использовании достаточных доз, эта быстрота может оказаться фатальной.

В палату вошла медсестра. Она недоуменно заморгала, не узнавая меня, но сумела быстро взять себя в руки.

— Доктор, приехала миссиз Хардинг. Ее вызвала полиция.

— Хорошо. Я сейчас прийду.

Я вышел в коридор. Там уже дожидались заметно нервничающие женщина и мужчина. Мужчина был высоким, и по всему было видно, что ему пришлось одеваться второпях — носки были из разных пар. Женщина была довольно мила, но с ее красивого лица теперь не сходило выражение встревоженной озабоченности. Вглядываясь в ее лицо, я поймал себя на мысли о том6 что уже встречал ее где-то раньше, хотя в то же время я был более чем уверен, что этого никогда не было и быть не могло. И все же тем не менее, черты ее лица казались мне до боли знакомыми.

— Я доктор Берри.

— Том Хардинг, — мужчина протянул руку и пожал мою таким стремительным движением, как будто хотел вывихнуть ее. — И миссиз Хардинг.

— Очень приятно.

Я не сводил с них глаз. Со стороны они производили впечатление благонравной четы пятидесятилетних супругов, которые были неподдельно удивлены, что им вдруг нежданно-негаданно пришлось оказаться в четыре часа в больничном отделении неотложной помощи, куда незадолго до того была доставлена их дочь с перерезанными венами на запястьях.

Неловко кашлянув, миссиз Хардинг нарушила молчание.

— Эта, кх-м, медсестра рассказала нам, что случилось. С Анжелой.

— С ней будет все хорошо, — сказал я.

— Мы можем увидеться с ней? — спросила миссиз Хардинг.

— Не сейчас. Мы еще не закончили делать анализы.

— Но ведь это не…

— Нет, — перебил ее я, — просто обычные больничные анализы.

Том Хардинг кивнул.

— Я уже говорил жене, что все будет хорошо. Анжела работает медсестрой в этом госпитале, и я говорил жене, что о ней здесь хорошо позаботятся.

— Да, — подтвердил я. — Мы делаем все возможное.

— С ней действительно все в порядке? — снова спросила миссиз Хардинг.

— Да, она скоро поправится.

Миссиз Хардинг сказала, обращаясь к Тому:

— Тогда будет лучше позвонить Лиланду и сказать, чтобы он не приезжал сюда.

— Но возможно, он уже выехал.

— Все равно, хотя бы попробуй, — настаивала миссиз Хардинг.

— Телефон в приемном отделении, — подсказал я.

Том Хардинг отправился звонить. А я тем временем спросил у миссиз Хардинг:

— Вы хотели вызвать своего семейного врача?

— Нет, — ответила она, — моего брата. Он врач, и он всегда души не чаял в Анжеле, еще с тех пор, как она была совсем крошкой. Он…

— Лиланд Вестон, — сказал я, узнавая в ее лице так хорошо знакомые мне черты.

— Да, — кивнула она. — Вы знакомы с ним?

— Он мой давнишний приятель.

Но прежде, чем она успела ответить мне что-либо, вернулся Хаммонд, со шприцем и ампулой налорфина. Он сказал:

— Ты уверен в том, что нам следует…

— Доктор Хаммонд, познакомьтесь, это миссиз Хардинг, — быстро перебил я его. — А это доктор Хаммонд, старший стажер резидентуры.

— Очень приятно, доктор, — миссиз Хардинг учтиво кивнула ему, но ее взгляд неожиданно стал настороженным.

— Ваша дочь очень скоро поправится, — сказал Хаммонд.

— Я очень рада узнать об этом, — холодно ответила она.

Извинившись, мы снова отправились в ту палату, где лежала Анжела.



* * *



— Черт возьми, я все же надеюсь, что ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь, — сказал мне Хаммонд, пока мы шли по длинному коридору.

— Отдаю.

Я остановился у небольшого фонтанчика с питьевой водой и набрал воды в стакан. Выпив воду, я снова наполнил стакан. Очень болела голова, ужасно хотелось спать. У меня было желание лечь, забыть обо всем, и спать…

Но я не сказал ничего. Я знал, что сделает Хаммонд, если только узнает об этом.

— Я знаю, что я делаю, — проговорил я.

— И я на это очень надеюсь, — ответил мне на это он, — потому что если, упаси бог, что-нибудь случится, то отдуваться за все придется мне. Потому что сегодня я здесь за все отвечаю.

— Я знаю. Не беспокойся.

— Не беспокойся, черт возьми. Куда уж тут. Десять миллиграм вот этого в два счета…

— Не беспокойся.

— Она может не выдержать этого. Это следует вводить постепенно, дробными дозами. Начать с двух, и если через двадцать минут не будет должного эффекта, перейти к пяти и так далее.

— Да, — согласился я. — Но только дробные дозы не убьют ее.

Хаммонд пристально посмотрел на меня и спросил:

— Джон, ты что, совсем свихнулся?

— Нет, — сказал я.

Мы вошли в палату Анжелы. Она перевернулась на бок, и лежала, отвернувшись от нас. Я взял у Хаммонда ампулу с налорфином и положил ее вместе со шприцем на тумбочку у кровати; я хотел убедиться в том, что она прочитает надпись на этикетке.

Затем я зашел с другой стороны кровати, оказываясь у нее за спиной.

Протянув руку, я взял ампулу и шприц. А потом я быстро наполнил шприц водой из стакана.

— Анжела, повернись пожалуйста.

Она перевернулась на спину и протянула руку. Хаммонд замер на месте от изумления; я перетянул руку жгутом и принялся растирать кожу у сгиба локтя, пока не выступили вены. Затем я ввел иглу и выпустил содержимое шприца. Она молча наблюдала за мной.

Когда все было сделано, я поднялся и сказал.

— Готово.

Он посмотрела на меня, потом на Хаммонда, затем снова на меня.

— Осталось подождать совсем немного, — сказал я.

— Сколько вы мне ввели?

— Достаточно.

— Десять? Вы ввели мне десять?

Она начинала тревожиться. Я успокаивающе похлопал ее по руке.

— Тебе не о чем волнноваться.

— Тогда двадцать?

— Не совсем, — сказал я. — Только два. Всего два миллиграмма.

— Два!

— Это не смертельно, — мягко сказал я.

Она со стоном отвернулась от нас.

— А ты, кажется, разочарована? — учтиво поинтересовался я.

— Что вы этим пытаетесь доказать? — спросила она.

— Ты сама знаешь ответ на этот вопрос, Анжела.

— Но два миллиграмма. Это…

— Этого вполне достаточно для того, чтобы вызвать у тебя все симптомы. Холодный пот, судороги и боль. Скажем так, самое начало синдрома отмены.

— Боже.

— Но это не смертельно, — снова сказал я. — И ты это прекрасно знаешь.

— Вы, ублюдки. Я не просила привозить меня сюда, я не желаю…

— И тем не менее, Анжела, ты здесь. Я в вену тебе уже введен налорфин. Не много, конечно, но вполне достаточно.

На лбу у нее выступил пот.

— Остановите это, — сказала она.

— Можно было бы, конечно, воспользоваться и морфином…

— Остановите это. Пожалуйста. Я не хочу.

— Тогда говори, — сказал я. — Расскажи о Карен.

— Сначала остановите.

— Нет.

Хаммонд был обеспокоен происходящим. Он хотел было подойти к кровати, но я оттолкнул его.

— Говори, Анжела.

— Я ничего не знаю.

— Что ж, тогда придется подождать, пока не проявятся симптомы. И тогда тебе придется говорить, крича от боли.

Ее подушка была мокрой от пота.

— Я не знаю, ничего не знаю.

— Говори.

— Я ничего не знаю.

Ее начинала бить дрожь: сперва слегка, а затем все сильнее и сильнее, и вот она уже содрогалась всем телом.

— Вот видишь, Анжела, это уже начинается.

Она скрипела зубами.

— Мне все равно.

— А дальше будет еще хуже.

— Нет… нет… нет…

Вынув из кармана ампулу с морфином, я положил ее на тумбочку перед ней.

— Говори.

Дрожь стала еще сильней, она начинала биться в судорогах. Кровать под ней сотрясалась. Наверное мне было бы жаль девушку, если бы только я не знал, что она сама вызывает в себе эту реакцию, что я не вводли ей ни капли налорфина.

— Анжела.