— Я просто хотел, чтобы вы поняли.

— Я думаю, что мне все ясно. Они подложили вам свинью, так?

— Возможно. — Он улыбнулся. — По крайней мере они сами так считают.

— А вы как считаете?

— А я считаю, — сказал он, — что судьба дела может быть решена только в зале суда, но не раньше.

— И у вас имеется к этому собственный подход?

— Как раз сейчас я работаю над ним, — сказал Вильсон. — Нужно будет успеть очень многое, потому что все должно быть безукоризненно. Когда присяжные увидят на суде, то китайца-детоубицу защищает выскочка-негр, то они наверняка будут не в восторге.

Я отпил небольшой глоток виски. Второй заказ был принесен и оставлен с краю стола.

— А с другой стороны, — сказал Вильсон, — это может оказаться большим прорывом для меня.

— В том случае, если вы выиграете процесс.

— Что я и собираюсь сделать, — решительно заявил он.

Я неожиданно подумал о том, что Брэдфорд, вне зависимости от того, какими соображениями он руководствовался, поручая это дело Вильсону, принял очень мудрое решение. Потому что этот парень попытается выиграть процесс любой ценой. Во что бы то ни стало.

— Вы уже говорили с Артом?

— Сегодня утром.

— И каково ваше впечатление?

— Невиновен. Я в этом уверен.

— Почему?

— Я его понимаю, — сказал Вильсон.



* * *



Принявшись за второй бокал виски, я пересказал ему, что мне удалось сделать и узнать за последние несколько дней. Вильсон слушал молча, не перебивая, и лишь время от времени делая пометки в блокноте. Когда я закончил, он сказал:

— Вы во многом облегчили мою задачу.

— В каком смысле?

— Основываясь на том, что вы только что рассказали мне, мы можем закрыть это дело. Мы сможем запросто вытащить доктора Ли оттуда.

— Вы имеете в виду, что никакой беременности не было?

Он отрицательно покаччал головой.

— В нескольких случаях, и среди них Содружество против Тейлора, судом было принято решение не рассматривать беременность в качестве решающего элемента. Равно как не имеет значения, тот факт, что зародыш мог погибнуть еще раньше, чем был сделан аборт.

— Другими словами, то что Карен Рэндалл не была беременна, не имеет никакого значения?

— Абсолютно.

— Но разве это не служит доказательством того, что операция выполнялась дилетантом, человеком, который даже не удосужился сделать тест на беременность? Арт никогда не взялся бы за аборт, не определив прежде беременность.

— И вы рассчитываете построить на этом защиту? Доказывая, что доктор Ли был слишком опытен и искусен по части абортов, и поэтому он не мог сделать такой глупой ошибки?

Я был раздосадован.

— Нет, наверное нет.

— Поверьте мне, — продолжал Вильсон, — невозможно построить защиту, взяв за основу какие-то качества характера обвиняемого. Это не будет работать, как бы вы ни старались. — Он зашуршал страничками своего блокнота. — Если вы не возражаете, я вкратце опишу вам ситуацию. Итак, в 1842 году Общее Право штата Массачусеттс объявляло аборт, произведенный любыми средствами, преступным деянием. В том случае, если пациент оставался жив, срок тюремного заключения не мог превышать семь лет; если же пациент в результате аборта умирал, то срок уже мог варьировать от пяти до двадцати лет. С тех пор к закону были приняты некоторые дополнения. Так, несколько лет спустя было решено, что в том случае, если аборт необходим для спасения жизни матери, то подобное вмешательство не может быть сочтено противозаконным абортом. Но к нашему случчаю это никакого отношения не имеет.

— Не имеет.

— Более поздние поправки включили в себя и решение, вынесенное по делу Содружество против Виера, когда было принято постановление, что преднамеренное использование инструмента считается составом преступления, даже без доказательства причины выкидыша или смерти. Если обвинение попытается доказать — а я нисколько не смотневаюсь, что именно так оно и будет — что доктор Ли вот уже на протяжении многих лет занимается абортами, они постараются подвести суд к тому, что отсутствие прямых улик еще не может служить достаточным основанием для оправдания Ли.

— И что, у них это может получится?

— Нет. Но они могут предпринять такую попытку, и она может крайне губительно сказаться на всем ходе дела.

— Продолжайте.

— Существует еще два судебных постановления, и упомянуто о них важно хотя бы потому, что они дают наглядное представление о том, что законодательство обращено против врачей, производящих аборты, а до вовлеченных сюда женщин ему нет ровным счетом никакого дела. Процесс Содружество против Вуда вынес решение, что согласие пациента невещественно и поэтому оно не может служить оправданием для аборта. Тогда же было вынесено заключение, что смерть женщины, наступившая в результате аборта является отягчающим вину преступлением. В какой-то степени это означает, что ваши изыскания по делу Карен Рэндалл, с правовой точки зрения, можно считать просто пустой тратой времени.

— А я думал…

— Все правильно, — кивнул он. — Я сказал, что дело закрыто. И так оно и есть.

— Но как?

— Существует две альтернативы. Первая заключается в том, чтобы незадолго до суда вручить непосредственно семейству Рэндаллов все материалы. Особо выделив тот факт, что Питер Рэндалл, личный врач покойной, сам занимается абортами, равно как и то, что он прежде неоднократно делал ей аборт. Не преминув осветить также, что сама миссиз Рэндалл, жена Дж.Д., обращалась к услугам доктора Ли, сделавшего ей аборт, и что возможно она испытывает к нему некую личную неприязнь, на почве которой и делает ложное заявление о том, что якобы сказала ей Карен. Потом еще неоспоримый факт, что Карен была психически неуравновешенной и не вызывающей симпатий молодой леди, чьи предсмертные слова, никак не могут быть сочтены убедительным доказательством. Мы можем представить все это семейству, в надежде убедить их отказаться от обвинений до суда.

Я глубоко вздохнул. Этот парень был готов шагать по трупам. Это была грубая игра.

— А вторая альтернатива?

— Вторая альтернатива — это продолжение первой. Место действия — зал суда. Если кратко, то основные вопросы затрагивают отношения Карен, миссиз Рэндалл и доктора Ли. Обвинение возьмет за основу свидетельские показания миссиз Рэндалл. Мы должны суметь дискридитировать и ее показания, и ее саму, чтобы уже никто из присяжных не поверил ни единому ее слову. Затем нам следует поподробнее остановиться на личности Карен. Мы должны показать, что она в течение продолжительного времеми употребляла наркотики, была неразборчива в знакомствах и связях, а также что она была патологической лгуньей. Мы должны суметь убедить пресяжных, что правдопобность всего сказанного Карен, мачехе или еще кому бы то ни было, вызывает серьезные сомнения. Мы также можем доказать, что Питер Рэндалл прежде уже дважды делал ей аборт, и что скорее всего, и третий аборт тоже сделал он.

— Я уверен, что Питер Рэндалл этого не делал, — сказал я.

— Возможно, — согласился Вильсон, — но это несущественно.

— Почему?

— Потому что судят не Питера Рэндалла. Судят доктора Ли, и мы должны сделать все возможное, чтобы вызволить его оттуда.

Я взглянул на него.

— Да уж… Не хотелось бы мне встретиться с вами в темном переулке.

— Вам не нравятся мои методы? — он еле заметно улыбнулся.

— Откровенно говоря, нет.

— Мне самому они тоже не по душе, — сказал Вильсон. — Но сама природа законов вынуждает нас прибегать к подобным мерам. Во многих случаях при возникновении отношений пациент-врач, законы оборачиваются против него. В прошлом году через нашу контору проходило дело одного врача-практиканта «Клиники Горли», который пошел под суд за один только гинекологический осмотр женщины. По крайней мере, такова была его версия случившегося. Женщина же заявила, что он изнасиловал ее. Медсестра при проведении осмотра не присутствовала, так что свидетелей нет. А женщина трижды проходила лечение в заведениях для людей с нарушениями психики по поводу паранойи и шизофрении. Но она тем не менее выиграла дело, а практикант теперь уже никогда не станет врачом.

— И все же мне все это не нравится.

— Постарайтесь рационально взглянуть на вещи, — сказал Вильсон. — С законом все ясно. Прав или виноват, с этим все ясно. Закон предлагает и обвинению, и защите определенные возможности для ведения дела, определенную тактику и подходы, диктуемые существующими статутами. Но к несчастью и для обвинения, и для защиты, все эти подходы в конце концов сведутся к взаимным обвинениям и попытке морального разгрома противоположной стороны. Обвинение, вне всякого сомнения, приложит все силы к тому, чтобы дискредитировать доктора Ли. Мы же, защита, тоже будем упорно стараться дискредитировать покойную, миссиз Рэндалл и Питера Рэндалла. У обвинения будет преимущество в том, что суд присяжных в Бостоне заведомо неприязненно настроен к тому, кому в вину вменяется аборт. Нашим же преимуществом станет то, что каким бы ни оказался состав суда присяжных, но только все они просто-таки жаждут стать свидетелями подобного скандала, когда имя древней династии начнут втаптывать в грязь и мешать с дерьмом.

— Это подло.

Он кивнул.

— Очень подло и низко.

— А что, никакого другого подхода нет?

— Есть, конечно, — сказал он. — Например, найти того, кто в на деле сделал аборт.

— Когда будет суд?

— Предварительные слушания на следующей неделе.

— А сам суд?

— Наверное недели две спустя. Кажется он попал в число приоритетов. Я не знаю отчего, но могу догадаться.

— Рэндалл принялся за свои связи.

Вильсон кивнул.

— А если того, кто сделал аборт не будет найден до начала суда? — спросил я.

Вильсон грустно улыбнулся.

— Мой отец, — сказал он, — был проповедником. В Ралее, Северная Каролина. Он был единственным образованным человеком изо всей общины. Он любил читать. Я помню, как однажды спросил у него, правда ли, что все те люди, книги, которых он читал, такие как Китс и Шелли, были белыми. И он сказал, что да. Тогда я спросил, читает ли он книги, написанные кем-нибудь из цветных. И он ответил, что нет. — Вильсон провел рукой по лбу, прикрывая ладонью глаза. — Но в любом случае, он оставался проповедником, он был баптистом и придерживался очень строгих правил. Он верил в божье возмездие. Он был уверен, что небеса посылают молнии, чтобы пронзить грешника. Он верил в существование пламеми ада и вечного проклятья. А так же в то, что поступки могут быть или праведными, или же неправедными.

— А вы?

— А я верю в то, — сказал Вильсон, — что одно пламя можно потушить другим.

— Разве правда всегда на стороне огня?

— Нет, — ответил он. — Но зато огонь всегда жарок и неотразим.

— И вы уверены в победе.

Он дотронулся до шрама на шее.

— Да.

— Даже вот так бесчестно?

— Честь, — сказал он, — в том, чтобы победить.

— Вы считаете?

Он какое-то мгновение задумчиво разглядывал меня, а затем задал встречный вопрос:

— Почему вы с таким рвением защищаете Рэндаллов?

— Вовсе нет.

— А по вашим словам именно так и выходит.

— Я поступаю так, как того хотелось бы Арту.

— Арту, — сказал Вильсон, — хочется выйти из тюрьмы. Кроме меня никто в Бостоне не станет с ним связываться; он для них хуже прокаженного. А я говорю вам, что мне по силам вытащить его оттуда.

— Все равно это подло.

— Да, боженька ты мой, да, это подло. А вы чего хотели — думали, это все понарошку, типа как катать шарики в крокет? — Он залпом допил свой мартини. — Послушайте, Берри. Вот вы, если бы вы были на моем месте, то как бы вы поступили?

— Стал бы ждать, — ответил я.

— Чего?

— Чтобы найти того, кто сделал аборт.

— А если бы он не объявился?

Я покачал головой.

— Не знаю? — признался я.

— Тогда настоятельно рекомендую вам подумать об этом, — сказал он и вышел из бара.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вильсон вызвал во мне раздражение, но в то же время разговор с ним навел меня на некоторые размышления. Приехав домой, я бросил в бокал лед, залил его водкой и расположился в кресле, собираясь все тщательно обдумать. Я перебрал в памяти всех тех, с кем мне удалось встретиться и поговорить и понял, что многие важные вопросы так и остались до сих пор невыясненными, потому что мне с самого начала не пришло в голову задать их. В моем расследовании было много слабых мест и пробелов. Например, я не знал того, чем занималась Карен в воскресенье вечером, когда она уезжала куда-то на машине Питера. Что она сказала об этом миссиз Рэндалл на следующий день. И возращала ли она Питеру его машину — которая теперь была угнана; и если да, то когда Питер заполучил ее обратно?

Я пил водку и чувствовал, как ко мне начинает возвращаться прежнее спокойствие. Все-таки мне следовало бы быть посдержаннее; я был чересчур вспыльчив и слишком часто выходил из себя; я придавал больше значения личностной оценке, чем объективной информации и фактам.

Впредь мне следует действовать с большей осторожностью.

Зазвонил телефон. Звонила Джудит. Она все еще была в доме у Ли.

— Как вы там?

Очень спокойно и хорошо поставленным голосом она сказала:

— Тебе лучше приехать. Тут на улице что-то типа демонстрации.

— Как?

— Они устроили сборище, — сказала Джудит, — на лужайке.

— Сейчас буду, — ответил я и положил трубку. Схватив пиджак, я бросился к машине, но затем остановился.

Пора бы стать поосторожнее.

Я возвратился обратно в дом и быстро набрал номер городской редакции «Глоб». Я сообщил о демонстрации у дома Ли. Звонок получился поспешным и эмоциональным; я был уверен, что они отреагируют на него.

Затем я сел в машину и выехал на дорогу.

Когда я остановился перед домом Ли, на лужайке со стороны улицы все еще тлел воздвигнутый там деревянный крест. На подъезде к дому стояла полицейская машина, а вокруг уже успела собраться большая толпа, состоявшая по большей части из соседских ребятишек и их ошеломленных родителей. Дело было ранним вечером, над землей постепенно сгущались сумерки, и черный дым от креста, клубясь, поднимался к небу.

Я начал протискиваться сквозь толпу, направляясь к дому. Все стекла в окнах, выходящих на улицу, были перебиты. Из дома доносился плач. Полицейский у двери остановил меня.

— Кто вы?

— Доктор Берри. В доме находятся мои жена и дети.

Он отступил от двери, и я вошел.

Они все были в гостинной. Бетти Ли плакала; Джудит присматривала за детьми. Все вокруг было усеяно битым стеклом. Двое из детей порезались об острые осколки. Порезы оказались довольно глубокими, но не опасными. Полицейский пытался задавать вопросы миссиз Ли. Но никакого разговора у них не получалось.

— Мы просили вас о защите, — повторяла Бетти. — Мы просили, мы умоляли вас, но вы так и не приехали…

— Ну что вы, леди, — сказал полицейский.

— Мы же просили. У нас что, и прав никаких нет?

— Ну что вы, леди, — повторил он.

Я помогал Джудит перевязать детей.

— Что здесь произошло?

Неожиданно полицейский обернулся в мою сторону.

— А вы кто такой?

— Я врач.

— А, давно пора, — сказал он и снова принялся распрашивать миссиз Ли.

Джудит была бледна и подавлена.

— Это началось минут двадцать назад, — говорила он. — Мы целый день выслушивали угрозы по телефону. И еще были письма. И тут вдруг эти… Они приехали на четырех машинах. Воткнули в землю крест, облили его бензином и подожгли. Их там было наверное человек двадцать. Они стояли на лужайке и пели «Вперед, солдаты Христа». А потом, увидев, что мы смотрим на них из окна, они стали кидать камни. Это было похоже на кошмарный сон.

— А что это были за ухари? Как они были одеты? Что у них были за машины?

Она сокрушенно покачала головой.

— В этом-то все и дело. Это были молодые, с виду приличные молодые люди. Если бы сюда приперлись фанатики-старперы, я бы еще как-то могла это понять, но ведь это были подростки. Тебе трудно представить, ты не видел, какие у них были лица.

Закончив перевязку, мы увели детей из комнаты.

— Я хочу, взглянуть на письма, которые вы получили, — сказал я.

И тут в гостинную вполз годовалый малыш Ли. Он счастливо улыбался и что-то лепетал, пуская слюни и хлюпая. Он был явно заинтригован видом поблескивающих на ковре осколков.

— Эй, — окликнул я полицейского у двери. — Остановите его.

Полицейский взглянул вниз. Все время до этого он наблюдал за тем, как ползет малыш.

Теперь он наклонился и остановил ребенка, удерживая его за пухлую ножку.

— Да возьмите же вы его на руки, — сказал я полицейскому. — Он вас не укусит.

Полицейской с явной неохотой поднял ребенка с пола и держа его так, как будто малыш был заразным. На его лице при этом появилось брезгливое выражение: еще бы, ребенок врача-детоубийцы.

Пройдя через просторную гостинную, Джудит подошла к двери. Под ногами у нее хрустело битое стекло. Она взяла ребенка из рук полицейского. Малыш же не знал ничего о чувствах полицейского. Он безмятежно играл с блестящими пуговками на его мундире, радостно пуская слюни на синюю униформу. И ему очень не понравилось, что Джудит уносит его от тех пуговок.

Я слышал, как другой полицейский говорит миссиз Ли:

— Поймите же вы, мы постоянно получаем сообщения об угрозах. У нас просто нет физической возможности отреагировать на каждое из них.

— Но ведь мы позвонили вам, когда они подожгли вон… вон ту штуку на лужайке перед домом.

— Это крест.

— Я знаю, как это называется, — сказала Бетти. Она уже больше не плакала. Она была вне себя от негодования.

— Мы приехали так быстро, как только смогли, — сказал полицейский. — Поверьте мне, леди. Так быстро, как только смогли.

Джудит обернулась ко мне.

— У них ушла на это четверть часа. К тому времени все стекла были перебиты, и эти ублюдки уехали.

Я подошел к столу и взглянул на письма. Все конверты были аккуратно вскрыты, а сами письма сложены ровной стопочкой. Большинство из них были торопливо нацарапаны от руки; кое-какие оказались отпечатаны на машинке. Все они были предельно краткими, некоторые и вовсе в одно-единственное предложение. Их авторы словно задыхались от злобного негодования и были щедры на проклятья.

Коммунист вонючий любимец жидов и черномазых чертов убийца! Ты и тебе подобные получите то, что заслуживаете, ублюдочные детоубийцы. Все вы гады и сволочи. Может быть вы думаете, что живете в Германии, но это не так.

Без подписи.

И сказано было нашим Господом и Спасителем «Пустите детей приходить ко мней и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие». Ты согрешил против Господа нашего Иисуса Христа и да постигнет тебя кара от Его всемогущей десницы. Славьте Бога небес, ибо вовек милость Его.

Без подписи.

Все порядочные граждане нашего Содружества не станут молчать и бездействовать. Мы доберемся до тебя, где бы ты ни был. Мы будет гнать всех вас из ваших домов, мы вышвырнем вас из нашей страны. Мы выживем отсюда всех тебе подобных, и не остановимся ни перед чем, ради того, чтобы очистить наше Содружество от скверны.

Без подписи.

Ну что, попался! Мы переловим всех твоих приятелей. Врачи считают, что им можно все: а) разъезжать на длинных «кадиллаках», б) драть с людей за лечение три шкуры, в) изводить больных ожиданием в очередях. д) Но все вы сволочи. И всех вас поставят на место.

Без подписи.

Нравится убивать детей? Посмотрим, что ты запоешь, когда твоим щенкам свернут шеи.

Без подписи.

Аборт — это грех против Бога, человека, общества и еще не рожденного младенца. Ты за все заплатишь сполна еще при этой жизни. Но Господь Бог все видит, и гореть тебе вечно в пламени ада.

Без подписи.

Аборт хуже любого убийства. Что они сделали тебе, почему ты их убиваешь? Ответь на этот вопрос и ты увидишь, что правда на моей стороне. Чтобы ты сгнил в тюрьме, а твои жена и дети сдохли.

Без подписи.

Но было и вот такое письмо, написанное аккуратным женским почерком.

Мне очень жаль, что у вас случилось такое несчастье. Я знаю, что всем вам сейчас очень тяжело. Но я только хотела сказать, что я очень благодарна вам за то, что вы сделали для меня в прошлом году, и я верю в вас и в то, что вы делаете. Вы самый лучший доктор из тех, кого я когда-либо знала и самый честный. Благодаря вам моя жизнь сложилась намного лучше, чем она была бы, если бы вы мне не помогли, и мы с мужем бесконечно вам за это признательны. Я каждый вечер буду молить Бога за вас.

Миссиз Элисон Бэнкс.

Это письмо я незаметно сунул в карман. Будет лучше, если оно не будет лежать здесь у всех на виду.

Я услышал голоса у себя за спиной.

— Так, так, так. Вы только подумайте.

Я обернулся. Это был Петерсон.

— Моя жена попросила меня приехать сюда.

— Ну надо же. — Он огляделся по сторонам. Все окна в комнате были выбиты, и с наступлением ночи оставаться здесь было зябко. — Полнейший разгром, не правда ли?

— Можно сказать.

— Да, точно. — Он прошелся по гостинной. — Разгром.

Глядя на него, я вдруг отчетливо представил себе ужасную картину — человек в униформе и тяжелых сапогах пробирается по руинам. Это был собирательный образ, не ассоциировавшийся с каким-либо конкретным местом или событием.

Тут в комнату вошел еще один человек. Он был одет в плащ, а в руке держал блокнот.

— Вы кто? — спросил у него Петерсон.

— Куртис. Редакция «Глоб», сэр.

— И кто же это вас сюда пригласил?

Петерсон обвел взглядом гостинную, и наконец его глаза остановились на мне.

— Не хорошо, — сказал Петерсон. — Ой, как не хорошо.

— Отчего же? Это очень уважаемая газета. А молодой человек точно изложит все факты. И наверняка вы не можете возражать против этого.

— Послушайте, — сказал Петерсон. — В городе проживает два с половиной миллиона человек, а в департаменте полиции не хватает людей. У нас нет возможности расследовать всякую дурацкую жалобу и сообщения об угрозах. Мы не можем заниматься всем этим, потому что помимо существуют другие, требующие постоянного внинимания к себе задачи, как, например, регулировка дорожного движения.

— Семье обвиняемого, — сказал я. Я чувствовал, что репортер ловит каждое мое слово. — Семье обвиняемого угрожают физической расправой — письменно и по телефону. Жене и детям. Она испугана. А вам на нее наплевать.

— Это не так, и вы сами прекрасно знаете об этом.

— Дальше — больше. Они поджигают крест перед домом и устраивают погром. Женщина зовет на помощь. А ваши люди прибыли сюда только через четверть часа. Кстати, как далеко отсюда до ближайшего участка?

— Это не имеет значения.

Репортер старательно записывал.

— Вы будете очень плохо выглядеть на этом фоне, — сказал я. — Конечно, многие граждане настроены против абортов, но гораздо большее число горожан выступает против вандализма, и незаконного уничтожения частной собственности шайкой распоясавшегося молодого хулиганья…

— Это были не хулиганы.

Я обратился к репортеру.

— Капитан Петерсон выражает мнение, что великовозрастные детки, которые сожгли здесь крест и не оставили в доме ни одного целого окна, хулиганами не являлись.

— Я не это хотел сказать, — быстро проговорил Петерсон.

— Но сказал он именно это, — сказал я репортеру. — К тому же может быть вам будет интересно узнать, что двое из находившихся в доме детей получили серьезные порезы от разлетевшихся осколков оконного стекла. Одному ребенку три года, а другому пять лет.

— Мне передали другую информацию, — сказал Петерсон. — Порезы были только…

— Насколько я понимаю, — перебил его я, — здесь в настоящее время присутствует только один врач, это я. Или может быть полицейские, соизволив наконец откликнуться на призыв о помощи, прибыли сюда со своим врачом?

Он молчал.

— Так привезла полиция врача или нет? — подал голос репортер.

— Нет.

— А они вызывали врача?

— Нет.

Репортер быстро записывал.

— Я еще припомню вам это, Берри, — сказал Петерсон. — Я еще до вас доберусь.

— Поосторожнее. Здесь репортер.

Его глаза метали молнии. Он развернулся и направился к двери.

— Кстати, — окликнул я его, — какие шаги будут теперь предприняты полицией, чтобы впредь не допустить повторения подобного инцидента?

Петерсон остановился.

— Решение об этом еще не принято.

— Вы уж потрудитесь объяснить этому репортеру, — сказал я, — как все это не удачно, и как вы отдадите распоряжение выставить у дома круглосуточную охрану. И самое главное убедитесь, что он вас правильно понял.

Петерсон презрительно скривил губы, но я знал, что он это сделает. И это все, что мне было нужно — защита для Бетти, и небольшое давление на полицию.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Джудит вместе с детьми отправилась домой; я остался, чтобы помочь Бетти хоть как-то заделать окна. На это ушел почти час времени. Меня разбирало зло.

Сыновья Бетти были подавлены, но они все равно ни за что не желали ложиться спать. Они то и дело спускались вниз, капризничали или просили дать им попить. Маленький Генри все время жаловался, что у него болит нога, и когда я снял бинты, то действительно обнаружил в ранке крошечный стеклянный осколок.

Пока я промывал ранку, Бетти была рядом, она уговаривала малыша не плакать, а я сидел, держа в руке маленькую ножку и внезапно почуствовал себя ужасно уставшим. В доме пахло жженым деревом. Было прохладно, и из разбитых окон тянуло холодом. Кругом царил полнейший беспорядок; на то, чтобы убрать все это уйдет несколько дней.

Все так нелепо.

Затем я снова возвратился к письмам, полученным Бетти, и читая их, я почувствовал еще большую усталость. Я задавался вопросом, зачем эти люди пошли на такое и о чем они при этом думали. Вывод, к которому я пришел, был очевиден с самого начала: они не думали вообще. Они реагировали, только и всего.

И вдруг мне захотелось, чтобы всему этому поскорее пришел конец. Мне хотелось, чтобы эти письма больше не приходили, чтобы в окна были вставлены стекла, чтобы раны зажили и вокруг все вновь встало бы на свои места. Я очень этого желал.

И тогда я позвонил Джорджу Вильсону.

— Я как чувствовал, что вы мне еще позвоните, — сказал Вильсон.

— Как вы смотрите на то, чтобы съездить в одно место?

— Куда?

— В гости к Дж.Д.Рэндаллу.

— Зачем?

— Подразнить гусей.

— Встречаемся через двадцать минут, — сказал он и положил трубку.



* * *



Когда мы подъезжали к Южному Берегу, направляясь к дому Рэндалла, Вильсон спросил у меня:

— Что заставило вас передумать?

— На то было много причин.

— Из-за сегодняшнего?

— На то было много причин, — повторил я.

Еще некоторое время мы ехали в молчании, а затем он сказал:

— Вы ведь понимаете, что это означает, да? Мы постараемся взять за горло миссиз Рэндалл и Питера.

— Мне все равно.

— А я думал, что вы с ним приятели.

— Послушайте, я устал.

— А я раньше думал, что врачи никогда не устают.

— Сделайте милость, помолчите, пожалуйста.

Поздно уже, почти девять часов. Небо было черным.

— Когда мы войдем в дом, — сказал Вильсон, — то говорить буду я, понятно?

— Хорошо, — сказал я.

— Потому что говорить должен кто-то один. Если мы станем делать это на два голоса, то ничего хорошего из этого не выйдет.

— У вас будет возможность высказаться, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Вы меня недолюбливаете, ведь так?

— В какой-то мере.

— Но я вам нужен.

— Это точно, — согласился я.

— Это значит, что мы понимает друг друга, — сказал он.

— Это значит, что вы будете делать свою работу, — ответил я.

Я точно не помнил расположение дома, и поэтому, подъезжая, я сбавил скорость. Наконец я разыскал его, и уже собирался свернуть на подъездную дорожку, как что-то заставило меня остановиться. Впереди, на небольшой засыпанной гравием площадкой перед домом, стояли две машины. Я тут же узнал серебристый «порше» Дж.Д.Рэндалла, рядом с которым был припаркован серый «мерседес».

— В чем дело?

Я быстро погасил фары и включил заднюю скорость.

— Что случилось? — спросил Вильсон.

— Сам еще не знаю, — сказал я.

— Ну так идем мы в гости или нет?

— Нет, — сказал я. Я вывел машину обратно на шоссе и остановился на противоположной его стороне рядом с кустами. Отсюда мне открывался хороший вид на подъезд к дому и были видны обе машины.

— Почему?

— Потому что, — ответил я, — вон там припаркован «мерседес».

— Ну и что?

— Питер Рэндалл тоже ездит на «мерседесе».

— Это еще лучше, — сказал Вильсон. — Тогда мы сможем устроить своего рода очную ставку.

— Нет, — возразил я. — Потому что Питер Рэндалл сказал мне, что у него угнали машину.

— Вот как?

— Он сам мне об этом сказал.

— Когда?