Стоило Йону приступить к чтению, и он сразу же ощутил приятную дрожь, как будто тело его погрузилось в горячую воду. Он чувствовал, что его окружают силы, дружно поддерживающие и улавливающие его вещание, помогающие ему и послушно несущие в том направлении, которое было им выбрано. Казалось, что пропитывающая книгу энергия соединяется с мощной заряженностью читального зала и все эти силы находят безусловную поддержку в присутствующих в библиотеке улавливающих. Помощь, оказываемую ему Патриком Веделем, Йон ощущал почти физически — как тяжелую, уверенную руку, лежащую у себя на плече. Рука эта сжимала плечо чуть более настойчиво, чем во время их совместных упражнений, однако Йон отнес это на счет сопутствующего процедуре волнения.

Поначалу Йон читал медленно, в ровном темпе, чтобы дать возможность всем чтецам уловить ритм; когда к его чтению присоединились обступившие кафедру вещающие, он ощутил всплеск энергии. Предварительно вместе с Ремером и Поулем Хольтом они подробно разбирали, каким образом должен протекать сеанс, какие фазы следует пройти, чтобы добиться максимального эффекта. Важно было не оказывать излишнего давления в самом начале, дать время всем попасть в ритм читаемого текста и сфокусировать на нем свои мысли. Однако сказать это было гораздо легче, чем сделать. Присутствие среди собравшихся Чтецов человека в мантии и капюшоне, надвинутом на глаза, в котором, как казалось Йону, он узнал Катерину, мешало ему сосредоточиться. Действительно ли то была она или просто-напросто разыгралась его фантазия? Как бы там ни было, он пребывал в таком смятении, что даже не решился ничего сказать Ремеру, когда они менялись местами.

Взойдя на кафедру, Йон обнаружил, что больше не видит Катерину. То место, где она стояла, опустело. Йон все не мог понять, успокоило его это или взволновало еще сильнее.

Во фрагменте, который зачитывал Йон, описывалась сцена, происходившая на кладбище. Текст был на самом деле великолепно проработан, что значительно облегчало вещание; Йон мог придавать ситуации ту или иную окраску в зависимости от своего желания. Благодаря прежним опытам прочтения этого фрагмента он прекрасно знал описываемую обстановку и представлял себе, какого эффекта хочет достичь. Рисовавшаяся картина представляла собой ясный солнечный день. Главный герой пришел навестить могилу жены и дочери, которые погибли в автомобильной катастрофе.

Йон сконцентрировал свое внимание на чтении, и постепенно читальный зал Новой Александрийской библиотеки стал приобретать черты тихого кладбища. Колонны превратились в старые буки у кладбищенской ограды, а члены Ордена — в окружающие Йона многочисленные надгробные памятники. Подул легкий ветерок, принесший запахи весны. Лучи солнца падали на могильные памятники и ветви деревьев, которые отбрасывали четкие изогнутые тени. Йон отметил, что достиг того момента, когда течение времени почти совсем остановилось, что давало ему возможность влиять на картину по своему усмотрению, выделять отдельные ее детали и придавать ей именно тот вид, какой он захочет.

Герой повествования положил на могилу погибших родных принесенный с собой букет и опустился на колени у надгробной плиты. Влажная трава промочила его брюки, однако он, казалось, этого не замечал. Ветер немного усилился, ветви деревьев закачались, и пышные кроны зашумели зеленой листвой.

Вдовец протянул руку и положил ее на плиту.

Внезапно эта картина сменилась другой, и Йон приложил максимум усилий, чтобы подчеркнуть молниеносность и резкость перемены. Главный герой с женой и дочерью теперь сидели в машине: они ночью возвращались домой. Супруги ссорились, ребенок плакал. Вдруг прямо в лобовое стекло ударил слепящий свет огромных фар. Раздался скрежет сминающегося металла, звон бьющегося стекла, но эти звуки не могли заглушить крики, несущиеся с заднего сиденья. Вспышки света и обрывки картин замелькали, сменяя друг друга, автомобиль несколько раз перевернулся, люди и вещи в салоне превратились в единую массу.

И снова возникло кладбище.

Йон подумал, не слишком ли он торопится. Хоть он и сдерживал себя, поддерживая определенную заранее интенсивность вещания, однако столь резкий контраст мог оказать на кого-то слишком сильное воздействие. Картина кладбища дышала спокойствием, особенно по сравнению с аварией. Кладбищенский простор и умиротворение вытеснили чувство клаустрофобии, возникшее при описании предшествующей сцены. По велению Йона на горизонте начали появляться темные тучи. Ветер стал сильнее, листья затрепетали и начали срываться и падать на землю.

Внезапно картина дрогнула, как будто кто-то вырезал кадр из кинопленки. Йон сразу же понял, что это — сигнал, исходящий от улавливающего. И это было не единственное, что он понял. Так включившимся в сеанс улавливающим мог быть только один человек — Катерина.



В тот момент, когда Йон читал о том, что происходило в салоне автомобиля, по его черной мантии яркой змейкой скользнула голубоватая искра и устремилась к ближайшей электрической розетке, находившейся в нескольких метрах над головами собравшихся. Стоявшие невдалеке от Йона Чтецы в испуге отшатнулись и попятились, в зале послышался встревоженный шепот. Заметив это, Ремер поднял руки, сделав успокаивающий жест.

— It is okay, — громко сказал он. — This is what we have been waiting for.^[48]

Волнение улеглось, и те вещающие, которые содействовали Йону, немного помедлив, продолжили чтение. Однако Катерина видела, что многие продолжают испуганно переглядываться, они на всякий случай, насколько смогли, отодвинулись дальше от кафедры.

Йон же тем временем продолжал читать, как ни в чем не бывало, не замечая того, что происходит вокруг. Голос его, излагающий историю, звучал умиротворенно, уверенно и завораживающе. Казалось, это успокоило аудиторию, несмотря даже на то, что мелкие искры иногда пробегали по его мантии.

Катерина лихорадочно озиралась в поисках Мухаммеда и Хеннинга. Если они в самом скором времени не появятся и не прекратят течение процедуры, то реактивацию можно будет считать свершившимся фактом. Катерина и сама это чувствовала. В читальном зале продолжала скапливаться энергия, пламя стеариновых свечей плясало, хотя тока воздуха Катерина не ощущала, ей даже показалось, что стало прохладнее. Катерина не сомневалась, что воздействие идет полным ходом, только не знала, какова его природа.

Те, кто сам не читал, зачарованно наблюдали разворачивающиеся перед их внутренним взором события и явления. В библиотеке было столько улавливающих, чьи усилия были направлены в одно русло, что Катерина не решилась им противостоять. Она понимала, что вещание Йона представляет собой волну, которую влечет вперед не только энергия, заключенная в здании библиотеки, но и поддержка присутствующих здесь вещающих и улавливающих. Противостоять этому мощному потоку было равносильно попытке сдержать цунами с помощью бумажного пакетика.

Катерина прикрыла глаза. Сейчас она могла лишь одно — позволить Йону вести себя еще дальше, и девушка сосредоточила все свое внимание на вещании Йона. У нее возникло ощущение, хорошо знакомое ей по их совместным занятиям, со времени которых, казалось, прошла целая вечность. У Йона был специфический стиль в расстановке акцентов, особый энергетический пульс, и она попыталась во что бы то ни стало уловить его ритм. Она видела, что многим из присутствующих улавливающих это уже удалось и они объединили свои усилия, поддерживая каждую волну этой пульсации.

Быть может, не стоит пытаться его остановить?

Открыв глаза, она посмотрела на кафедру. Йон стоял неподвижно, как статуя, и лишь звучавший голос и шевелившиеся губы указывали на то, что сознание все еще его не покинуло. Мантия его напоминала экран, на котором мгновенно возникали и гасли сложные узоры из искр, и постепенно Катерина начала улавливать закономерность между частотой появления рисунков и пульсацией излучаемой Йоном энергии. Усилием воли сконцентрировав свои способности улавливающей и напрягши зрение, Катерина сумела наконец уловить заданный им ритм, так что она могла уже предугадать, когда последует выброс следующей порции. Она сделала глубокий вздох и стала ждать.

Сосредоточившись, она напрягла свои душевные силы и постаралась слегка усилить следующий такт пульсации. Немедленно последовал мощный энергетический скачок, и от тела Йона к одной из висящих над ним ламп протянулась огромная электрическая дуга. Коснувшись лампы, она превратилась в каскад искр, посыпавшихся на стоящих внизу людей наподобие огненных снежинок. Окружающие Катерину Чтецы инстинктивно пригнулись, некоторые даже побежали прочь, однако большинство все же осталось на месте. Отчасти их удержало восхищение прекрасным зрелищем, отчасти непреодолимая сила воспринимаемого ими вещания. Даже если бы они захотели, то не смогли бы покинуть помещение, а того, что творится вокруг них, они попросту не замечали.

Внезапно среди создаваемых Йоном картин Катерина уловила несколько изображений себя самой.

Эти изображения были подобны слайдам, инородным вкраплениям в кинофильм, настолько кратким, что порой их трудно было даже различить, однако все же Катерина была убеждена: это она. Йон чувствовал, что она здесь, рядом, и это нарушало его концентрацию. Катерина немедленно сосредоточила все силы на том, чтобы усилить именно эти кадры, и стали возникать все новые и новые изображения, на которых она и Йон вместе были в «Libri di Luca», в саду Кортманна, в постели, появилось изображение того, как она сидит в профиль, глядя в ветровое стекло автомобиля. По мере появления обрывков картин, Катерина моментально усиливала пронизывающие их оттенки чувств — тоску, любовь, покой.

И вскоре она почувствовала, что это вызывает ответную реакцию. Постепенно теплота и нежность, которыми были проникнуты ее изображения, стали исходить также от Йона. Она почувствовала, как по щекам ее потекли слезы. Неужели ей все-таки удалось до него достучаться?!

Быть может, она принимала желаемое за действительность, однако ей показалось, что Йон силится повернуть голову, однако что-то ему не дает этого сделать.

Катерина сделала шаг по направлению к нему, однако резко остановилась.

Ремер также изменил позу. Его тело застыло, он неестественно выпрямился и, не мигая, смотрел на текст перед собой. По-видимому, Ремер уже не сознавал ни того, где находится, ни того, что происходит вокруг. Однако больше всего испугали Катерину крошечные черные искры, сыпавшиеся с его белой мантии.

40

С того самого момента, как Йон понял, что Катерина в зале и пытается общаться с ним, на него нахлынула волна воспоминаний. Снова и снова в его сознании появлялись картины того, как он и Катерина были вместе, и отделаться от них он никак не мог. Смутные воспоминания напоминали ему, что вдвоем они были счастливы, во всяком случае, он был счастлив так, как никогда в жизни, и постепенно ему стало хотеться, чтобы состояние это вернулось. Читать он продолжал, однако уделял все меньшее внимание тому, чтобы заряжать текст, выгадывая тем самым время на то, чтобы вспомнить. Что же произошло такого, что смогло их разлучить?

В памяти его всплыла сцена тестирования в школе Деметрия, когда он сам прогнал Катерину, опасаясь причинить ей вред. После этого возникло воспоминание об ощущении полной беспомощности, испытанном им, когда Поуль Хольт читал ему в первый раз, и о том, как в конце концов он сдался.

Все это напоминало то, как человек постепенно приходит в себя после ночного кошмара.

А что он, Йон, делает сейчас?

Он попытался прекратить чтение, однако не смог. Кто-то удерживал его, точно так же, как в тот раз, когда Катерина впервые продемонстрировала ему свои способности улавливающей в «Libri di Luca». Заметив возле себя Патрика Веделя, Йон решил, что это работа рыжеволосого улавливающего, однако вскоре выяснилось, что Ведель не единственный, кто ему препятствовал. Йону не оставалось ничего иного, как продолжать чтение, тем не менее он стал обращать большее внимание на расстановку акцентов в тексте.

Главный герой повествования по-прежнему находился на кладбище. Он начал свой монолог, обращенный к стоящему перед ним черному могильному памятнику. По велению Йона над долиной, где находилось кладбище, сгустились черные тучи; намокшие и покрывшиеся грязью надгробные плиты сразу же приняли мрачный и неухоженный вид. Возникло почти физическое ощущение того, насколько вязка влажная темная земля под ногами главного героя, как копошатся в ней могильные черви, пробираясь от дерна все глубже и глубже вниз сквозь жирную почву.

Внезапно Йон обратил внимание, что справа от главного героя повествования появилось какое-то туманное сероватое пятно. Йон стал вглядываться в картину. До сих пор он сохранял полный контроль над всей сценой, ему была знакома форма каждого надгробного памятника, длина каждой травинки, ее положение. Но над серым туманом он был не властен. Пятно постепенно изменялось: кое-где становилось темнее, гуще, в других местах, наоборот, прозрачнее — и вскоре приобрело вид человеческой фигуры. Йон попытался с помощью ветра разогнать это человекообразное облако, однако у него ничего не получилось: фигура становилась все более и более плотной. Что это, призрак? Хоть это и вписывалось в обстановку, однако в тексте не было ни одного упоминания о призраке, и сам Йон даже не думал добавлять ничего подобного к зрительным образам.

Итак, поначалу неясные, расплывчатые контуры силуэта начали обретать четкость; создавалось впечатление, что молекулы человеческого тела заняли наконец надлежащие им места, и в один момент неясный призрак превратился во вполне материальную, похожую на статую человеческую фигуру. Последними проявились черты лица, и когда все детали образа оказались на месте, у Йона больше не осталось сомнений относительно того, кто это.

Он никогда не задумывался над тем, что, будучи Чтецом, сам является неотъемлемой частью контролируемого им сценария. Йон всегда считал себя стоящим над происходящим, неким режиссером, способным воздействовать на видеоряд наравне с редактором кинофильма, который вполне может вырезать тот или иной кадр.

Наблюдая за появлением образа Ремера, он понял, что сам в том или ином качестве также должен занять место в созданном им на основе текста мире. Ему стало абсолютно ясно, что, едва переступив порог — в момент, когда возникли первые искры, — он сам оказался невольно вовлеченным в нить повествования. Этим объяснялось и возникшее у него приятное чувство освобождения от своего физического естества.

Появление образа Ремера означало, что реактивация началась и он, Ремер, уже приобрел некоторые из качеств Йона.

Фигура Ремера начала осматриваться. При этом глаза, обозревая окружающую обстановку, оставались неподвижными, лишь голова поворачивалась из стороны в сторону. Когда взгляд Ремера устремился в ту точку пространства, в которой должен был находиться наблюдающий за всей этой сценой Йон, лицо его замерло. Все еще бесцветные губы искривились в усмешке.

Йон почувствовал одновременно страх и гнев. Он понял, что любой ценой должен помешать Ремеру стать сильнее себя. Он мысленно сделал над собой усилие и включил все свои возможности. Моментально краски стали настолько насыщенными, что вся картина стала походить на компьютерное изображение такой контрастности и четкости, каких не может передать ни один монитор. Фокусируя внимание на всех деталях, окружающих фигуру Ремера, Йон попытался полностью стереть его образ за счет увеличения насыщенности изображения всего остального.

Черты лица Ремера исказились и начали тускнеть, очертания фигуры постепенно становились туманными и расплывчатыми, как у попавшей под сильный ветер статуи из песка. Верхний ее слой как будто распался на атомы и превратился в шлейф частиц, подобный хвосту кометы. Усмешка становилась все шире, пока не превратилась в сплошную линию, рассекающую голову пополам; руки и ноги словно повисли в воздухе, утратив связь с телом. Внезапно из этого облака стал доноситься какой-то жалобный звук, который не мог принадлежать никому из живых существ.

Йон сделал еще одно усилие, однако почувствовал, что не в состоянии долго находиться в таком сильном напряжении. Фигура Ремера уменьшилась почти вдвое, за ней вытянулся длинный шлейф частиц, однако Йона не оставляло впечатление, что он никак не может пробиться к ее ядру, чтобы полностью стереть изображение.

Постепенно Йон стал ощущать, что концентрация его на тексте ослабевает, насыщенность красок деталей картины, вызванной чтением, и ее контрастность снижались. Исходящий из облака звук изменился — теперь он походил на злобное рычание; фигура Ремера начала снова складываться воедино и расти, как при обратной перемотке фильма. Вскоре она достигла прежних размеров, а очертания ее стали даже более резкими, чем раньше.

— Что ж, Кампелли, — раздался голос Ремера в тот момент, когда регенерация его образа закончилась. — Все это и вправду впечатляюще! Однако разве так следует приветствовать старого друга?!



Катерина попятилась, потрясенная тем, что видит.

От Йона к Ремеру протянулась мощная, похожая на змею электрическая дуга, которая, бешено извиваясь, постепенно становилась все толще и ярче. В какой-то момент тело Ремера резко содрогнулось, он скорчился, однако не оторвал глаз от книги, которую держал в руках.

Большинство присутствующих охватила паника. Некоторые кинулись к дверям, пытаясь покинуть зал, однако в спешке начали спотыкаться и падать на пол под ноги бегущим следом, которые в свою очередь валились на них. Видя образовавшийся завал из тел, кое-кто попытался перелезть через перила и спуститься на нижний этаж. Остальные беспомощно скорчились на полу возле стен или же попытались найти укрытие за колоннами.

Лицо Ремера исказилось, точно от боли, однако он продолжал читать, изогнувшись над книгой так, словно пытался защитить ее своим телом.

У кафедры по-прежнему оставались около ста человек, которые принимали непосредственное участие в ритуале, либо вещая, либо поддерживая вещающих. Многие из них время от времени со страхом косились на Ремера и Йона, после чего опять возвращались к тексту.

В зале появился запах гари, воздух был насыщен электричеством настолько, что волоски на руках Катерины поднялись вверх.

Искрящая дуга между Йоном и Ремером начала понемногу бледнеть. Она извивалась уже гораздо медленнее и постепенно становилась тоньше. Одновременно фигура Ремера стала распрямляться, страдальческие черты, искажавшие выражение его лица, исчезли.

Зато возникли новые потоки искр, перекинувшиеся на двух прочих Чтецов. Одни из тех, кто стоял рядом с ними, отпрыгнули в сторону или же, издав полный боли крик, лишились чувств. Прочие благоразумно попятились или резко отшатнулись. В зале стоял поистине невообразимый шум: одни Чтецы продолжали читать, другие громко переговаривались, третьи с криками пытались спасаться бегством, — и все это сопровождалось злобным шипением сыплющихся градом искр.

Катерина, продолжая помогать Йону, осторожно отступила дальше от кафедры и огляделась по сторонам. Она надеялась, что скоро появятся ее помощники. Разумеется, остановить реактивацию уже нельзя, однако они обязаны сделать все, чтобы насколько возможно ограничить ее влияние. Отходя назад, Катерина достигла колонны и прислонилась к ней спиной. Мимо девушки, стремясь как можно скорее достичь выхода, один за другим пробегали Чтецы. В их глазах отражался ужас. Катерина постаралась отвлечься от всего этого и всецело сосредоточилась на поддержке Йона.

Один из тех двух Чтецов, которые подверглись реактивации после Ремера, вдруг издал вопль и упал. Произошло это совершенно внезапно. За мгновение до этого по его виду совсем не было заметно, чтобы он испытывал боль или же слабость. У Катерины возникло чувство, что подобное могло произойти с любым из присутствующих в библиотеке.



По обе стороны от фигуры Ремера возникли два новых облака. Хоть они еще не окончательно оформились, в них угадывались человеческие силуэты.

Ремер улыбнулся.

Йон заметил, как картина снова дрогнула: это был сигнал со стороны Катерины, который он истолковал как предупреждение. Йон почувствовал, что поддержка ее возросла, и напряг все свои силы. Затянувшие небо облака были угольно-черными, на кладбище с ревом налетал ветер. Надгробные памятники падали один за другим, выворачивая комья земли, как будто опрокинутые торнадо.

Хотя с Ремером Йону справиться не удалось, однако двух новых пришельцев он не намерен был терпеть. Еще до того, как фигуры их успели сформироваться, он создал вокруг них максимально насыщенные визуальные эффекты. Он стремился уничтожить пришельцев, выкинуть из повествования, стереть, как досадную ошибку, какой, по существу, они и являлись. И они начали исчезать. Один пропал почти моментально, подхваченный вихрем и унесенный с такой быстротой, будто его засосало в вытяжку. Второй все же устоял на месте.

Ремер больше не улыбался. Он попеременно смотрел то на своего спутника, то на Йона.

Внезапно один из надгробных памятников рядом с Йоном изменил форму, и от неожиданности и испуга Йон потерял концентрацию. Прямо на глазах у него гранит растекся и поменял форму: прямоугольный камень превратился в крест.

Йон в замешательстве огляделся по сторонам. Поблизости от него продолжали происходить изменения: вокруг некоторых могил появлялись ограды, где-то вырастали новые кусты, где-то исчезали старые. Небо стало проясняться, ветер улегся.

— Это настоящая фантастика! — в восторге подняв руки к небу, воскликнул Ремер.

Фигура рядом с ним наконец полностью сформировалась, и Йон узнал одного из тех Чтецов, с которыми он беседовал в вестибюле. Вновь прибывший изумленно осматривался. За его спиной возникли еще три туманных силуэта.

Ремер рассмеялся.

— У тебя нет ни единого шанса, Кампелли! — крикнул он. — Сдавайся!

— Зачем тебе это? — спросил Йон. — Ты ведь уже получил, что хотел.

— Верно, — согласился Ремер. — Однако у нас в Ордене по-прежнему найдется место для такого, как ты. — Он сделал руками круговые движения. — Посмотри, что мы можем сделать с тобой вместе!

— Ты обманул меня! — гневно произнес Йон. — Вынудил предать тех, кто мне дорог.

— Все это уже было изначально в тебе, Кампелли. Я просто дал этому проявиться, выйти на свет.

Три силуэта за его спиной становились все более четкими.

— А все остальное погрузил во мрак, — с нарастающей яростью сказал Йон. — Катерину, магазин отца, всю мою семью. Ты заставил меня забыть семью, Ремер!

— Что толку болтать о прошлом, — с раздражением проговорил Ремер и прибавил: — Даже твой отец оценил бы это. Ему бы тоже наверняка захотелось войти в историю, суметь воздействовать на нее, как это можем теперь мы.

— Но ведь это ты лишил его этой возможности. Ты убил его.

Ремер пожал плечами.

— Это пришлось сделать, — сказал он. — Нам никогда не удалось бы обратить его в свою веру.

Йон ощутил, как гнев захлестнул его с новой силой. Тучи над ними вновь стали черными; внезапно раздался гулкий грохот, и небо прочертила молния.

Ремер растерянно покосился на тучи.

— Кто именно его убил? — сквозь плотно стиснутые зубы произнес Йон.

— А какое это имеет значение?

— Кто?! — крикнул Йон, едва не заглушив своим голосом очередной удар грома.

— Патрик Ведель, улавливающий, — равнодушно ответил Ремер. — Это было необходимо.

— Патрик Ведель, — повторил Йон. Не более часа назад они сидели рядом в автомобиле, направляясь сюда, в библиотеку. Ярость Йона возросла до предела, и он понял, что Патрик Ведель это заметил: на мгновение рука, присутствие которой на своем плече он ощущал все это время, слегка ослабила свою хватку, но тут же вцепилась в него с новой силой. Йон отдавал себе отчет, что именно Патрик Ведель удерживает его, не давая отвлечься от текста рассказа.

— Лука обнаружил то, чем мы здесь занимались, — продолжал между тем Ремер. — Думаю, он догадывался, насколько далеко зашло дело.

— Мой отец побывал здесь? — с удивлением сказал Йон. Мысль о том, что Лука мог уехать так далеко от своего любимого магазина, казалась ему невероятной.

— Из него вышел бы неплохой сыщик, — заметил Ремер. — Впрочем, как и из тебя. И я полагаю, то, что он разнюхал, его ошеломило. — Ремер покачал головой. — А от человека в таком состоянии можно ждать чего угодно. Его следовало любой ценой остановить.

— И вы его убили.

— Но ведь ему могло прийти в голову обратиться к властям, — с досадой произнес Ремер. — А это не пошло бы на пользу ни твоей подружке, ни ее приятелям-книгочеям. Никто из Чтецов не выиграл бы от этого, уверяю тебя, никто!

Три человеческие фигуры за спиной Ремера обрели тем временем окончательную форму. Все трое изумленно оглядывались по сторонам. Одним из них был Поуль Хольт.

Ремер усмехнулся:

— Ну так что будешь делать, Кампелли?



Катерина чувствовала, что задыхается. Воздух в читальном зале с каждым мгновением становился все тяжелее, дым проникал девушке в легкие. В пространстве постоянно светились три или четыре большие искрящиеся дуги, которые, извиваясь и распрямляясь, упирались то в потолочные перекрытия, то в колонны, то в иные предметы. Некоторые из спасающихся бегством Чтецов, придя в соприкосновение с ними, были опрокинуты на пол, где и лежали без движения либо продолжали ползком пробираться к выходу.

Концентрация энергии в библиотеке заметно усилилась со времени прихода сюда Катерины. Если раньше она окутывала читальный зал наподобие мягкого покрывала, то теперь была сродни стремительному пенистому водяному потоку, противостоять которому не может никто.

Катерина стояла, прислонившись к колонне, и могла одновременно видеть и Йона, и Ремера. В веренице картин, поступавших к ней от Йона, внезапно мелькнул образ рыжеволосого мужчины. Девушка узнала в нем того человека, который гнался за ней на рынке. Судя по тем мыслям, которыми Йон сопровождал создаваемые им образы, рыжеволосый мужчина, мягко говоря, не принадлежал к числу его друзей. Сопутствующая его появлению ярость была поистине безграничной, а когда на короткое время в череде образов возникла фигура Луки, Катерина поняла причину этой злобы.

Рыжеволосый мужчина был тем самым улавливающим, который убил Луку. Ярость немного снизила концентрацию внимания Йона, и Катерине пришлось унять собственный гнев, чтобы помочь Йону сосредоточиться вновь. Несмотря на то что это причиняло ей боль, она постаралась, как могла, перенести эмоции с образа Луки на текст читаемой истории. Постепенно Йону удалось обрести прежнюю концентрацию и сфокусировать свои силы на продолжении вещания. Катерина не могла видеть, что происходит с ним в том измерении, где он ныне находился, однако наверняка там было нечто такое, что не исчерпывалось простым значением произносимых им слов и фраз: там, куда попал Йон, каждая озвученная буква заключала в себе многое.

Катерина приблизилась к кафедре и стоящему на ней Йону. Рядом с ним она все же чувствовала себя лучше, хотя в данном случае расстояние почти не имело значения. На окаменевшем лице Йона не отражалось никаких чувств, вообще ничего, что могло бы помочь Катерине составить представление об его состоянии.

Внезапно Катерина почувствовала, что с нее стаскивают капюшон мантии; на плечо ей легла чья-то рука. Девушка медленно обернулась.

Перед ней стоял знакомый ей рыжеволосый мужчина с рыночной площади, тот самый, на которого Йон только что указал ей как на убийцу Луки.

— Что, заблудилась? — злорадно ухмыляясь, спросил он.

Сердце Катерины затрепетало; она ощутила, что ей не хватает воздуха. Лишившись защиты капюшона, она чувствовала себя совсем беспомощной, одной перед целой сотней врагов. Бежать ей было некуда. Она проиграла!

— Пойдем-ка лучше со мной, — сказал рыжеволосый мужчина, увлекая ее куда-то за плечо.

В сознании девушки снова всплыли воспринятые ею от Йона картины, в которых присутствовал образ рыжеволосого улавливающего, однако теперь их окрашивали уже ее собственные эмоции.

Катерина постаралась набрать в легкие как можно больше воздуха.

Изловчившись, она изо всех сил толкнула рыжеволосого мужчину, который от неожиданности покачнулся, попятился и, споткнувшись, с криком повалился на пол. Почти все, кто стоял поблизости, повернулись в их сторону; послышались недоуменные возгласы. Издавая громкие крики, Катерина начала расталкивать тех Чтецов, которые были рядом с ней. От испуга они отходили в разные стороны, а девушка продолжала прокладывать себе путь сквозь толпу, неистово расталкивая тех, кто не уступал ей дорогу. Если удавалось, Катерина вырывала из рук встречных книги и на глазах изумленных владельцев отбрасывала их далеко в сторону. Продолжая бросаться на толпу и толкаться, она громко кричала и визжала. По всей видимости, не существовало ни единого шанса, что кто-то придет к ней на помощь, однако так она, по крайней мере, надеялась хоть ненадолго нарушить концентрацию внимания собравшихся, чтобы дать Йону возможность прекратить чтение.

Постепенно окружающие ее Чтецы начали понимать, чего она добивается, и к девушке потянулся лес рук, чтобы немедленно ее задержать. Бесчисленное количество раз она вырывалась, однако в конце концов возбужденно галдящие на разных языках противники, распаляясь все больше и больше, стали действовать гораздо решительнее. Вскоре наступил момент, когда она уже не в силах была пошевелиться. Не менее шести человек вцепились в девушку мертвой хваткой, в то время как седьмой ладонью зажал ей рот. Катерина укусила его за руку, однако так и не смогла крикнуть, потому что руку сейчас же сменил переплет книги, которую кто-то вставил ей между зубов.

Внезапно кто-то выкрикнул несколько арабских слов, заглушив град многоязычных ругательств, сыплющийся на девушку со всех сторон. Она увидела, что к ней приближается один из облаченных в мантию охранников; на ходу он что-то властно говорил окружающим, успокаивая их. Подойдя к Катерине, он грубо стиснул ее локти железной хваткой; державшие девушку Чтецы один за другим отпустили ее и отошли. Охранник повел ее в сторону дверей. Под гневными взглядами расступающейся толпы Катерина чувствовала себя так, будто ее прогоняют сквозь строй солдат со шпицрутенами. Не оставаясь в долгу, она дерзко и непокорно смотрела на проплывающие мимо лица Чтецов; почти все они наблюдали за разыгрывающейся сценой. Йон между тем продолжал читать, как и небольшая группа находящихся вблизи кафедры участников церемонии, которых происходящее в зале, казалось, нисколько не занимает. При виде этого Катерину охватило отчаяние. Силы оставили ее настолько, что она едва держалась на ногах, однако охранник безжалостно тащил ее дальше. Когда они уже почти достигли дверей, девушка в последний раз попыталась вырваться, однако добилась лишь того, что хватка араба стала еще жестче.

— Черт возьми, да расслабишься ты наконец?! — внезапно шепнул он на чистом датском языке. — Это я, Мухаммед.

41

Йон почувствовал, что Катерина внезапно перестала его поддерживать. Окружающие его краски сразу потускнели, очертания предметов потеряли четкость. Ему пришлось прилагать больше усилий, чтобы сохранять целостность образов. Картина кладбища побледнела, насыщенность ее эмоциями ощущалась гораздо слабее, чем прежде.

Одновременно появились сильные колебания энергии. Если раньше ровный поток ее зарядов однозначно усиливал эмоциональную напряженность сцен, то теперь долгие и короткие вспышки были разной мощности. Это напоминало изменение силы радиосигнала, принимаемого транзисторным приемником при настройке на разные волны.

Ремер также заметил это, однако он совсем не выглядел смущенным — наоборот, усмехнулся.

— Не волнуйся, — самодовольно сказал он. — Нам никто больше не нужен. — Подняв руки, он обратил лицо к небу и начал вглядываться в тучи.

Цветовая гамма картины вновь изменились, как будто кто-то плеснул на нее из ведра красками, которые стремительным водопадом обрушились на окружающий пейзаж. Бледные, пастельные тона моментально стали яркими, а образы — четкими и контрастными. Могильные памятники вновь заняли свои места и выпрямились, на некоторых из них появились причудливые резные изображения горгулий и прочих фантастических существ.

Йон с трудом успевал следить за всем происходящим; он утратил прежний контроль над картиной, как будто уступил подачу сопернику.

— Что ж, совсем неплохо, — с нескрываемой иронией заметил он, тщательно пытаясь скрыть охватившее его тем временем беспокойство. Но что произошло с Катериной? У него самого уже не осталось сил, чтобы держаться в одиночку. Может, ей удалось отсюда выбраться? Он искренне на это надеялся. Знать бы только, что она в безопасности! Эх, если бы можно было просто выглянуть и убедиться, что с ней все в порядке!

И снова возникли фигуры троих сподвижников Ремера.

Похоже, это было уже поражение. Без помощи Катерины он недолго сможет сопротивляться растущей армии реактивированных членов Ордена. Он ощущал, что энергия иссякает, однако не мог прервать чтение. Влияние Патрика Веделя исчезло, однако, кроме него, были и другие улавливающие, которые заставляли его, Йона, продолжать чтение.

Главный герой повествования сделал паузу в своей обращенной к могильному памятнику речи, прикрыл глаза и опустил голову. Фигура его начала склоняться вперед до тех пор, пока он не уперся лбом в надгробную плиту.

Тьма. Он снова в автомобиле. Стенки салона и крыша вдавлены внутрь настолько, что он не может пошевелиться. С заднего сиденья доносятся крики; они звучат приглушенно, словно пробиваются сквозь одеяло, однако достаточно громко и настойчиво. Не слышать их невозможно. Сильный запах бензина вызывает у главного героя мучительный кашель. Мужчина пытается пошевелиться — и от острой боли, пронзающей ноги, громко вскрикивает.

Смена сцен застала Йона врасплох, однако он быстро овладел собой. Темнота затрудняла возможность манипулировать деталями, и тем самым он получал передышку. Понимая, что она продлится недолго, Йон попытался собраться с силами.

— Как ты? — спросил кто-то из-за двери машины.

В ответ главный герой снова издал пронзительный крик.

Потом послышались звуки. Скрежет металла, царапающего металл, треск рвущейся жести, жалобный скрип кузова. Легкие главного героя снова наполнились парами бензина, и мужчина снова мучительно закашлялся. Он почувствовал, что кто-то пытается его вытащить. Боль сделалась невыносимой. Он закричал. Тело его продолжали с силой тянуть наружу из исковерканного автомобиля. Внезапно он ощутил на своем лице влагу. Дождь. Его вытащили. Он взглянул на то, что некогда было машиной. Сложившаяся гармошкой крыша, вдавленный капот. Он увидел, как в задней части автомобиля появилась голубая искра.

Затем все тело его охватил нестерпимый жар.



Выйдя в коридор, где никто уже не мог их видеть, Мухаммед и Катерина обнялись.

— Куда же вы пропали? — спросила Катерина.

— Попасть внутрь оказалось нелегко, — ответил Мухаммед. — В конце концов пришлось попросить охранников одолжить нам свои мантии.

— А где Хеннинг?

— Сидит там, сверху, — сказал Мухаммед, кивая в сторону ведущей наверх лестницы. — Начал читать какую-то книгу, которую мы там обнаружили.

Они поспешно поднялись на следующий ярус читального зала. Длинные прямые ряды стоящих там столов и стульев составляли разительный контраст с хаосом, царящим на нижнем этаже. Почти в самом центре зала в нескольких метрах от междуэтажного перекрытия сидел на стуле Хеннинг с книгой в руках. Подойдя ближе, они услышали, что он читает вслух. Речь его при этом была отчетливой: он вещал.

— Осторожно, — сказала Катерина, удерживая Мухаммеда. По странице книги, которую читал Хеннинг, пробежала искра. — Он реактивирован.

— Это опасно? — с тревогой спросил Мухаммед.

— Не имею понятия, — вздохнув, ответила Катерина. Она приблизилась к Хеннингу и стала вглядываться в его лицо. Глаза его неотрывно смотрели в книгу, однако казалось, что видят они там больше, нежели просто буквы и слова. На лбу его выступили крупные капли пота, щеки порозовели.

— Он в отключке, — констатировал Мухаммед.

— Оставь его в покое, — сказала Катерина и отошла к перилам.

Оказалось, они расположены как раз над тем местом, где была установлена кафедра, так что Катерина могла охватить взором весь нижний этаж. Йон по-прежнему стоял и читал, не обращая никакого внимания на лежащие вокруг него неподвижные людские тела, разбросанные в беспорядке свечи и книги. Электропроводка через равные промежутки времени начинала искрить, и в атмосферу читального зала выбрасывались мощные заряды энергии; между Йоном и восемью реактивированными Чтецами, окружившими кафедру, иногда пробегали короткие яркие молнии. Похоже это было на то, будто Йон и Чтецы подпитывают энергией друг друга. Порой, по-видимому, молнии вспыхивали спонтанно, но иногда они тянулись последовательно от одного к другому, словно передавались по эстафете.

— Вот дерьмо! — сказал подошедший к ней Мухаммед. — Какого дьявола, что там происходит?!

Еще до того, как Катерина успела ответить, позади них раздался шум. Тело Хеннинга вытянулось, затем неестественно изогнулось. В уголках рта его появилась пена, вместо прежнего отчетливого чтения послышалось неприятное шипение. Катерина сделала шаг к Хеннингу, однако остановилась, не решаясь прикоснуться к его телу, которое внезапно начала бить крупная дрожь. Взгляд вещающего, пустой и остекленевший, был не устремлен теперь в книгу, а обращен вверх. Из одной ноздри Хеннинга к уголку рта протянулась полоска крови.

Будимир

— Хеннинг! — с отчаянием вскричала Катерина. — Ты меня слышишь?

Хеннинг никак не отреагировал.

СОН ДУРАКОВ

Катерина не знала, что делать. Ей хотелось обнять Хеннинга, прижать его к себе, но на это она не решалась. Из глаз ее потекли слезы. Не в силах оторвать взгляд от скорчившейся перед ней фигуры, девушка сделала шаг назад и прижала ладони к щекам.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Сотрясавшие тело Хеннинга судороги прекратились так же резко, как начались, лицо его снова приняло обычное выражение. Потом глаза его закрылись, и он бессильно обмяк на стуле.

Мухаммед осторожно подошел к Чтецу, некоторое время постоял, вглядываясь в его лицо, а затем приложил два пальца к шее, пытаясь нащупать пульс. Так прошло несколько секунд. Наконец, тяжело вздохнув, Мухаммед убрал руку.

Как-то раз я услышал одну жуткую историю про девочку Оксану. Она несколько лет прожила с собакой в одной конуре. Собака заменила ей мать. Родной отец, хронический алкоголик, кормил дочь объедками. Чтобы каким-то образом выжить, девочке пришлось перенять повадки у животных: она лаяла, бегала на четвереньках, гоняла кошек. Настало время, и про Оксану узнали правоохранительные органы, девочку увезли в интернат. Там её научили говорить, ходить, писать, пытались вновь сделать человеком. И, казалось бы, это получалось. Но когда Оксану спросили, как, по её мнению, лучше жить, по-людски или по-собачьи, она ответила: «По-собачьи».

— Мертв, — сказал он, разглядывая собственные пальцы.



Глядя на то, как сейчас живут люди, бывает больно осознавать, что жизнь подавляющего большинства населения нашей планеты проходит бесцельно и не имеет смысла. Толпы зомбированных системой порабощения людей заполнили города планеты. Проведите эксперимент: спросите у друзей, знакомых, в чём смысл их жизни. Вы не получите вразумительного ответа. Они просто живут, им некогда и незачем задумываться над смыслом жизни!

Над кладбищем разразился дождь. После предыдущей темной сцены картину просто необходимо было освежить. На смену бензиновой вони пришел аромат сырой травы и цветов.

Если мы проведём аналогию с девочкой Оксаной, то можем сказать, что их устаивает собачья жизнь.

— Bay! — произнес Ремер. — Что за прелестное маленькое интермеццо!

Возникло еще одно туманное облако, которое быстро начало приобретать материальные формы. Ремер ухмыльнулся:

Работа, еда, сон — удел большинства людей. Мало кто задумывается, отчего же он так живёт? Для чего необходимо ходить на ненавистную работу, проводя практически всю свою активную жизнь на ней? Мы зарабатываем деньги, которых хватает лишь на пищу и ещё на что-то немногое, что не может нас сделать счастливее, а скорее, наоборот, делает более несчастными. Каждый день мы приходим домой только для того, чтобы отдохнуть, поесть, в общем, набраться сил для следующего рабочего дня. По своей сущности мы являемся рабами. Да и слово «работа» означает труд раба. Вот только рабовладельцы стали более изощрёнными и от своих рабов они получают сейчас отдачу намного больше, чем раньше.

— Сдавайся же, Кампелли. Нас ведь уже восемь против тебя одного.

В праславянском обществе тот, кто трудился, платил десятину (десятую часть от прибыли), как добровольное осмысленное пожертвование на нужды общества. Он был хозяином своего труда и только сам был вправе распоряжаться своими доходами.

Внезапно ухмылка его застыла, брови нахмурились. Оказалось, что новым появившимся был Хеннинг.

Современная система налогообложения устроена таким образом, что у людей не остаётся денег для свободного проживания, всё своё активное время мы вынуждены тратить на работу. Налоги доходят до 98 % от прибыли, ни о какой добровольности оплаты их не может быть и речи. Нас обязали отдавать заработанную своим трудом львиную долю прибыли. Кто-то распоряжается посредством государства результатами нашего труда, а следовательно, владеет нами. Куда идут средства, полученные от наших налогов, мы можем лишь догадываться. А государство устроено таким образом, что оно не выживет без драконовского налогообложения.

Он стоял и недоуменно оглядывался по сторонам.

— Хеннинг! — с искренней радостью произнес Йон.

Сориентировавшись в новой обстановке, тот наконец заметил Йона.

Нам сейчас внушают, что мы свободны и живём в демократическом обществе. На деле демократия есть власть демонов, а где власть, там нет места свободе, где демоны, нет счастья.

— Йон! — воскликнул он. — Да ведь это же ты!

Зарычав от досады, Ремер вытянул руки в том направлении, где стояла фигура Хеннинга. Сразу же вслед за этим подул сильный ветер.

Винить государство, в частности правительство, президента в создавшейся ситуации бессмысленно, они лишь орудие в руках действительного правителя. Более того, они ищут пути выхода из-под власти этого правителя и в последнее время это особенно становится заметно. Они хотят самостоятельно править миром. Но всё безуспешно, так как именно демоны создали государственные системы и выйти из-под власти демонов, используя демонические методы, невозможно. Для этого необходимы абсолютно другие способы противостояния, основанные на свободном строении общества, где отсутствует власть и иерархия, где главенствующая роль отведена семье, а семья, в свою очередь, является самодостаточной единицей общества.

— Не обращай внимания, Хеннинг! — крикнул Йон. — Это все нереально. Соберись!

Хеннинг растерянно смотрел себе под ноги. Ветер усиливался. Вокруг фигуры Хеннинга вырос небольшой смерч. Он был похож на трубу, начинающуюся от самой земли и поднимающуюся на высоту роста Чтеца. Поднятые ветром комья земли и палые листья кружились все быстрее.

— Катерина!.. — кричал Хеннинг. — Она… — Ветер уносил его слова вдаль. — Молнии… нужно вернуться… прочь! — По лицу его было видно, что он начинает паниковать.

Человек должен сам нести ответственность за свою судьбу, он вправе выбирать цель своей жизни и самостоятельно к ней идти. На данный момент у нас нет такого выбора. Нам не с чем сравнивать нашу жизнь. Мы и представить себе не можем, что возможно жить иначе — в свободном, счастливом мире, где смыслом наполнено каждое мгновение, а счастье является нормальным и постоянным состоянием каждого члена общества, где человек поистине свободное существо и никто и ничто, кроме воли самого человека, не влияет на его деятельность и где возможно самому вершить свою судьбу, не прибегая к помощи посредников, будь то государственные или религиозные деятели, способные повести по выгодному лишь для них пути.

Йон попытался укротить смерч, однако помощники Ремера не позволили ему этого — они объединили усилия, и круговращение вокруг фигуры Хеннинга ускорилось. Тогда Йон попытался перенести смерч в сторону, но это ему не удавалось. Силуэт Хеннинга стал нечетким. Крики его полностью потонули в свисте ветра, очертания тела с каждым мгновением делались все более размытыми. В конце концов фигуру его уже нельзя было даже разглядеть в центре разбушевавшейся стихии.

Внезапно смерч стих, и на землю дождем посыпались кружившиеся в воздухе комки почвы, листья и мелкие камешки. Хеннинг исчез.

Написав книгу, я хочу показать в ней, что существует возможность выбора для каждого: оставить всё так, как есть, либо устремиться к другой, свободной, наполненной счастьем жизни. К огромному сожалению, даже при наличии такого выбора, сделать его сложно. Причина тому — геополитическая ситуация, в которой мы живём; она выгодна для тех, кто на данный момент реально правит планетой. Выбрав иной, более осмысленный образ жизни, мы вынуждены будем пытаться вырваться из-под их контроля. А они, в свою очередь, не пожелают терять своей власти над людьми. В этом случае нам предстоит столкнуться с их упорным сопротивлением, в котором демоны будут использовать всю свою жестокость и коварство.

Ремер сделал вид, что внимательно изучает кучку мусора на том самом месте, где еще минуту назад стояла фигура Чтеца.

— По-видимому, ты прав, Кампелли, — наконец сказал он. — Все дело в вере. — Он усмехнулся. — Однако думается мне, самого лучшего зрелища мы пока еще не видели.

Подавляющее большинство процессов, происходящих сейчас в обществе, искусно управляется отлаженным механизмом, созданным единым правителем планеты. Корни режима, при котором нам выпало жить и который подчинил себе весь мир, уходят в глубокую древность. Они так прекрасно упрятаны от непосвящённых, что в течение тысячелетий человечество и не могло помыслить об истинном устройстве общества. Изменить своё общество, не зная, с чем и кем мы имеем дело, невозможно. Поэтому надо понимать, что мешает нам жить свободно и счастливо. Осмыслить это — значит быть вооружённым против своего противника.

Обстановка вновь изменилась: небо прорезала молния, снова пошел дождь. Сначала это были крупные редкие капли, потом они стали падать чаще, пока не превратились в тонкие хлесткие струи. Трава начала быстро расти, стены кладбища раздвинулись, давая место рядам новых могил и белых крестов, выделяющихся на фоне серых туч.

Было бы неверно обвинять современное общество в духовном и нравственном упадке. Было бы неверно вообще кого-либо обвинять в том, что наши судьбы неподвластны нам. Сейчас мы пожинаем плоды усилий того, кто с помощью вероломной силы, коварства, бесстыдства подчинил своей воле почти всё население планеты. На то были свои предпосылки, нам не изменить прошлое. Но нам подвластны настоящее и будущее.

Ремер расхохотался, и это был смех маньяка.

* * *

— Нас ничто не в силах остановить!

Имена, которые мы вынуждены сейчас носить, не являются нашей собственностью. На протяжении десятков веков была отлажена целая система уничтожения славянской культуры. Одним из пунктов этой системы являлась и является подмена исконно славянских имён чужеземными.

Картина вновь наполнилась богатством деталей. Йон стал различать структуру коры деревьев, микроскопические наросты плесени на надгробных плитах и змей, ползающих под ними, капли влаги, скапливающиеся в вырезанных на камнях надписях. Все эти мелочи нахлынули мощной лавиной, переполнили его воображение, едва умещаясь в голове; ему казалось, что он в любой момент может лишиться чувств.

Подавляющее большинство имен, которыми мы называем своих детей, иудейские и греческие. Со времён навязывания Руси так называемого христианства имена стали носить регистрационный характер. Они отражали не суть человека, а принадлежность системе. И давались соответственно дате рождения, в честь того или иного религиозного деятеля (святого). С наделением таким именем новорождённому давалась сила для выживания, взамен ребёнок лишался возможности самостоятельно осмыслять окружающий его мир и свои действия. Церковь накладывала свою лапу на дальнейшую судьбу человека, так как имя принадлежало ей, а не человеку, носящему его, а так как церковь являлась и является орудием верховного правителя, то, следовательно, получается, что через имя наречённый таким образом вливается в ряды его армии. В настоящее время роль церкви как регистратора людей взяло на себя государство, что, в принципе, ничего не меняет, хозяин тот же. Сейчас государство регламентирует наличие фамилии и отчества, что позволяет более легко находить и, соответственно, контролировать каждого своего гражданина.

Один из соратников Ремера по Ордену упал на колени и схватился за голову. Изо рта его вырвался вопль, очертания тела стали нечеткими. Крик делался все тише по мере того, как молекулы, из которых состояла фигура Чтеца, начали отделяться друг от друга, превращаясь в облако мельчайших частиц, которое моментально развеивал поднявшийся ветер.

— Ремер! — с тревогой громко произнес Поуль Хольт. — Так сильно нельзя, тебе следует сдерживаться! — Лицо его исказила гримаса боли.

Ремер обратил на него полный презрения взгляд.

Моё теперешнее имя, записанное в паспорт, принадлежит государству, и я не имею никакого права подписывать им свою книгу. В противном случае право на мой труд будет заявлено государством, которое будет использовать его в своих интересах.

— Сдерживаться?! — прокричал он. — Мы уже слишком далеко зашли, чтобы теперь сдерживаться!

— Он прав, — сказал Йон. — Вы зашли слишком далеко!

Будимир — это то имя, которым я звался в своей прошлой жизни, по этой причине здесь как автор подписываюсь им.

Ремер резко обернулся к нему — он был в ярости.

— Слишком далеко?! — произнес Ремер со зловещей ухмылкой.

Будимир — это тот, кто донёс свои знания до меня, по этой причине я ставлю это имя на своей книге.

Йон почувствовал движение ветра вокруг себя. Перед его глазами мелькали проносящиеся кругами капли дождя и комочки земли, сознание фиксировало форму, скорость полета и орбиту каждой частички, и вместе с тем он чувствовал, что контролировать этот поток не может. Вплоть до последней молекулы он был порождением Ремера, который так же управлял им сейчас.

Будимир пришёл сюда из мира Кирия, созданным древними апрянами как убежище от начинающих складываться в то время систем тотального контроля. В Кирии был сохранён ведический уклад жизни таким, каким он был до начала эпохи властвования демонов.

Вместо того чтобы сопротивляться и пытаться восстановить свою власть над происходящим, Йон постарался сосредоточиться на одной-единственной мелочи. На небольшом шажке. Он не ощущал своего физического тела, но попытался, собрав все силы, подвинуть немного назад свою левую ногу. Йон представил себе, как она движется по помосту, медленно, сантиметр за сантиметром, назад, назад… Сознание его было сосредоточено только на этом действии. Только одно маленькое движение…

Оттуда можно без искажений проследить историю человечества за последние пять тысяч лет и указать, по какой причине мы удостоились участи жить под игом некоего правителя и какие механизмы контроля он использует.

А вокруг него тем временем с постоянно увеличивающейся скоростью несся свистящий хоровод новых увлекаемых ветром предметов — листьев, камешков, щепок, веточек, дощечек.

Находясь в роли сторонних наблюдателей, апряне создали целый комплекс мер, составляющий собой стратегию по достижению личной и общественной свободы, а также выхода из-под тотального контроля властных сил. В конечном результате благодаря этой стратегии у человечества появился шанс освободиться от власти демонов.

Всего один шаг.

Здесь уместно отметить, что речь не идёт о насильственном свержении существующего общественного строя. Насилие способно породить лишь новое насилие и ещё более безобразное общество, примеров тому много. Более того, общественный строй, в котором мы сейчас живём, просто был необходим, в нём мы закаляемся, приобретаем силу и опыт. Я даже воздержусь от того, чтобы называть власть демонов злом, хотя, кажется, это очевидно. Без этого периода не был бы возможен эволюционный процесс. Необходимо воспринимать создавшуюся обстановку в мире как данность. Но данность, которую необходимо изменить.

— Как тебе это, Кампелли?! — торжествующе крикнул Ремер. — Впечатляет?! — Голос его тонул в свисте ветра.

Внезапная боль в затылке молнией прожгла сознание Йона. Он обнаружил, что лежит на спине возле кафедры. При падении с высоты трех ступенек книга, во власти которой он находился все это время, выпала у него из рук. Куда она отлетела, он не видел.

Для продвижения к свободному обществу нам требуется цель — сделать каждого человека счастливым. Самоотверженно продвигаясь к этой цели, каждый из нас на этом пути испытает радость от своих действий. Мы в состоянии создать поле творчества, где труд заменит собой работу. И удовольствие, полученное от своего труда, будет важнее его оплаты.

Кафедру по-прежнему окружали восемь Чтецов. Йон пригляделся к ним. Теперь он понял, почему прочих Чтецов пугали его способности. Атмосфера читального зала была насыщена электричеством, в воздухе ощущался запах, похожий на тот, какой появляется, когда через корпус элемента питания протекает электролит.

Йон попытался подняться, но тут же застонал от острой боли в левой ноге. Он опустил глаза и взглянул на нее. Нога была согнута под немыслимым углом, и даже от одной мысли о том, чтобы ее передвинуть, он испытал новый приступ боли.

Путь к свободному обществу не прост, я не в состоянии назвать сроки, когда восторжествует победа над демонами, но действовать необходимо незамедлительно. Результаты не заставят себя долго ждать, изменение начнётся немедленно, и мы будем изменяться сами. Кто начнёт — тот первым станет свободным и счастливым, а далее процесс пойдёт по нарастающей до полного уничтожения систем, созданных правителем.

— Что здесь происходит? — раздался позади него чей-то встревоженный голос.

Йон оглянулся и увидел в двух метрах от себя Патрика Веделя.

ГЛАВА 1



НАЧАЛО СЛУЖБЫ

— Нам нужно выбираться отсюда, — сказал Мухаммед.

Службу в Советской Армии я проходил на территории Украины, недалеко от Харькова.

Катерина молча кивнула, не в силах оторвать взгляд от безжизненного тела Хеннинга.

Войсковая часть, куда я попал, располагалась на территории бывшего женского монастыря.

— Ты слышала, что я сказал? — Мухаммед встал прямо перед девушкой и заглянул ей в глаза. В его собственном взгляде отражались решимость и настойчивость.

Первое, что делают с новобранцами — приводят в подобающий для армии вид. Для этих целей служит баня, куда нас и привели. Баня представляла из себя жалкое зрелище. Она находилась в одном здании с котельной и являла собой памятник сталинской индустрии с ужасно коптившей в небо трубой и щербатым красным кирпичом, испещрённым надписями типа «ДМБ-83».

— Йон, — проговорила Катерина. — Нам необходимо увести с собой Йона.

Они снова подошли к перилам и посмотрели вниз. Электрическая активность на нижнем этаже, казалось, еще больше усилилась. Слышался непрекращающийся треск разрядов, электрические дуги и искры горели дольше, чем раньше.

Пока Катерина и Мухаммед оглядывали зал, из круга Чтецов, обступивших кафедру, выпал еще один. Белая мантия опустилась на пол беззвучно, как если бы была пуста. Под неподвижным телом сразу же начало растекаться темное пятно.

Баня, по своей сути, есть врата в армию, там нам суждено было оставить свою гражданскую шкуру в виде тех шмоток, в которых нас доставили сюда, и облачиться в форму доблестной советской армии. Внутри баня также выглядела удручающе. Голые стены, крашеные уже облупившейся масляной краской, гулом отражающиеся звуки жестяных шаек и негромкие голоса моющихся. Пар от горячей воды заполнял весь объём отделения для мытья. Поэтому, блуждая словно в тумане, долго приходилось искать свободную шайку и мыло, а затем, когда воду удавалось набрать, отстояв очередь, искать свободное место, где можно примоститься и помыться. Так как в очереди за водой стоять охоты мало, то мы старались обойтись одной шайкой воды, хорошенько намыливались, затем смывали мыло из шайки.

— Нужно спуститься туда, — решительно сказала Катерина.

— Погоди. — Мухаммед удержал девушку, положив руку на ее плечо.

Фигура Йона внизу едва заметно покачнулась и немного сдвинулась с места.

Помывшись таким непривычным ещё для нас способом, мы выходили в раздевалку, где нас ждали несколько очередей за получением обмундирования: сапог, ремней, трусов, портянок, х/б. Очень тщательно подходили к размеру сапог, они должны были быть как раз на ногу, но остальное если на два-три размера больше, то ничего страшного, весит мешком — ну и пусть, салага хорошо не должен выглядеть. Облачившись в форму, я стал совсем другим человеком. «Теперь я военный» — с небольшой долей гордости подумалось мне. Надев военную форму, я подумал, что выгляжу как в кино, и некоторое время даже наслаждался ей. Я представлял, что являюсь документальным кинематографистом и, как сторонний наблюдатель, изучаю жизнь военных.

— О, нет! — Катерина в отчаянии прикрыла рукой рот.

В этот момент Йон упал с кафедры навзничь; его тело ударилось об пол с неприятным глухим стуком. Книга, которую он держал в руках, выпала и отлетела в сторону. Несколько мгновений — слишком долгих, как показалось Катерине, — Йон лежал без движения, затем слегка пошевелился. Приподняв голову, он с трудом оперся на локоть и осмотрелся.

Нас, молодых бойцов повели в казарму. Мы шли через всю часть, неумело шагая в непривычно тяжёлых сапогах. На нас с интересом глядели старослужащие.

Катерина облегченно всхлипнула. За последние сутки ее нервная система подвергалась таким испытаниям, что девушка чувствовала: запас прочности подошел к концу. Больше всего в данный момент ей хотелось спуститься вниз и броситься к Йону, однако собственное тело отказывалось повиноваться. Катерина дрожала крупной дрожью; девушка с трудом держалась на ногах.

— С ним все хорошо, — с улыбкой сказал Мухаммед, мягко обняв ее за плечи. — С ним все хорошо, — повторил он.

— Эй! Откуда вас привезли? — спросил один из них.

В этот момент они увидели, как Йон повернулся в сторону клубящегося у него за спиной тумана. Внезапно от белесой массы отделилась человеческая фигура. Катерина узнала рыжеволосого мужчину, преследовавшего ее на рынке. Разговора Йона с улавливающим они не слышали, однако было заметно, что Йон находится в сильном возбуждении и, очевидно, не может подняться. Когда рыжеволосый мужчина присел рядом с Йоном на корточки, тот слегка отшатнулся и огляделся по сторонам с таким видом, будто что-то искал.

— Из Москвы, — ответили из строя.

— Книга! — догадалась Катерина. — Ему нужна книга.

— Какая? — спросил Мухаммед.

— Вешайтесь! — своеобразным колоритом подбодрил нас старослужащий.

— Не важно, — ответила девушка. — Найди какую-нибудь книгу, а я тем временем попытаюсь привлечь его внимание.

Мухаммед исчез.

— Йон! — во всю силу легких закричала Катерина. — Мы здесь!

Они явно смеялись над нами. Им-то уже известны все тяготы службы. А нас вели, словно скот на закланье. Мы не знали, что ожидает впереди.

Йон растерянно повернул голову из стороны в сторону. Рыжеволосый улавливающий настороженно обвел взглядом все пространство зала.

Вот это и забавляло старослужащих.

— Здесь, наверху! — Катерина замахала рукой над головой.

Йон поднял глаза и наконец заметил ее. Несмотря на расстояние и тусклое освещение, Катерина видела, что он ее узнал. На лице его появилась широкая улыбка. Рыжеволосый мужчина с досадой поднялся и подбоченился. Воспользовавшись тем, что он отвлекся, Йон схватил его за лодыжки и с силой дернул на себя, так что мужчина упал на спину. После этого Йон быстро пополз в сторону. Почему он не встает?

Я с интересом смотрел по сторонам, рассматривая территорию части, где мне придется впоследствии служить два года. Агитационные плакаты, аккуратные дорожки и много-много роз. Чувствовалось, здесь любят порядок. Проходя мимо плаца, я невольно обратил внимание на марширующих солдат. Мне даже стало нравиться здесь. До этого моё воображение рисовало армию только в грязных тонах, практически ничем не отличающейся от зоны.

Мухаммед вернулся с книгой в руках.

— Вот, — сказал он. — Взял первую попавшуюся.

Катерина взяла книгу и снова окликнула Йона.

Мы поднялись в казарму. Вокруг чистота. Огромные окна делали её светлой. Дощатый пол было покрашен темно-красной краской, сверху покрыт мастикой и натёрт. Высокий потолок позволял установить двухъярусные кровати.

Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как девушка размахнулась и, ободренная его радостным кивком, кинула ему книгу. Та упала в нескольких метрах от Йона, и он сразу же к ней пополз. Рыжеволосый мужчина тем временем уже встал на ноги.

Только благодаря охватившей его ярости Йон оставался в сознании. Тело его обмякло, как будто из него выкачали все силы, малейшее движение требовало огромного напряжения. Боль в ноге также осложняла дело, хотя, с другой стороны, она не давала ему впасть в забытье.

Нас построили в центре казармы, распределили по взводам, познакомили со своими сержантами и выделили каждому койку и тумбочку. Мне досталось место на втором ярусе, чем я и остался доволен.

При виде Патрика Веделя, убийцы Луки, Йон стиснул зубы; ему пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы немедленно не броситься на рыжеволосого улавливающего. Йон понимал, что сейчас, когда он лежал на полу и у него, по-видимому, была сломана голень, это было бы по меньшей мере неразумно, и потому постарался успокоиться.

Самые трудное время в армии — это первые дни. Я ещё не отдавал себе отчёта, что всё, тепличная жизнь под крылышком родителей закончилась. Здесь никто и не подумает жалеть тебя, входить в твоё положение. Здесь есть устав и по нему надо жить, а выше устава имеется прихоть сержантов. Которая основана на злости, накопленной за первый год унижения во время службы, безнаказанности и данной власти над рядовыми.

— Что здесь происходит? — вновь спросил Патрик Ведель и присел на корточки рядом с Йоном.

— Твой шеф, вероятно, окончательно спятил, — сквозь зубы процедил Йон. Столь близкое соседство с Веделем причиняло ему почти физическую боль. Он огляделся. Поблизости не было ничего, чем можно было бы воспользоваться в качестве оружия.

Патрик Ведель сверкнул глазами.

Первая неделя в части тянулась мучительно долго. Всё для меня было новым: порядки, атмосфера, царящая вокруг, обстановка, привыкнуть к которой было сложно. Вначале было непонятно, чего от тебя хотят. Звери-сержанты орали на солдат, как будто последние были и не люди вовсе, а стадо скота. Шло планомерное уничтожение личностей и стирание из памяти всего, что было связано с жизнью на гражданке, чтобы заполнить её армейскими порядками и армейской бытовухой. Из нас делали нелюдей, то есть солдат, у которых не должно быть никаких чувств, никакой гордости, а лишь готовность выполнять приказ старшего по званию, каким бы он ни был бредовым.

— Ремер знает, что творит, — сказал он. — Все, что бы он ни делал, направлено на благо Ордена.

— Еще немного, и он уничтожит Орден, — повышая тон, произнес Йон. — Ты что, сам не видишь? Он слишком далеко зашел!

Рыжеволосый улавливающий упрямо мотнул головой:

Команды сержантов должны были выполняться быстро и точно. Если этого не происходило, сержанты превращались в психов. Они орали на пределе своих голосовых возможностей, заставляли отжиматься до изнеможения, отсылали чистить туалет, не давали спать по ночам, десятки раз отрабатывая команду «отбой-подъём». Они добивались от нас беспрекословного подчинения, у нас не было поддержки. Без неё было очень сложно. Друзья, родители — все остались там, дома. Здесь я был один. Мне нужны были тёплые слова, я хотел получать письма, но написать их не мог. Когда я брал лист бумаги и ручку, руки начинали дрожать и мне еле удавалось сдерживать слёзы. Я убирал свои письменные принадлежности в тумбочку, так и не начав писать, чтобы взять себя в руки. Мне безумно было жалко себя. По прошествии двух лет, когда я вернулся домой, то взглянул на те первые армейские письма. Неровные, сбивчивые буквы, выведенные трясущейся рукой, явно выдавал моё ужасное тогдашнее состояние.

— Нет, Орден — это его жизнь, наша жизнь. — Он с обожанием посмотрел на предводителя. — Он сделает все, чтобы его сохранить.