Босх ожидал, что Бреммер или обойдет вокруг дома, чтобы проверить почту, или зажжет свет внутри. Когда спустя пять минут ни того ни другого не произошло, он вышел из машины и приблизился к дорожке; рука непроизвольно потянулась к спортивной куртке – проверить, на месте ли «смит-и-вессон». Он был на месте, но Босх все же оставил его в кобуре.

Дорожка была не освещена, и в темноте открытого гаража Босх мог различить лишь слабое отражение красных линз габаритных огней автомобиля. Самого Бреммера, однако, нигде не было видно.

С правой стороны дорожки возвышалась двухметровая деревянная изгородь, отделявшая владения Бреммера от соседей. С нее свешивались ветки цветущей бугенвиллеи; из соседнего дома доносились слабые звуки работающего телевизора.

Продвигаясь к гаражу между изгородью и домом, Босх был совершенно беззащитен и прекрасно это понимал. Но он также понимал, что оружие ему здесь не поможет. Держась поближе к дому, он подошел к гаражу и замер перед его темнеющим провалом.

– Бреммер! – остановившись перед старым баскетбольным щитом, позвал он.

В ответ ни звука – только тиканье остывающего двигателя. Затем сзади послышалось легкое шарканье туфель. Босх обернулся. Перед ним стоял Бреммер с продуктовой сумкой в руке.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Босх.

– Это я должен спросить – что ты здесь делаешь?

– Ты так и не позвонил, – глядя на свои руки, сказал Босх. – Вот я и приехал.

– Позвонить?

– Ты же хотел получить комментарий по поводу вердикта.

– Это ты должен был мне позвонить. Что, разве не помнишь? Впрочем, это не важно, статья уже пошла в номер. Кроме того, вердикт по сравнению с другими событиями дня отошел на задний план: ты понимаешь, что я имею в виду? На первое место вышел сюжет о Последователе – Ирвинг официально использовал это имя.

Босх сделал несколько шагов ему навстречу.

– Тогда почему ты не в «Красном ветре»? Ты, кажется, говорил, что всегда празднуешь, когда попадаешь на первую полосу.

Держа в правой руке сумку, Бреммер опустил руку в карман куртки, но Босх услышал лишь звяканье ключей.

– Сегодня у меня нет настроения. Знаешь, мне ведь нравилась Хани Чандлер. Но в самом деле – что ты здесь делаешь, Гарри? Я видел, как ты ехал за мной.

– Ты не пригласишь меня в дом? Выпьем пива, отпразднуем твою первую полосу. Как это у вас называется? ВП?

– Ну да. Верхняя половина полосы.

– Понятно. Значит, верхняя половина.

Оба пристально смотрели друг на друга.

– Ну, так что ты скажешь? Я имею в виду – насчет пива.

– Не вопрос, – ответил Бреммер. Повернувшись, он подошел к задней двери и отпер ее ключом, затем протянул руку и зажег свет над самой дверью и в кухне. Отступил назад и жестом пригласил Босха войти первым.

– Только после вас. Проходи в гостиную и садись. А я возьму пару бутылок и тоже приду.

Через кухню Босх по короткому коридору прошел в гостиную-столовую. Садиться он не стал, а подошел к окну, выходящему на улицу. Раздвинув занавески, он окинул взглядом улицу и соседние дома. Там никого не было. Никто не видел, как он сюда входил. Неужели он допустил ошибку?

Он коснулся рукой старомодного радиатора, установленного под окном. Его выкрашенные черной краской металлические кольца сейчас были холодными.

Он постоял здесь еще некоторое время, затем повернулся и огляделся по сторонам. Комната была обставлена дорогой мебелью, выдержанной в основном в черных и серых тонах. Босх присел на черный кожаный диван. Он знал, что если арестует Бреммера прямо в доме, то сможет быстро обыскать его владения. Если он найдет что-нибудь криминальное, то все, что ему останется сделать, – это вернуться сюда с ордером. Однако Бреммер был полицейским и судебным репортером, и он тоже все это знал. «Почему он меня впустил? – думал Босх. – Неужели я допустил ошибку?» Он уже начал сомневаться в своем плане.

В этот момент Бреммер принес две бутылки пива (без бокалов) и сел в такое же кресло справа от Босха. Босх долго смотрел на свою бутылку, к горлышку которой поднимался большой пузырь. Когда он лопнул, Босх поднял бутылку и произнес:

– За верхнюю половину!

– За верхнюю половину! – без улыбки повторил Бреммер. Отпив из своей бутылки, он поставил ее на кофейный столик.

Сделав большой глоток, Босх задержал пиво во рту. Оно было холодным как лед, и у него немедленно заболели зубы. О том, чтобы Кукольник или Последователь что-то подмешивали своим жертвам, вроде бы ничего не было известно. Он посмотрел на Бреммера; их взгляды на миг встретились. Босх проглотил свое пиво. Оно приятно растеклось по желудку.

Упершись локтями в колени, держа в правой руке бутылку, он молча смотрел на Бреммера, а тот так же пристально смотрел на него. Из разговоров с Локке Босх знал, что у Последователя не хватит совести в чем-либо признаться. У Последователя нет совести. Получить его признание можно лишь при помощи какого-либо трюка, может быть, попытавшись сыграть на его самолюбии. В глазах Босха отражался искренний гнев, который сейчас действительно бушевал у него внутри.

– Что такое? – спокойно спросил репортер.

– Скажи мне, что ты делал это ради своих статей или ради книги. Чтобы попасть на верхнюю половину полосы, выпустить бестселлер или что-нибудь в этом роде. Только не говори мне, что ты тот больной козел, которым тебя считает психиатр.

– О чем ты говоришь?

– Не надо вешать мне лапшу на уши, Бреммер. Это ты, и ты знаешь, что я знаю, что это ты. Зачем бы еще я стал тратить свое время и приходить сюда?

– Кук… то есть Последователь? Ты хочешь сказать, что я и есть Последователь? Ты что, сумасшедший?

– А ты? Именно это я и хочу знать.

Бреммер долго молчал. Казалось, он ушел в себя, словно компьютер, обрабатывающий слишком длинное уравнение, когда на экране горит надпись «Подождите, пожалуйста!». Но вот ответ наконец был выдан, и взгляд Бреммера снова сфокусировался на Босхе.

– Думаю, тебе надо уйти, Гарри. – Он встал с дивана. – Легко понять, что из-за этого дела ты все время находился под сильным давлением, и я думаю…

– Это ты рассыпаешься на части, Бреммер. Ты допустил много ошибок. Очень много.

Внезапно Бреммер бросился на Гарри, перекатившись так, что его левое плечо ударилось Босху прямо в грудь, и пригвоздил его к кушетке. Задыхаясь, тот сидел, беспомощно глядя, как Бреммер ощупывает его куртку и достает оттуда пистолет. После этого Бреммер отстранился, снял оружие с предохранителя и нацелил его прямо в лицо Босху.

– Я признаюсь только в одном, – сказал Бреммер после того, как они примерно с минуту молча смотрели друг на друга, – ты меня заинтриговал, Гарри. Но прежде чем мы продолжим нашу дискуссию, мне придется кое-что сделать.

Босха охватило чувство облегчения, которое он изо всех сил старался не показывать. Напротив – не сводя глаз с пистолета, он попытался изобразить на своем лице страх. Нагнувшись, Бреммер провел ему по груди, ощупал пах, а затем бока. Никакого магнитофона он там не обнаружил.

– Извини за такое интимное общение, – сказал он, – но раз ты не доверяешь мне, я не доверяю тебе, верно?

Выпрямившись, Бреммер отступил назад и сел в кресло.

– А теперь, хотя мне и не надо тебе ни о чем напоминать, я все же это сделаю. Все преимущества сейчас у меня, так что отвечай на мои вопросы. Какие ошибки? Что за ошибки я допустил? Расскажи мне, в чем я ошибся, Гарри, или я первой же пулей размозжу тебе коленную чашечку.

Раздумывая над тем, с чего начать, Босх мучил его еще несколько секунд.

– Ну, – наконец начал он, – прежде всего давай начнем с самого начала. Четыре года назад ты занимался делом Кукольника. Как репортер. С самого начала. Именно твои статьи заставили управление создать спецгруппу. Как репортер ты имел доступ к сведениям о подозреваемых, и возможно, в твоем распоряжении были отчеты о вскрытиях. Еще у тебя были такие источники, как я, и может быть, добрая половина ребят из спецгруппы и службы коронера. В общем, я хочу сказать, что ты хорошо знал, что делает Кукольник, – вплоть до крестика на большом пальце. Потом, когда Кукольник был убит, ты использовал это в своей книге.

– Ну да, знал. Но это ничего не значит, Босх. Другие тоже много чего знали.

– А, теперь, значит, уже Босх! Босх, а не Гарри. Я что, уже так опустился в твоих глазах? Или пистолет дает тебе ощущение превосходства и ты чувствуешь, что мы с тобой не ровня?

– Да пошел ты, Босх! Ты просто глупец. Нет у тебя ничего. Ну, что еще у тебя есть? Знаешь, это здорово. Это определенно тянет на главу в моей будущей книге о Последователе.

– Что еще у меня есть? У меня есть блондинка в бетоне. И у меня есть бетон. Ты знаешь, что выронил свои сигареты, когда заливал его туда? Вспомни – ты ехал домой, тебе захотелось закурить, ты сунул руку в карман, а там ничего не оказалось. Так вот они, как и сама Бекки Камински, ждали нас там. Сигареты «Мальборо» в мягкой пачке. Твой любимый сорт, Бреммер. Это твоя ошибка номер один.

– Их многие курят. Если хочешь пойти с этим к окружному прокурору – что ж, удачи.

– Левшей тоже много – как ты, и как Последователь. И как я. Но у меня есть кое-что еще. Хочешь послушать?

Бреммер отвел глаза в сторону и принялся молча смотреть в окно. Может, это уловка, подумал Босх, может, он хочет, чтобы Босх потянулся за пистолетом.

– Эй, Бреммер! – едва ли не крикнул он. – Есть кое-что еще!

Бреммер резко повернулся:

– Сегодня после вердикта ты сказал, что я должен радоваться, так как вердикт будет стоить городу всего два доллара. Но когда мы недавно выпивали, ты подробно описывал мне, как Чандлер сможет облегчить городскую казну примерно на сотню тысяч, если добьется от присяжных хотя бы доллара в возмещение ущерба. Помнишь? Это заставило меня решить, что утром, говоря, что вердикт будет стоить всего два доллара, ты уже знал, что Чандлер мертва и не сможет ничего получить. Ты знал это, потому что ты ее убил. Вот тебе ошибка номер два.

Бреммер покачал головой, словно разговаривал с ребенком, и опустил пистолет немного ниже.

– Послушай, я сказал это сегодня, чтобы тебя успокоить, понимаешь? Я понятия не имел, жива она или мертва. Никакие присяжные не примут твоих слов на веру.

В ответ Босх лучезарно улыбнулся:

– Что ж, теперь ты дал мне возможность миновать окружного прокурора и допустил прямо к присяжным. Это уже прогресс, не так ли?

Холодно улыбнувшись, Бреммер вновь поднял пистолет повыше.

– И это все, Босх? Все, что у тебя есть?

– Самое лучшее я припас напоследок.

Не сводя глаз с Бреммера, он закурил сигарету.

– Помнишь, как ты мучил Чандлер перед тем, как ее убить? Ты должен это помнить. Ты кусал ее, прижигал ее сигаретой. Так вот, сегодня все гадали, почему Последователь вдруг так изменился и делает все по-новому – меняет свою матрицу. Больше всех этому удивлялся психиатр, доктор Локке. Ты действительно запудрил ему мозги. Мне это в тебе нравится – правда, Бреммер! Только вот он не знал того, о чем знаю я.

Босх сделал паузу, чтобы его слова как следует отложились в сознании Бреммера. Он знал, что тот будет огрызаться.

– И что же ты такое знаешь, Шерлок?

Босх улыбнулся. Теперь он полностью владел ситуацией.

– Я знаю, почему ты это с ней сделал. Все просто. Ты хотел вернуть свою записку, верно? Но она не стала говорить, где она. Видишь ли, она понимала, что умрет независимо от того, отдаст тебе записку или нет, поэтому она вынесла все – все, что ты с ней сделал, – и ничего тебе не сказала. У этой женщины была большая сила воли, и в конце концов она победила тебя, Бреммер. Именно она тебя одолела, а не я.

– Какую еще записку? – помолчав, слабым голосом спросил Бреммер.

– Ту, с которой ты напортачил. Ты ведь ее так и не нашел. Это слишком большой дом, который нелегко обыскивать – особенно когда на кровати лежит мертвая женщина. Если бы кто-то случайно заглянул туда, тебе было бы трудно объяснить свое присутствие. Не волнуйся – я ее нашел. Я сообразил, где она. Плохо, что ты никогда не читал Готорна: записка просто лежала в книге. Да, очень плохо. Но, как я уже сказал, она тебя победила. Наверно, в мире все-таки есть справедливость.

На сей раз Бреммер ничего не ответил. Посмотрев на него, Босх решил, что все идет по плану. Он уже почти достиг своей цели.

– Если тебе это интересно, она сохранила и конверт. Его я тоже нашел. И начал размышлять: зачем тебе понадобилась эта записка – точно такая же, как та, которую ты мне подбросил? Это же просто ксерокопия. Но потом я догадался. Тебе нужна была не записка. Тебе нужен был конверт.

Босх молча смотрел на свои руки.

– Ну как? Произвел я на тебя впечатление?

– Никакого, – снова подняв глаза, сказал Бреммер. – В том, что касается меня, все это полный бред.

– Ну, главное, чтобы это не показалось бредом окружному прокурору, не так ли? А я собираюсь объяснить ему, что в записке содержится ответ на твою статью, опубликованную в газете в понедельник – в день, когда начался процесс. Однако штемпель на конверте показывает, что письмо отправлено в субботу. Видишь ли, это настоящая загадка. Каким образом Последователь мог написать поэму со ссылкой на газетную статью, вышедшую двумя днями позже? Ответ, разумеется, заключается в том, что он, этот Последователь, заранее знал о статье – он сам ее написал. Это также объясняет, откуда ты узнал о записке, упомянутой в статье, напечатанной на следующий день. У тебя был свой собственный источник, Бреммер. Три нарушения – и ты выбываешь.

Наступила столь абсолютная тишина, что Босх мог слышать, как в бутылке у Бреммера шипит пиво.

– Ты кое о чем забываешь, Босх, – проговорил наконец Бреммер. – Ведь пистолет у меня. А теперь скажи – кому ты еще рассказывал эту безумную историю?

– Да, просто для полной ясности, – сказал Босх. – Та новая поэма, которую ты оставил для меня в прошлые выходные, была чистейшим блефом. Ты хотел, чтобы психиатр и все остальные решили, будто ты убил Чандлер ради меня или из-за какого-то умственного помешательства, ведь так?

Бреммер ничего не ответил.

– В этом случае никто не смог бы разглядеть истинную причину, по которой ты к ней пришел, – чтобы забрать записку и конверт… Черт возьми, ты же был ее знакомым репортером, и она, вероятно, сама пригласила тебя войти в дом, когда ты постучал – вроде того, как ты пригласил меня сюда. Близкое общение может оказаться небезопасным.

Бреммер ничего не ответил.

– Ответь мне на один вопрос, Бреммер. Мне любопытно, почему одну записку ты подбросил, а другую отправил по почте. Как репортер ты, конечно, мог спокойно прийти в участок, положить ее на стол и никто бы об этом даже не вспомнил. Но зачем отправлять записку по почте? Это явная ошибка – и потому ты вернулся и убил Чандлер. Только почему ты ее допустил?

Репортер долго смотрел на Босха, потом опустил взгляд на пистолет словно для того, чтобы убедиться, что он по-прежнему остается хозяином положения. Пистолет был неплохой приманкой. Босх понял, что добился своего.

– Статью должны были напечатать в субботу. Она предназначалась для субботнего номера, но один тупой редактор придержал ее и пустил только в понедельник. В субботу я отправил письмо, не заглянув в газету. Это была моя единственная ошибка. Но настоящую ошибку допустил как раз ты.

– Да ну? И какую же?

– Пришел сюда один…

На этот раз промолчал уже Босх.

– Почему ты пришел сюда один, Босх? Ты решил поступить со мной так же, как с Кукольником? Ты ведь пришел к нему один, чтобы хладнокровно его убить?

Босх немного подумал:

– Это хороший вопрос.

– Так вот, это уже вторая твоя ошибка – когда ты решил, что я такой же несерьезный противник, как он. Кукольник был ничтожеством. Раз ты его убил – значит, он это заслужил. Но теперь смерти заслуживаешь ты.

– Отдай мне пистолет, Бреммер.

Он рассмеялся так, словно Босх сказал какую-то глупость.

– Ты думаешь, что…

– Сколько их было? Сколько женщин ты убил?

Глаза Бреммера вспыхнули гордостью.

– Достаточно. Достаточно для того, чтобы удовлетворить мои особые потребности.

– Но все-таки – сколько? И где они?

– Этого ты никогда не узнаешь, Босх. Пусть это будет твоим последним огорчением. Это да еще сознание того, что ты проиграл.

Нацелившись Босху прямо в сердце, Бреммер нажал на спусковой крючок.

Босх неотрывно смотрел ему в глаза. Послышался металлический щелчок, но больше ничего не произошло. Бреммер нажимал на спусковой крючок снова и снова. В его глазах появился страх.

Опустив руку, Босх достал из носка запасную обойму из пятнадцати боевых патронов, зажал ее в кулаке и одним коротким движением ударил Бреммера в челюсть. От удара репортера отбросило на спинку кресла. Под его весом кресло с грохотом откатилось назад, и Бреммер упал на пол, выронив при этом пистолет. Проворно его подняв, Босх извлек пустую обойму и вставил новую, с боевыми патронами.

– А ну встать! Встать, мерзавец!

Бреммер сделал то, что ему приказали.

– Теперь ты собираешься меня убить? Хочешь совершить еще одно убийство?

– Теперь это зависит только от тебя, Бреммер.

– О чем это ты?

– Я говорю о том, что очень хочу разнести тебе башку, но для этого первый ход должен сделать именно ты, Бреммер, – как это было с Кукольником. Это была его игра. А теперь – твоя.

– Послушай, Босх, я вовсе не хочу умирать. Все, что я здесь наговорил, было только игрой. Ты совершаешь большую ошибку. Я всего лишь хочу, чтобы все выяснилось. Прошу тебя, отвези меня в округ, и там все станет ясно. Прошу тебя!

– Они тоже так молили, когда ты накидывал на них петлю? А, Бреммер? Ты заставлял их просить о том, чтобы ты оставил их в живых или чтобы убил? А как насчет Чандлер? Она не умоляла тебя ее убить?

– Отвези меня в округ. Арестуй и отвези в округ!

– Тогда встань лицом к стене, жирный козел, и заложи руки за спину.

Бреммер подчинился. Бросив сигарету в стоявшую на столе пепельницу, Босх также подошел к стене. Когда на руках Бреммера защелкнулись наручники, репортер облегченно вздохнул – он снова почувствовал себя в безопасности. И тут же начал двигать руками, стараясь поранить себе запястья.

– Ты видишь? – сказал он. – Ты видишь это, Босх? Я специально оставляю следы на запястьях. Теперь, если ты меня убьешь, эти следы увидят и поймут, что ты со мной расправился. Я не такой тупой придурок, как Черч, чтобы ты мог убить меня как скотину.

– Что ж, это правильно. Ты ведь прекрасно знаешь все входы и выходы, верно?

– Все до одного. А теперь давай вези меня в округ. Я выйду оттуда раньше, чем ты успеешь проснуться. Знаешь, как называется то, что у тебя есть? Дикие выдумки плохого копа. Даже федеральный суд решил, что ты зашел слишком далеко, Босх. Это не сработает. Нет у тебя никаких доказательств.

Босх развернул его так, что их лица оказались всего в полуметре друг от друга.

– Ведь это сделал ты, правда? И теперь собираешься выйти сухим из воды?

Бреммер взглянул на него, и Босх снова заметил в его глазах надменное выражение. Локке был прав – он действительно торжествовал. И был не в силах сдержать ликование, хотя понимал, что от этого зависит его жизнь.

– Да, – странным тихим голосом ответил Бреммер. – Я это сделал. Это был я. И я выйду сухим из воды. Вот увидишь. А когда я освобожусь, ты до конца жизни будешь каждую ночь меня вспоминать.

Босх кивнул.

– Но я никогда не говорил этого, Босх. Тут всего лишь твое слово против моего. Слово плохого копа – так что дело никогда не попадет в суд. Тебя не осмелятся выставить против меня.

Придвинувшись к нему еще ближе, Босх улыбнулся.

– Тогда, наверно, я хорошо сделал, что это записал.

Подойдя к радиатору, Босх вытащил спрятанный между двумя металлическими кольцами миниатюрный магнитофон и, положив его на ладонь, поднял повыше, чтобы Бреммеру было хорошо видно. Глаза Бреммера вспыхнули яростью. Его обманули. Его обвели вокруг пальца.

– Босх, эта запись незаконна. Это ловушка. Я не был поставлен в известность. Я не был поставлен в известность!

– Вот теперь я сообщаю тебе о твоих правах. До этих пор ты не был арестован. Я и не должен был ставить тебя в известность до тех пор, пока не арестую. Ты же знаешь полицейские правила.

Босх улыбнулся, позволяя репортеру получше усвоить сказанное.

– Пойдем, Бреммер! – устав от своей победы, наконец сказал он.

Глава тридцать вторая

По иронии судьбы во вторник утром Босх наслаждался тем, что не спеша читал статью Бреммера об убийстве Хани Чандлер на первой полосе «Таймс». Он доставил репортера в окружную тюрьму незадолго до полуночи, не извещая об этом отдел по связям с общественностью. В результате газета вышла со статьей об убийстве, написанной самим убийцей. Босху это очень нравилось, газету он читал с улыбкой.

Единственным, кого Босх поставил в известность, был Ирвинг. Он заставил узел связи разыскать Ирвинга по телефону и в получасовой беседе поведал заместителю начальника полиции обо всех своих действиях и подробно описал все доказательства, которые стали основанием для ареста. Ирвинг не стал ни хвалить Босха, ни бранить его за то, что он произвел арест в одиночку. Оба знали, что для всего этого время придет позже, когда станет ясно, был ли арест обоснованным.

В девять часов утра Босх появился в здании уголовного суда, в окружной прокуратуре. Сидя перед помощником окружного прокурора, он во второй раз за последние восемь часов тщательно описывал все детали происшедшего. Потом они вместе прослушали запись разговора с Бреммером. Слушая запись, помощник окружного прокурора, которого звали Чап Ньюэлл, постоянно делал пометки в своем желтом блокноте. Запись была не очень четкой, поэтому он часто хмурился или покачивал головой. Проходя сквозь железные кольца радиатора, голоса искажались и двоились. Тем не менее самые важные фразы записались вполне отчетливо.

Босх молча ждал. Судя по внешности, Ньюэлл окончил университет не более трех лет назад. Поскольку арест Бреммера пока еще не наделал шума в газетах или на телевидении, он не привлек внимания более опытных его коллег. Поэтому дело и попало к Ньюэллу – как самое рядовое.

Когда с записью было покончено, Ньюэлл с деловым видом сделал еще несколько пометок и вновь поднял глаза на Босха:

– Вы ничего не сказали о том, что было в его доме.

– Прошлой ночью я на скорую руку все осмотрел, но мне ничего не удалось найти. Сейчас там целая группа, с ордером, она проводит более тщательный обыск.

– Ну, я надеюсь, они что-нибудь найдут.

– Положим, для возбуждения дела у вас уже и так достаточно оснований.

– Ваша версия вполне обоснована, Босх. Вы хорошо поработали.

– Ваша похвала для меня много значит.

Ньюэлл посмотрел на него с подозрением, не зная, как это оценить.

– Но…

– Что «но»?

– Ну, дело мы, конечно, можем возбудить – это без вопросов. Для этого много чего есть.

– Так что «но»?

– Я имею в виду судебную перспективу. Что, в сущности, у нас есть? Множество совпадений. Левша, курит, знает все подробности о Кукольнике. Но все это нельзя считать твердыми доказательствами. Таких людей достаточно много.

В этот момент Босх закурил сигарету.

– Будьте добры не…

Босх выпустил длинную струю дыма.

– …не обращайте внимания.

– А как насчет записки и почтового штемпеля?

– Это неплохо, но слишком сложно для понимания. Хороший адвокат может представить это присяжным как еще одно совпадение. Он может запутать дело – вот что я пытаюсь сказать.

– А как насчет записи, Ньюэлл? У нас записано его признание. Чего еще вам…

– Но потом он его дезавуировал.

– Только не в конце.

– Послушайте, я вовсе не собираюсь использовать эту запись.

– О чем вы говорите?

– Вы знаете, о чем я говорю. Он признался до того, как вы поставили его в известность о записи. Тут пахнет подставой.

– Нет здесь никакой подставы. Он знал, что я коп, и знал свои права независимо от того, поставил я его в известность или нет. Это он держал меня на мушке. Так что он сделал эти заявления совершенно свободно. Когда он был формально арестован, я поставил его в известность.

– Но он обыскивал вас, пытаясь найти магнитофон. Это ясно указывает на то, что он не хотел, чтобы его записывали. К тому же он взорвал бомбу – то есть сделал самое серьезное заявление, – после того как вы надели на него наручники, но до того, как предупредили его о записи. Это опасно.

– Вам придется использовать запись.

Ньюэлл долго смотрел на него, на его юношеских щеках появились красные пятна.

– Вы не вправе говорить, что мне делать, Босх. Кроме того, если мы ее используем, дело может попасть в апелляционный суд штата – если у Бреммера есть хоть какой-то адвокат, он обязательно потащит дело туда. Здесь мы обязательно выиграем дело, потому что половина здешних судей в свое время работали в окружной прокуратуре. Но если оно попадет в апелляционный суд или в Сан-Франциско, в верховный суд штата, то тут еще бабушка надвое сказала. Вы этого хотите? Подождать года два и все проиграть? Или же вы хотите с самого начала сделать все правильно?

Подавшись вперед, Босх со злостью посмотрел на юного юриста.

– Послушайте, мы все еще отрабатываем другие аспекты. Мы еще не закончили. Будут и другие доказательства. Но сейчас нужно или предъявить этому парню обвинение, или его отпустить. Чтобы заявить об обвинении, у нас есть сорок восемь часов начиная с прошлой ночи. Но если прямо сейчас мы не предъявим ему обвинение без права на залог, он свяжется с адвокатом и устроит слушания по залогу. Если вы не предъявите ему никаких обвинений, судья не разрешит арест без права залога. Так что предъявляйте обвинение сейчас. Чтобы это сделать, у нас есть все необходимые доказательства.

Ньюэлл кивнул, словно соглашаясь с его словами, однако возразил:

– Дело в том, что мне хотелось бы, предъявляя обвинение, располагать полным пакетом – всем, что у нас есть. Тогда мы с самого начала будем знать, как работать с обвинением. Будет понятно, грозит ли нам сделка с признанием вины, или же предстоит раскручивать это дело на всю катушку.

Встав, Босх подошел к открытой двери кабинета. Выйдя в коридор, он взглянул на прикрепленную к стене табличку, после чего вернулся обратно.

– Что вы делаете, Босх?

– Забавно! Я думал, вы помощник по предъявлению обвинений. Не знал, что вы еще и помощник по судебным разбирательствам.

Ньюэлл уронил карандаш на стол. Его лицо покраснело еще больше, багровые пятна виднелись уже на лбу.

– Послушайте, я действительно помощник по предъявлению обвинений. Но я обязан принять все меры, чтобы наша позиция с самого начала была как можно сильнее. Я могу предъявить обвинение по каждому делу, что проходит через эту дверь, но суть-то не в этом. Суть в том, чтобы у нас были хорошие, достоверные доказательства – много доказательств. Чтобы дела не разваливались. Так что я настаиваю, Босх. Я…

– Сколько вам лет?

– Что?

– Сколько лет?

– Двадцать шесть. А какое это…

– Так вот послушай меня, молокосос. Больше никогда не называй меня по фамилии. Такие дела, как это, я раскрывал еще до того, как ты одолел свой первый свод законов, и буду еще долго раскрывать их после того, как ты сядешь в свой открытый «сааб» и укатишь в Сенчури-Сити. Можешь называть меня «детектив» или «детектив Босх», можешь даже называть меня «Гарри». Но никогда больше не называй меня «Босх», понял?

У Ньюэлла отвисла челюсть.

– Так ты понял?

– Да, конечно.

– Разумеется, мы собираемся получить как можно больше доказательств и получить их как можно скорее. А пока вам придется предъявить Бреммеру обвинение в тяжком убийстве первой степени с содержанием под стражей без права на залог, так как мы должны быть уверены – с самого начала, мистер Ньюэлл, – что этот мерзавец никогда больше не увидит свободы.

Потом, когда у нас будет больше доказательств, если вы все еще будете вести это дело, то составите множество пунктов обвинения, исходя из предположения о связи между убийствами. Вас нисколько не должен беспокоить так называемый пакет, который вы передадите представителю обвинения. Это его проблема. Мы оба прекрасно знаем, что на самом деле вы просто клерк, который ставит подпись и печать на том, что ему принесут. Если бы вы знали достаточно, чтобы хотя бы сидеть в суде рядом с представителем обвинения, вас бы здесь уже не было. У вас есть вопросы?

– Нет, – быстро сказал он.

– Что-что?

– У меня нет вопро… детектив Босх.

Вернувшись в конференц-зал, Босх оставшуюся часть утра работал над заявкой на получение ордера на обыск – чтобы взять у Бреммера образцы волос, крови и слюны, а также снять слепок зубов. Прежде чем отвезти ее в суд, он посетил краткое совещание спецгруппы, на котором каждый докладывал о выполнении порученных ему заданий.

Эдгар сообщил, что побывал в Сибил-Бренд и показал все еще находившейся там Джорджии Стерн фотографию Бреммера, но она не смогла опознать его как человека, который на нее напал. Не подтвердила, но и не отрицала.

Шихан сообщил, что они с Опельтом показали тюремную фотографию Бреммера управляющему складскими помещениями «У Бинга», и тот сказал, что Бреммер действительно похож на одного из тех, кто два года назад арендовал у него помещение, но он не уверен. По его словам, прошло слишком много времени, и он не может все припомнить достаточно точно, а рисковать не хочет – ведь из-за этого человек может попасть в газовую камеру.

– Он просто слизняк, – добавил Шихан. – Мне кажется, он узнал Бреммера, но боится об этом сказать. Попробуем завтра опять им заняться.

Ролленбергер вызвал по рации «президентов», и те прямо из дома Бреммера доложили, что пока ничего не нашли. Ни записей, ни тел – ничего.

– Нужно получить ордер, чтобы перекопать все во дворе и под фундаментом, – сказал Никсон.

– Это можно организовать, – ответил Ролленбергер. – А пока продолжайте работу.

В заключение Иде сообщил по роверу, что они с Мэйфилдом уже пообщались с юристами «Таймс», но пока так и не смогли даже приблизиться к рабочему столу Бреммера в отделе новостей.

Наконец, Ролленбергер доложил, что изучающие подноготную Бреммера Хайкс и Ректор пока вне досягаемости.

Затем он сообщил, что на пять часов Ирвинг назначил пресс-конференцию, чтобы обсудить это дело с газетчиками. Если обнаружится что-нибудь новое, нужно будет сообщить об этом Ролленбергеру.

– На этом все, – сказал Ролленбергер.

Босх встал и направился к выходу.

По мнению Босха, тюремный госпиталь, расположенный на самом режимном этаже окружной тюрьмы, очень напоминал лабораторию Франкенштейна. На каждой кровати виднелись цепи; к выложенному кафелем потолку были приделаны кольца, к которым приковывали пациентов. Подвешенные над кроватями светильники были заключены в стальную клетку – дабы пациенты не могли добраться до лампочек и использовать их как оружие. Кафельная плитка, некогда белая, за прошедшие годы приобрела гнетущий желтоватый оттенок.

Стоя в дверях шестиместной палаты, Босх и Эдгар смотрели на Бреммера. Репортер только что получил дозу пентотала натрия, призванную сделать его более покладистым и готовым к сотрудничеству. До сих пор он отказывался сдать образцы крови, слюны и волос, а также сделать слепок зубов.

После того как средство начало действовать, врач раскрыл репортеру рот, вставил туда два зажима, чтобы держать его открытым, и приложил к верхним передним зубам небольшой квадратный кусок глины. Ту же процедуру он проделал с нижними передними зубами. Закончив работу, он ослабил зажимы, и Бреммер как будто уснул.

– Если мы сейчас о чем-нибудь его спросим, он скажет нам правду, верно? – спросил Эдгар. – Ему ведь дали «сыворотку правды»?

– Считается, что да, – сказал Босх. – Но тогда суд, вероятно, закроет дело.

Сложив в пластиковые мешочки маленькие серые блоки с отпечатками зубов, врач запечатал их и отдал Эдгару. После этого он взял у Бреммера кровь, ватным тампоном добыл у него мазок изо рта, а также отрезал пучки волос с головы подозреваемого, его груди и лобка. Все это он уложил в конверты, которые, в свою очередь, сложил в небольшую картонную коробку вроде тех, в которых в ресторанах быстрого питания подают кусочки куриного филе.

Босх забрал коробку, и они разошлись в разные места: Гарри отправился в службу коронера, чтобы увидеться там с экспертом Амадо, а Эдгар – в Норидж, встретиться с судебным антропологом, который помогал с реконструкцией лица замурованной блондинки.



Без четверти пять все, кроме Эдгара, снова собрались в конференц-зале. Сидели просто так, дожидаясь начала пресс-конференции. С девяти часов дело не продвинулось ни на шаг.

– Как ты думаешь, куда он все это запрятал, Гарри? – налив себе кофе, спросил Никсон.

– Не знаю. Вероятно, где-то арендует ячейку. Если он делал записи, то вряд ли мог решиться с ними расстаться. Скорее всего он их где-нибудь прячет. Ничего, это мы найдем.

– А как насчет других женщин?

– Все они зарыты где-то в городе. Найти их удастся только в том случае, если нам сильно повезет.

– Или если Бреммер заговорит, – сказал только что вошедший Ирвинг.

В зале царила приподнятая атмосфера. Несмотря на медленное продвижение дела, все были уверены, что наконец взяли того, кого надо. Самое основное было уже сделано, и сейчас им хотелось только пить кофе и ничем больше не заниматься. Даже Ирвингу.

Без пяти пять, когда Ирвинг в последний раз перед рандеву с прессой просматривал свежие отчеты, на связь вышел Эдгар. Схватив рацию, Ролленбергер ответил:

– Что там у вас, Пятый?

– Гарри здесь?

– Да, Пятый. Шестой находится здесь. Что там у вас?

– У меня все сошлось. Есть четкое соответствие между формой зубов подозреваемого и следами на теле жертвы.

– Вас понял, Пятый.

Раздались восторженные возгласы, детективы хлопали друг друга по спинам и ладоням.

– Теперь он точно попался! – воскликнул Никсон.

Собрав свои бумаги, Ирвинг направился к выходу – он не любил опаздывать. Подойдя к двери, он обернулся и посмотрел на Босха:

– Мы взяли первый приз, Босх. Спасибо!

Босх только кивнул.

Через несколько часов Босх снова находился в окружной тюрьме. Рабочий день уже окончился, так что помощники шерифа-смотрителя не могли вывести Бреммера из камеры. Вместо этого Босху пришлось самому идти в режимный модуль, а помощники шерифа следили за ним с помощью мониторов. Пройдя вдоль камер, он остановился возле номера 6-36 и заглянул в прорезанное в стальной двери зарешеченное окошко площадью не больше квадратного фута.

К Бреммеру никого не подпускали, так что в камере он находился один. Не замечая, что Босх за ним наблюдает, он лежал на нижней койке лицом вверх, с руками, связанными за головой. Глаза его были открыты. Он опять находился в том отстраненном состоянии, которое Босх уже наблюдал прошлой ночью. Бреммер словно присутствовал где-то в другом месте. Босх склонился к окошку.

– Бреммер, ты играешь в бридж?

Бреммер даже не сдвинулся с места – шевельнулись только глаза.

– Что?

– Я спрашиваю, ты играешь в бридж? Ну, такая карточная игра.

– Какого черта тебе от меня нужно, Босх?

– Я просто заглянул, чтобы сказать тебе, что совсем недавно тебе добавили еще трех жертв. Теперь на тебе еще блондинка в бетоне и две прежних, которых мы раньше приписывали Кукольнику. На тебе также покушение на убийство той, которая осталась в живых.

– Да какая разница? Что одна, что сразу все. Все, что мне нужно сделать, – это развалить дело Чандлер, а остальные посыплются, как костяшки домино.

– Только ничего этого не случится. У нас есть отпечатки твоих зубов, Бреммер, такие же отчетливые, как отпечатки пальцев. И все остальное. Я только что от коронера. Взятые у тебя с лобка волосы совпадают с образцами, найденными на жертвах номер семь и одиннадцать, – тех, кого мы приписывали Кукольнику. Тебе стоит подумать насчет сделки, Бреммер. Расскажи, где находятся остальные, и тебе, возможно, сохранят жизнь. Вот почему я спросил про бридж.

– А при чем здесь бридж?

– Ну, я слышал, что в Сан-Квентине есть ребята, которые хорошо играют в бридж. Им всегда нужны новые партнеры. Тебе они, наверно, понравятся: у вас много общего.

– Оставь меня в покое, Босх!

– Оставлю. Обязательно оставлю. Просто я хочу, чтобы ты знал: они сидят в камере смертников. Но об этом не беспокойся – когда ты туда попадешь, то успеешь сыграть много партий. Сколько там обычно проходит времени до окончательного утверждения приговора? Восемь лет, десять? Это совсем неплохо. Если, конечно, ты не захочешь заключить сделку.

– Никакой сделки, Босх. Убирайся отсюда!

– Уже иду. Поверь, это так приятно – иметь возможность отсюда уйти. Еще увидимся, хорошо? Ну, лет так через восемь – десять. Я обязательно буду присутствовать, Бреммер. Тебя пристегнут, и я буду смотреть на тебя через стекло, когда пойдет газ. А потом выйду и расскажу репортерам, как ты умирал. Я расскажу им, как ты визжал и вел себя вовсе не по-мужски.

– Пошел ты, Босх!

– Ага, уже пошел. До встречи, Бреммер!

Глава тридцать третья

После поимки Бреммера Босх получил разрешение вместо положенных сверхурочных отдыхать до конца недели.

Все это время он слонялся по дому, выполняя случайную работу и не особенно напрягаясь. В частности, заменил деревянные перила на заднем крыльце новыми, из мореного дуба; оказавшись ради этого на складе «Хоум дипо»,[48] заодно подобрал там новые подушки для кресел и шезлонга.

Он снова начал читать спортивный раздел «Таймс», обращая особое внимание на показатели игры команд и отдельных игроков.

Время от времени он просматривал одну из многих статей раздела «В городе», посвященных тому, что стало известно всей стране как «дело Последователя». Чтение, однако, не слишком его захватывало – он и так знал об этом деле чересчур много. Единственное, что его интересовало, – это подробности биографии Бреммера. «Таймс» направила одного из своих сотрудников туда, где прошло его детство, – в Техас, в один из пригородов Остина, – и репортер привез оттуда материал, составленный по рассказам соседей. Мать воспитывала сына одна; отец, странствующий джазмен, появлялся дома в лучшем случае один-два раза в год. Мать Бреммера бывшие соседи характеризовали как поборницу строгой дисциплины, весьма прохладно относившуюся к собственному сыну.

Худшим из приписываемых Бреммеру злодеяний (в котором его, однако, так официально и не обвинили) был поджог соседского сарая – тогда ему было всего тринадцать лет. Очевидцы утверждали, что мать все равно его наказала, не позволив до конца лета выходить из их крошечного домика. По словам соседей, примерно в то же время в округе начали исчезать кошки и собаки, но юного Бреммера в этом никто не винил – по крайней мере до сегодняшнего дня. Сейчас соседи, кажется, готовы были свалить на Бреммера любую неприятность, которая произошла с ними в том далеком году.

Через год после пожара мать Бреммера умерла от алкоголизма, и его отправили в приют для мальчиков, где юные воспитанники в любую погоду ходили на занятия в белых рубашках с галстуком и синих пиджаках. В статье также говорилось, что карьеру журналиста, которая впоследствии и привела его в Лос-Анджелес, Бреммер начал именно в приюте – репортером школьной газеты.

Статья была настоящим кладом для людей вроде Локке, рассуждающих о том, как юный Бреммер заставил взрослого Бреммера совершить массу убийств. У Босха же она вызывала лишь чувство грусти. Он не смог удержаться и долго рассматривал фотографию матери Бреммера, которую репортер сумел где-то раскопать. На снимке она стояла возле выгоревшего на солнце сельского дома, положив руку на плечо юного Бреммера. У нее были обесцвеченные волосы, хорошая фигура и большая грудь. «А еще она использовала слишком много косметики», – глядя на фотографию, думал Босх.

Кроме материалов о Бреммере, он читал и перечитывал еще одну статью, помещенную в четверг в разделе городских новостей. Это была статья о похоронах Беатрис Фонтено. В ней цитировались слова Сильвии и сообщалось о том, что на заупокойной службе учительница школы Гранта прочитала некоторые школьные работы своей ученицы. Рядом помещалась и фотография, но Сильвии там не было видно – фотограф заснял лишь скорбное, залитое слезами лицо матери Беатрис. Босх положил страницу с этой статьей на столик, стоявший рядом с шезлонгом, и перечитывал ее каждый раз, когда туда садился.

Когда надоедало сидеть дома, Босх садился за руль. Спустившись с холма, он без всякой определенной цели разъезжал по Вэлли и мог сорок минут непрерывно вести машину лишь ради того, чтобы съесть гамбургер. Босх любил ездить по этому городу, где он вырос и хорошо знал каждую улицу, каждый перекресток. Во вторник и утром в пятницу он проезжал мимо школы Гранта, но Сильвии нигде не было видно. Когда он думал о ней, сердце сжималось, но Гарри хорошо понимал, что подойти к ней ближе пока не сможет. Сейчас ход был за ней, и ему придется подождать, пока она его сделает.

В пятницу днем, вернувшись из поездки, Босх увидел, что на автоответчике мигает зеленый огонек, и в его душе вновь вспыхнула надежда. Возможно, она заметила его машину, думал он, и теперь звонит, зная, как болит его сердце. Но, прослушав сообщение, он выяснил, что это звонил Эдгар, который просил его перезвонить.

В конце концов Босх так и сделал.

– Гарри, ты все пропустил!

– Ну допустим, а что там такое?

– Вчера у нас был журнал «Пипл».

– Что ж, посмотрим, каким ты выйдешь на обложке.

– Брось шутить. На самом деле у нас большие достижения.

– Да ну! Это какие же?

– Вся эта шумиха оказалась нам на руку. Некая дама из Калвер-Сити сообщила, что опознала Бреммера – он арендовал у нее камеру хранения, но под именем Вудворд. Мы получили ордер и сегодня утром сразу же вскрыли ячейку.

– Понятно.

– Локке был прав: он действительно делал видеозаписи. Мы нашли записи – эти его трофеи.

– Ну слава Богу!

– Да. Если у кого-то и были какие-то сомнения, то теперь они развеяны. Там оказалось семь записей плюс видеокамера. Должно быть, он не снимал первых двух – тех, кого мы приписывали Кукольнику. Тем не менее мы получили записи семи остальных, включая Чандлер и Отличницу Секса. Мерзавец все это снимал. Просто жуткая вещь. Сейчас пытаются официально установить личность остальных пяти жертв, но, кажется, это те самые, что указаны в списке Мора, – Галерея и еще четыре порноцыпочки.

– А что еще было в ячейке?