— Вот и самовар, вижу, поспел, — добродушно сказал он. — Разоблачайся, мужики. И достаньте, что там у нас в рюкзаках из жратвы, угостим хозяев за беседой. Кабан, водку тоже.

Домик наполнился шумом: снималась и развешивалась по гвоздикам одежда, звякали бутылки, вскрывались консервы, а в довершение всего бородатый бухнул в центр стола здоровенный кусок жареного мяса.

«Чье?» — сразу же звонко ударило в голову Антону.

— Погреть бы, — сказал он. — Залубенело на морозе.

— Кирилыч, погрей, — велел Платон. Лесник молчал, не двигаясь с места. — Не хочешь? Хрен с тобой, сам погрею.

Он поднялся и только сейчас обратил внимание на занавеску.

— А там кто?

— Девка, — неохотно сказал Кирила Кирилыч. — Беременная она, не трожьте.

— Беременная? Ну-ка, посмотрим… — Платон отдернул занавеску. Лариса сидела на лежанке, нарочито испуганно глядя на чужака. — Ух, и впрямь девка… Да не такая она у вас и беременная, я-то думал, рожает уже… Ладно, сиди пока, беременная. Потом посмотрим.

Это «потом посмотрим» прозвучало зловеще, хотя до сих пор Платон выглядел не особенно угрожающе. Он задернул занавеску обратно, сунул мясо в печку, к огню и вернулся на свое место. Внимательно поглядел на Антона и Фрэнсиса, сказал:

— Садитесь за стол, знакомиться будем.



Знакомство получилось неважное. Гости ели и пили, отпуская шуточки по поводу Фрэнсиса, на которые тот не обращал внимания. Антон и Фрэнсис не притронулись ни к чему, тем более к мясу, а Кирила Кирилыч выпил пару стаканчиков водки, не закусывая.

Наконец Платон хлопнул ладонью по столу, прекращая базары своих людей, и сказал:

— Напрасно ты, Кирилыч, со мной так грубо поступил. Сказал бы, что гости, я бы дальше пошел.

— Ага, — мрачно ответил лесник, — пошел бы ты. Другому кому рассказывай.

— А что ты не ешь ничего? — озаботился Платон. — А вы, братцы, чего не едите? Вон мясо берите, консерву.

— Чье мясо-то? — неожиданно для себя спросил Антон.

— Мясо-то? — Платон хохотнул. — Известно чье мясо. Сла-адкое!

— Что ж вы, сволочи, людей, что ли, жрете? — поднимаясь из-за стола, прогудел Кирила Кирилыч. — Как же вы опаскудели так, а?

— Сиди, дед! — поспешно придавил его к табуретке вскочивший Кабан.

– Не разглядел. Говорю же, у него капюшон с маской, да и далековато я сидел.

— Лес кругом, что вам, жрать нечего, подлюки? — не обращая внимания, продолжал лесник. — Вон ружья какие, карабин, зверя стрелить не можете, что ли?

– Джесси, подумай о его руках. Ты видел, как он переносил груз из одной машины в другую. Вспомни его руки. Какого они цвета?

— Можем, Кирилыч, — весело сказал Платон. — Мы все можем. Только с людьми, знаешь, попроще. А вкус тот же. Не веришь — попробуй.

— Вот как сдохнешь, тогда я тебе, петуху топтаному, нос отъем, чтобы на том свете смеялись, — спокойно ответил Кирила Кирилыч. — А пока погожу скоромиться.

Митфорд покопался в памяти, и глаза его заблестели.

Издевательски-добродушная улыбка сползла с лица Платона:

— Не хочешь, значит. Кабан!

– Вспомнил! У него были рукавицы. Точно, рукавицы, очень большие. Я такие видел у рабочих на железной дороге в Галифаксе. Очень прочные, с огромными обшлагами, чтобы не обжечься.

Кабан с готовностью пригнул голову старика к столу и прижал его щекой к дощатой поверхности. Старенький лесник пытался сопротивляться, но против здоровенного Кабана явно не тянул. Антон и Фрэнсис дернулись, но тут же оказались под прицелом ружей. Платон взял охотничий нож, отхватил изрядный шмат от оставшегося мяса и поднес ко рту Кирилы Кирилыча:

— Жри.

Старик плотно сомкнул губы, но Кабан нажал большим пальцем на челюстную мышцу. Рот открылся, и Платон быстро сунул туда кусок, после чего запечатал рот ладонью. Кирила Кирилыч задергался, но освободиться не мог.

Босх обрадовался. Он ловил одну рыбу, а поймал другую. Средства защиты. Интересно, существуют ли специальные рукавицы для работы с радиоактивными веществами? Гарри понял, что допустил промах. Он не спросил Алисию Кент о перчатках. Оставалось лишь надеяться, что Рейчел Уоллинг исправит его оплошность, разговаривая с пострадавшей наедине.

— Жуй, жуй, — заботливо сказал Платон. — Глотай.

Старик забился пуще прежнего, и Кабан все же выпустил его. Упав с табурета, Кирила Кирилыч откатился в сторону, где его вырвало. Бородатый и владелец «Сайги» заржали, не забывая держать Фрэнсиса и Антона под прицелом.

Босх выдержал паузу. Иногда молчание – самый неудобный момент для свидетелей. Они начинают заново переживать происшествие и первыми прерывают молчание.

— Хозяина накормили, — деловито продолжал Платон, — подумаем, что дальше делать. Полагаю, братва, этих двоих в расход. Запасы на исходе, а черненького мяса я сроду не пробовал. Интересно, каково на вкус.

Но Митфорд держал язык за зубами. Выждав еще немного, Босх решил продолжить.

Антон почувствовал, как напряглись мышцы на ноге сидящего рядом футболиста. «Нет, нельзя дергаться, — подумал он. — У Ларисы ружье. Глупо погибнуть всегда успеем, а пока еще есть шанс».

— Девку возьмем с собой, — рассуждал Платон. — В дороге пригодится, а коли что, опять же консерва.

– Вернемся к автомобилям, принадлежащим преступникам. Опиши машину, которая подъезжала к «порше».

— С начинкой! — остроумно добавил Кабан, и все снова заржали.

Платон вытер испачканную жиром ладонь об колено Антона, подмигнул ему и встал. Подошел к занавеске, протянул руку.

– Вряд ли получится. Я помню, как выглядит «порше», а про другие машины знаю мало. Два больших автомобиля с четырьмя дверцами.

Рассчитанная на медведя и лося «Вятка» с расстояния в метр отшвырнула уголовника на стол, который тут же опрокинулся вместе с горячим самоваром. В этот момент Фрэнсис прыгнул, пользуясь тем, что целившийся в него бородач отвлекся на выстрел, брызги и клубы пара. Обычный человек так прыгнуть с места, из положения «сидя», не смог бы, но Фрэнсис «Принц» Мбеле был отличным форвардом, забившим за сезон в «ПСЖ» сорок два мяча и получившим «Золотую бутсу». Бородач полетел в угол, успев выстрелить в потолок.

Далее события развивались столь же молниеносно. Антон, не мигая, смотрел на человека с «Сайгой», у которого в розовом облаке неожиданно исчезло полголовы. Он понял, что это был второй выстрел Ларисы, только тогда, когда слабо перхавший в углу Кирила Кирилыч ожил, схватил табурет и обрушил его на голову Кабана. Прикинув, что леснику помощь нужнее, чем Фрэнсису, Антон неуклюже завалился на поверженного Кабана и принялся месить его кулаками.

– Давай поговорим о том, который подъехал к «порше». Ты знаешь, что такое седан?

Больше он ничего не помнил…

Очнулся Антон на Ларисиной лежанке. За занавеской была слышна какая-то суета, и он было вскинулся, подумав, что там продолжается бой. Но ткань тут же уползла в сторону, и перед Антоном возник камерунец со стаканом водки.

– Какая-то модель?

— Выпей, — приказным тоном сказал он. — Тебе нужно.

– Нет, седан – это тип кузова, а не модель. Четыре дверцы, корпус как у полицейской машины?

Антон не стал спорить и высосал противную полувыдохшуюся жидкость. Его замутило, но почти сразу стало легче. Сильно болели руки — он посмотрел на разбитые костяшки, поморщился, попытавшись шевелить пальцами.

— Ты два пальца вывихнул, — пояснил Фрэнсис. — Я вправил, я такое умею.

– Да, похоже.

Антон поднялся с лежанки, и его слегка повело в сторону. Перед глазами поплыли цветные круги. Он плюхнулся обратно и спросил заплетающимся языком:

— Что со мной?

Босх сравнил показания Митфорда с рассказом Алисии Кент о ее угнанном автомобиле.

— Во-первых, ты только что выпил стакан водки, — напомнил камерунец. — Во-вторых, ты бил этого Кабана, а потом потерял сознание. Мы тебя положили сюда.

– Ты знаешь, как выглядит «Крайслер-300»?

— А что с остальными?

— Двоих убила Лариса. А остальных… остальных Кирила Кирилыч ножом добил.

– Нет.

Антона никак не тронули эти слова. К ним в дом пришли людоеды. Людоеды хотели их убить и разделать на мясо, а Ларису забрать с собой. Они убили людоедов. Все правильно, так и надо.

— Вы с Ларисой оставайтесь здесь, отдыхайте, — продолжал тем временем футболист. — Мы с Кирилой Кирилычем погрузим мертвецов на санки, у него в сарае есть, и отвезем подальше. Там выбросим — звери растащат.

– Какого цвета была машина?

— А если их хватятся? Этот Платон запросто мог сказать своим, куда отправился.

— Да нет, Кирила Кирилыч говорит, он по жизни одиночка. Вряд ли, говорит. А если придут — получат. У нас теперь три ружья и этот карабин, похожий на автомат Калашникова, и еще пистолет — он у Платона был. Отобьемся.

– Точно не знаю, но темного. Черная или синяя.

— Вам точно помощь не нужна?

Антон попытался снова встать с лежанки, но Фрэнсис с улыбкой толкнул его обратно:

— Лежи, лежи. Справимся.

– А вторая? Та, что стояла на месте?

Антон послушно лег и тут же провалился в сон. Снилась какая-то дрянь, что-то черное и клыкастое, лезущее со всех сторон, и он был рад, когда из сна его вытащил голос Ларисы:

— Антоша, что ты? Кошмар приснился?

– Тоже темный седан. Но спереди она отличалась от первой… э-э… поменьше, что ли. Но вот про марку я ничего не знаю. Извините.

Антон открыл глаза. Лариса сидела рядом с чашкой в руках.

Молодой человек нахмурился, будто незнание моделей машин задевало его лично.

— Вот, водичка, — ласково сказала она.

Антон выпил.

— А Фрэнсис с дедом не вернулись еще?

– Все в порядке, Джесси, ты молодец, – подбодрил его детектив. – Ты очень нам помог. Как считаешь, если я покажу фотографии разных автомобилей, ты сумеешь узнать машины с места происшествия?

— Вернулись, вернулись. Силки пошли проверять. Кирила Кирилыч расстроился очень. Сам не свой.

— В смысле? Почему?

– Нет, я не присматривался. Да и фонари неважно светили.

— Платон же заставил его человечину есть. «Опоганился я, — говорит, — ребята…» Мы его успокоить пытались — мол, не человечина это никакая, издевался над тобой Платон. А он кусок кожи от мяса показывает, а там татуировка…

Лариса помолчала:

Ответ разочаровал Босха. Несколько секунд он размышлял. Рассказ Митфорда совпадал в деталях с историей Алисии Кент. Бандиты, ворвавшиеся в дом Кентов, на чем-то туда приехали. Видимо, один вел свою машину, а второй забрал «крайслер» Алисии Кент для перевозки цезия. Выглядело правдоподобно.

— Не нравится он мне. Как бы не сделал чего с собой.



Размышления подсказали Босху новый вопрос.

Лариса оказалась права. Кирила Кирилыч захирел, плохо ел, только пил трофейную водку и лежал на своей старенькой кровати, повернувшись лицом к стене. Еще пару раз сходил с Фрэнсисом и Антоном проверить силки, а потом велел делать это без него. Разговаривал односложно, что-то бормотал себе под нос… Короче, это сделался совсем не тот Кирила Кирилыч, что встретил их в этом домике в конце августа.

Закончилось все просто: ночью они проснулись от близкого выстрела. Старичок лесник сидел на крылечке. Разувшись, он приставил ствол своего любимого ИЖ-12 к подбородку и пальцем ноги нажал на курок.

— Как профессор… — уныло сказала Лариса.

– В каком направлении двигалась вторая машина?

— Профессор почище кончил, — брякнул зачем-то Антон и прикусил язык.

На столе они обнаружили записку, придавленную пепельницей.

– Она тоже развернулась и поехала в сторону холмов.

«Не могу я так больше жить, ребята. И без того мало оставалось, так зачем мучаться. Вы обитайте здесь спокойно, пользуйтесь, чему умел, я вас чуток научил, остальное сами сообразите, не дураки. Лариске удачно разродиться, а по весне не забудьте огородом заняться, как я говорил».

И всё. Никакой подписи, ничего.

– И все?

— Хороший был старичок, — сказала Лариса и заплакала.

Фрэнсис крякнул, полез в буфет и достал последнюю бутылку водки, вернее, треть бутылки. Разлил ее по стаканам. Выпили, не чокаясь.

– Да.

Кирилу Кирилыча решили пока положить в сарайчике. Могилу до весны никак не вырыть, а оставлять его в снегу, как бандитов Платона, было делом подлым. Поэтому тело аккуратно завернули в старый ковер, обмотали веревкой и уложили на поленницу. После этого в сарайчик попусту старались не заходить…

Искать Платона так никто и не заявился, однако трофейный арсенал и Кирил-Кирилычев ИЖ всегда лежали наготове. Уходили в лес теперь только по одному, чтобы не оставлять Ларису. Теоретически хватило бы и имеющихся припасов, заготовленных еще при леснике, но просто так сидеть в домике было скучно. Развлекались историями из жизни: Антон рассказывал всякие цирковые, театральные и корпоративные хохмы, Лариса — ментовские, а Фрэнсис — футбольные и африканские. Еще у покойного Кирилы Кирилыча был книжный шкафчик с небольшой библиотечкой: собрания сочинений Симонова, Шолохова и Шукшина, неожиданный Джеральд Даррелл, куча детективов в мягких обложках, натасканных, видимо, всевозможными гостями-охотниками. Странно, но мыши книги не сожрали — наверное, потому, что вокруг лес, и им хватало пищи более вкусной, чем старая бумага.

– Что ты делал потом?

Зима дошла до макушки, встретили Новый год. Праздник был весьма приблизительный — даже по дням ориентировались на глазок, прикинув, что очнулись где-то в середине августа. А уж по часам — и подавно. Однако придумали себе некую условную полночь, собрали праздничный стол: жареный глухарь с картофельным пюре, соленая черемша, салат из морковки с капустой, уха из карасей, заранее намороженных в запас, брусничный морс, ягодное вино, поставленное еще Кирилой Кирилычем.

– Я? Ничего. Остался там же.

Антон изобразил кремлевские куранты, все чокнулись, выпили. Лариса потрясла головой — пузырчатое вино ударило в нос — и спросила:

— А мне пить-то можно вообще?

– Зачем?

— Можно, можно, — успокоил Антон. — Это ж экологически чистое, домашнее, да и спирта там градусов десять максимум. Ты давай закусывай.

– Просто испугался. Я же видел, что кого-то застрелили.

И протянул девушке глухариную ногу.

– Ты не хотел проверить, жив ли человек, не нужна ли ему помощь?

Когда от птицы остались кости, а двухлитровая банка с вином опустела, Лариса пригорюнилась. Фрэнсис и Антон переглянулись.

Митфорд отвел взгляд.

— Что-то не так? — осторожно спросил Антон.

— Да нет, все так… Спасибо за праздник.

– Нет, я боялся. Извините.

— Это тебе спасибо. Готовил-то кто? С нас только глухарь причитался.

– Ничего, Джесси. Не волнуйся. Он умер до того, как тело упало на землю. Но вот чего я не понимаю: почему ты прятался так долго? Почему не ушел в город и не позвонил девять-один-один?

— Я просто вспомнила, как встречала прошлый Новый год. Дома, с родителями. Шампанское, президент в телевизоре поздравляет, Киркоров, Галкин… Вроде противно даже, оскомину набило за столько лет, а теперь вот… скучаю.

— О, кстати, — попытался Антон развеять собирающуюся над столом грусть, — интересно, как они все там? Ну, вот Галкин, Киркоров… Прикинь, Галкин в своем замке проснулся! У него же замок где-то в Подмосковье, в газетах писали. Пугачева с ним, челядь всякая… Вот кому обидно, поди. Они же теперь никто. Телевизора нет, зрителей нет, концертные залы обвалились.

Митфорд сцепил пальцы рук на столе.

— Зато президент, мне кажется, что-то должен делать, — предположила Лариса. — У них ведь есть различные системы связи, жизнеобеспечения для таких случаев. В Кремле, в Министерстве обороны… Мне отец рассказывал.

— А кто он у тебя? — спросил Фрэнсис, тщательно обсасывая соленый стебель черемши.

– Не знаю. Наверное, испугался. Я же пришел туда по карте и знал только одну дорогу. Мне бы пришлось возвращаться пешком, и я подумал: что будет, если мимо проедут копы? Они меня схватят как подозреваемого. А если бандиты или мафиози узнают, что я их видел, то меня просто убьют.

— Генерал-майор.

Антон хмыкнул — до этого разговор о родителях у них почему-то не заходил, кроме его давней беседы с Фрэнсисом про братьев-сестер.

Босх усмехнулся.

— Армейский?

– Насмотрелся американского телевидения у себя в Канаде? Не беспокойся. Мы обо всем позаботимся. Сколько тебе лет, Джесси?

— Да. Только он был в Иркутске, когда все произошло. Точнее, они с мамой. А я осталась здесь после того, как папу перевели. Хотела идти своим путем, потому и в полицию полезла. Папа с мамой хотели, чтобы я пошла на юридический, я и решила: начну с самых низов. Романтика, блин. А если бы поехала с ними…

– Двадцать.

Лариса, не договорив, махнула рукой и замолчала. Взяла банку из-под вина, заглянула внутрь, вылила в свой стакан оставшиеся граммов пятьдесят.

— Ты про беременность? — понял девушку Фрэнсис. — Боишься, что мы не сможем тебе помочь?

– Так что же ты делал возле дома Мадонны? Она, кажется, для тебя старовата?

— Конечно, про беременность. — Лариса одним глотком выпила вино. — А помочь… сможете. Рожать-то я не боюсь, у нас в полиции были специальные курсы, я вас научу, что делать…

— Черт! — вскрикнул Антон, подскакивая на табуретке. — Идиоты! Мы с тобой идиоты, брат! Ментов же давно учат роды принимать и пожарных, как в Америке! А мы с тобой хотели справочник для гинекологов искать…

– Нет, я приехал из-за матери.

— Что, правда? — Лариса вытаращилась на Антона и расхохоталась. — Справочник? Где?

— Ну, в ближайшем городке, например… — смущенно сказал Фрэнсис.

– Ты преследовал ее, но при чем тут мать?

— Дурачки, — Лариса тыльной стороной ладони утерла выступившие на глазах слезы. — Хоть бы спросили.

— Не догадались, — буркнул Антон. — Ты, кстати, сама от нас скрывала вон сколько. Чего сразу не сказала, а?

– Никого я не преследовал. Я просто хотел взять автограф для мамы или, если удастся, сфотографироваться с Мадонной. Я собирался послать письмо домой, а ничего интересного не подворачивалось. Хотелось сообщить, что у меня все в порядке. Я думал, если расскажу про Мадонну, то она не будет очень… Ну, вы понимаете. Я вырос на песнях Мадонны, потому что мама ее все время слушает. Круто было бы послать ей что-нибудь, связанное с Мадонной. У мамы скоро день рождения, а у меня нет подарка.

— Да я и сама дура, чего ж… Это как зуб больной: всегда думаешь, зачем к стоматологу идти, вдруг само пройдет? Так и я. Глупо, понимаю, но как-то не решалась сказать.

— Кстати, насколько я понимаю в таких вещах, остался примерно месяц? — прикинул Фрэнсис.

– Так зачем ты приехал в Лос-Анджелес?

Лариса кивнула.

— И что мы станем делать потом?

– Просто мне понравилось место. Я надеялся поиграть здесь в группе. Но сюда в основном приезжают, когда команда уже собрана. А у меня своих музыкантов нет.

— Жить дальше. Разберемся с огородом, как завещал Кирила Кирилыч. Я буду ребенка растить.

— А молоко где брать? — спросил Антон и понял, что в очередной раз сморозил глупость.

Босх подумал, что Митфорд избрал для себя роль бродячего трубадура, однако ни гитары, ни другого музыкального инструмента при нем не было – только рюкзак с одеждой.

— Антош, ты совсем дикий какой-то, — с улыбкой ответила Лариса. — Ну не на молочной же кухне.

— Я просто вспомнил, как двоюродный брат для дочки все время на эту кухню бегал, — принялся оправдываться Антон. — Но у его жены вроде молока не было. Слушай, а потом как? Ну, через год или там два. Нельзя же ребенка постоянно грудью кормить. Он творог всякий ест, кашу или чего там…

– Ты музыкант или поешь?

— Через год или два и посмотрим. Коровы же не вымерли. Еще всякие олени есть… Козы… Что-нибудь придумаем.

— Между прочим, я умею доить козу, — с гордостью произнес Фрэнсис.

— В Париже научили? — съехидничал Антон.

– Играю на гитаре, но мне пришлось заложить ее пару дней назад. Я собираюсь ее выкупить.

— Нет, бабушка в деревне, в Камеруне. А вот ты не умеешь, бледнолицый!

Антон в шутку набросился на Фрэнсиса и повалил его на лежанку. Некоторое время они боролись. Победил, естественно, более развитый физически футболист. Щелкнул на прощание Антона по лбу и отпустил, сказавши:

– Где живешь?

— Это тебе за моих предков, которых вы угоняли в рабство!

— Никого мы не угоняли, — обиделся Антон.

– Пока нигде. Сегодня ночью собирался ночевать на холмах. Вот почему я не убежал после того, как убили того парня. Мне просто некуда идти.

— Я и сейчас пашу, как камерунец! Кто вчера дрова колол, пока ты дрых?

— Ну тебя, — отмахнулся Антон. — Давайте, может, споем? Поскольку Киркоров где-то занят, а телевизора у нас нет…

— Запросто, — сказал камерунец и неожиданно для всех затянул:

Гарри все понял. Юноша ничем не отличался от тысяч молодых людей, которые каждый день приезжают сюда на автобусе или добираются автостопом. У них больше надежд, чем планов и денег, а знаний, навыков или умственных способностей не хватает. Не все из тех, у кого ничего не вышло, охотятся за автографами знаменитостей. Но у всех этих людей есть нечто общее – они ходят по краю безысходности. А некоторые так и продолжают вести бесцельное существование, даже когда их имена начинают светиться на рекламных щитах и они покупают дом на вершине холма.



Если на празднике с нами встречаются
Несколько старых друзей,
Все что нам дорого, припоминается,
Песня звучит веселей.
Ну-ка, товарищи, грянем застольную,
Выше стаканы с вином,
Выпьем за Родину нашу привольную
Выпьем и снова нальем.



Антон с Ларисой оторопело переглянулись, после чего девушка уверенно подхватила:

– Давай сделаем перерыв, Джесси, – предложил Босх. – Мне нужно позвонить, а потом, вероятно, нам придется побеседовать еще раз. Устраивает? Еще я попробую пристроить тебя в гостиницу.



Выпьем за тех, кто командовал ротами,
Кто замерзал на снегу,
Кто в Ленинград пробивался болотами,
Горло ломая врагу!
Встанем, товарищи, выпьем за гвардию,
Равной ей в мужестве нет.
Выпьем за Ленина, выпьем за Сталина,
Выпьем за знамя побед!



С утра в лучших традициях новогодних праздников доедали остатки пиршества и чуточку похмелились вином из другой банки.

Митфорд оживился.

— Мне батя всегда говорил: с утра, если бодун, никогда пива не пей, а выпей лучше сто граммов водочки, но не больше! — поучал Антон камерунца.

— А я бы пивка холодного выпил, — размечтался Фрэнсис. — Помню, в Париже на бульваре Монпарнас есть бар «Ля Марине», мы с парнями любили туда забрести… В карте напитков там указано сто сорок марок пива из почти сорока стран!

– А ты подумай о машинах и о человеке, которого видел на площадке. Ты должен вспомнить все детали.

— И что пил? — с неподдельным интересом спросил Антон.

— Лучшее пиво в мире — светлый «Пльзенский Праздрой».

– Я стараюсь, но…

— Эх… — Антон вздохнул. — Пиво вроде и варить-то несложно, но поди узнай, как именно… Всё, хватит о грустном. Пошли за дровами, пока Ларка нас ухватом не погнала.

— Я как раз собиралась, — угрожающе сказала из-за своей занавески Лариса.

Гарри уже не слушал его.

В коридоре он включил кондиционер и установил температуру на семнадцать градусов. Скоро в комнате станет прохладнее, и Митфорд не только перестанет потеть, но даже замерзнет. Хотя канадцам, наверное, холод не страшен. Когда он поостынет, Босх вернется к разговору и посмотрит, выплывет ли что-нибудь новенькое. Гарри взглянул на часы. Почти пять утра. До заседания федералов оставалось четыре часа. Многое нужно еще успеть, но время Митфорду детектив мог уделить. Первый допрос оказался продуктивным. Сомневаться, что вторая беседа тоже даст хорошие результаты, не приходилось.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Игнасио Ферраса он застал погруженным в работу. Напарник что-то набирал на ноутбуке и одновременно вертелся на стуле. Гарри отметил для себя, что вещи Митфорда сменили другие пакеты с уликами и несколько папок для бумаг. Все, чем удалось разжиться в канцелярии для ведения двух криминальных дел.

Как ни жалка твоя жизнь, гляди ей в лицо и живи ею; не отстраняйся от нее и не проклинай ее. Она не так плоха, как ты сам. Она кажется всего беднее, когда ты всего богаче. Придирчивый человек и в раю найдет, к чему придраться. Люби свою жизнь, как она ни бедна. Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»
– Гарри, извини, я не успел посмотреть твой допрос, – сказал Феррас. – Мальчишка раскололся?

Роды начались в самый неподходящий момент.

Насколько Антон понимал по своим зарубкам и прикидкам, стоял февраль. Он выглянул в окно. Градусник показывал минус двадцать четыре, ярко светило солнце, через дворик проскакал крупный заяц, на несколько мгновений встав столбиком и посмотрев на дом.

– Да, почти все выложил. Я сделал перерыв.

— Иди уже, дичь, — благосклонно велел Антон, словно заяц мог его слышать.

Фрэнсис как раз отправился проверять силки и, вполне возможно, принесет сейчас такого же. Антон же скрашивал себе и Ларисе время тем, что читал вслух потрепанную книжечку «Животный мир Новосибирской области».

Тридцатилетний Феррас отличался спортивным телосложением. На его столе стоял памятный приз, который он получил в академии за отличные результаты по физической подготовке. Игнасио был симпатичным молодым человеком со смуглой кожей, короткой стрижкой и пронзительными зелеными глазами.

— Из позвоночных в Новосибирской области встречаются тридцать два вида рыб, земноводных — семь, пресмыкающихся — четыре, птиц — двести сорок семь, млекопитающих — семьдесят восемь видов. Это, наверное, до фига, слышь, Ларис?

Лариса не отзывалась, и Антон продолжал:

Босх подошел к своему месту, чтобы позвонить. Он намеревался разбудить лейтенанта Гендла еще раз и сообщить ему свежие новости.

— Наиболее ценными обитающими в реке Оби породами рыб считаются осетр, нельма, сырок, муксун, стерлядь. В других реках и озерах — обычные щука, чебак, язь, ерш, гольян, карась, окунь. Из акклиматизированных ценных пород промысловыми стали лещ, сазан, судак, пелядь. Блин, а мы одних карасей хаваем… Пелядь я помню, она жирненькая такая, под пиво… Да и судак вяленый… А вот из земноводных в области обитают обыкновенный тритон, лягушки, жабы и другие. Имеются также немногочисленные рептилии: ящерица прыткая и живородящая, уж обыкновенный, гадюка. Богат и разнообразен класс птиц. Среди них — глухарь, тетерев, рябчик, журавли, кулики, водоплавающие, выпь, серая цапля. В области обитают дневные хищники и совы. На территории области обитают также многие виды млекопитающих. Распространены крупные парнокопытные: лось, косуля, северный олень. Хищные: бурый медведь, с ним мы знакомы, хорошо, что уснул, не бродит больше… волк, лиса, рысь, росомаха, колонок, горностай, соболь, степной хорь. Грызуны: белка, сурок, хомячки, мыши, бобр речной. Зайцеобразные: заяц-беляк и заяц-русак… Во, сейчас один как раз через двор пробегал, жирный такой!

– Удалось отследить оружие? – попутно спросил он у Ферраса.

И тут из-за занавески послышалось:

— Антоша…

– Да, я покопался в компьютере. Кент купил «смит и вессон» двадцать второго калибра шесть месяцев назад.

— Чего? — рассеянно отозвался Антон.

— Антоша… Кажется, у меня воды отошли…

— Какие воды? — не понял Антон, захлопывая книгу.

– Двадцать второй как раз подходит, – согласился Босх. – У Кента нет выходных отверстий.

— Какие-какие… Обычные, околоплодные! Рожаю я, дурак! Не понимаешь, что ли?

Антон вскочил и заметался по комнате. Сунулся было к Ларисе, потом отшатнулся — а ну как нельзя смотреть, может, стесняется…

– Пули пробьют голову и обратно не выйдут!

— Лар, может, воду вскипятить? Нет, я сейчас Фрэнсиса позову, погоди…

Он рванулся к дверям.

Феррас пытался пародировать телевизионную программу по продаже безделушек. Он от души рассмеялся собственной шутке. Босх полагал, что юмор в данной ситуации неуместен. Стэнли Кента предупредили об опасностях его профессии. Для защиты он предпочел приобрести пистолет, вот и все.

— Да погоди ты! Фрэнсис и сам придет, я же не помираю… А воду вскипяти. Остальное у меня уже готово давно, тряпки и прочее… И не суйся пока ко мне. Ох-х…

— Что, плохо?

Судя по всему, Кент был убит из собственного оружия террористом, выкрикнувшим имя Аллаха, прежде чем спустить курок. Чего же сто́ит мир, где один человек может застрелить другого во имя своего бога. В голове Босха это не укладывалось.

У Антона затряслись руки. А если осложнение? А если разрывы, бывают у рожениц какие-то разрывы, их еще зашивают… Чем зашивать? Иголкой и ниткой? Леской? Блин, а если ребенок ногами пойдет? А если… А если двойня?! Черт! Черт!

Лариса продолжала стонать, периодически глубоко втягивая воздух сквозь зубы. Антон сунул к огню оба наличных чайника, достал из буфета последнюю, резервную бутылку водки, хранившуюся для стерилизационных и обеззараживающих целей, снова побегал туда-сюда по комнате. Схватил оцинкованное корыто, чуточку поржавевшее, но воду все равно державшее, плеснул туда ковшик воды, ополоснул — новорожденного вроде купать надо… Ну где же этот чертов камерунец? Часа полтора уже, как ушел!

– Плохая смерть, – пробормотал Феррас.

— Ножик, — крикнула Лариса в перерыве между стонами. — Ножик, который с черной ручкой, он поострее! Положи поближе!

Антон с грохотом выдвинул буфетный ящик с вилками-ложками, принялся рыться там, порезался, облизал палец. Нашел просимое, повертел в руках — может, его прокалить на огне? Вроде в книжках так делали… Ладно, скажут — прокалим, решил он и положил ножик рядом с бутылкой водки.

Лариса громко вскрикнула и подозрительно затихла.

— Лар… — испуганно окликнул ее Антон. — Лара-а! Ты живая?

Молчание.

— Лар!!!

— Живая… Ножик давай, скорее!

Черт, ну как знал, надо было прокалить! Антон быстро плеснул водкой на лезвие, попав на порезанный палец, зашипел от боли. Подошел к занавеске и, не глядя, сунул за нее ножик. Почувствовал горячую руку Ларисы. Что она там делает, интересно? Блин, она же пуповину перерезает! Ну не вены же!

— Лариса…

Он сунул морду за занавеску, но успел лишь увидеть что-то розовое, после чего получил такую порцию отборного мата, что отшатнулся и попятился. Генеральская дочка, сержант полиции, мать ее ети…

«Ну и ладно, раз такая самостоятельная, пускай сама разбирается».

С такой мыслью Антон сел на табурет и тут же подпрыгнул на жестком сиденье, потому что за занавеской завопил ребенок. Громко так, бодро завопил.

— Корыто! Воду! — громко крикнула Лариса.

Антон кинулся к печке, обжегся об чайник. Набуровил кипятка в корыто, разбавил холодной водой из ведра, попробовал пальцем — вроде нормально…

— Слушай, — ворчливо сказал он, успокоившись окончательно. — Я же к тебе на лежанку его не поволоку. Вылезай давай, если уж родила…

Когда Фрэнсис вошел в комнату, неся в руках крупного зайца, его глазам предстала идиллическая картина. Лариса нянчила на руках выкупанного младенца, завернутого в чистые холстины, тогда как Антон сидел и умильно смотрел на нее, прихлебывая водку прямо из горлышка.

Оба повернулись на шум, и Антон, глупо улыбаясь, пробормотал:

— В комнату вошел камерунец, румяный с мороза… А мы тут мальчика родили. Имя сочиняем.

— Дай-ка сюда, — футболист решительно отнял у Антона водку и хотел было убрать в буфет остатки, но потом покосился на благостную Ларису с ребенком и, раскрутив бутылку винтом, махом ее добил. Аккуратно поставил на пол у стенки. — Я бы Кирилой назвал. А если с отчеством проблемы, то, может, и Кирилычем.



Кирилл Кириллович Реденс оказался ребенком спокойным и обстоятельным. Кушал и какал, как положено здоровому младенцу, плакал мало, спал хорошо. Зато Лариса слегка достала спутников, то и дело радуясь сама себе — дескать, как она справилась, вот, мол, баба, коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. Друзья вначале поддакивали, потом это стало помаленьку надоедать, и в итоге Антон пообещал вытесать ей памятник из чурбака и установить во дворе, лишь бы она перестала. Лариса обиделась и дулась дня два, но потом наступило примирение.

Антон к ребенку особого интереса не испытывал — не хлопотный и ладно. А вот Фрэнсис, на удивление, проявлял к маленькому Кириле прямо-таки отеческие чувства. Практически с первых дней он нянчил его, все время качал на руках, так, что Лариса даже начала выговаривать — мол, разбалует дитя, тот с рук слезать не будет. На что Фрэнсис спокойно ответил, что ребенку много ласки не бывает. А в такие времена и подавно. Так что сколько есть у него, Фрэнсиса, времени, столько и будет он маленького Кирилу баловать.

— Послушай, мне лучше знать, я все-таки мать! — возмутилась Лариса.

— Опять стихи, — улыбнулся камерунец, но тут же посерьезнел и сказал: — А у меня пять младших братьев и четверо сестер. Я почти профессиональная нянька!

— А я думала, ты профессиональный футболист, — огрызнулась Лариса, уже понимая, что крыть ей нечем и что с Фрэнсисом в этом вопросе спорить бесполезно.

Камерунец осклабился, празднуя свою победу. Но радовался он рано. С этого момента Лариса иначе как няньку его и не воспринимала. Маленький Кирила оказался почти на полном попечении камерунца, за исключением тех моментов, когда ребенка нужно было кормить. Лариса, как казалось Антону, даже обрадовалась такому раскладу. Все-таки не каждая женщина готова стать матерью только потому, что у нее родился ребенок. А Лариса, с ее характером и подавно. Командовать взрослыми мужиками и устанавливать закон и порядок — это пожалуйста. А вот что делать с младенцем, это она не очень хорошо понимала. Инстинкт инстинктом, а жизнь в обществе все-таки накладывает свой отпечаток. Так что, когда Принц взял на себя Кирилу, она явно вздохнула с облегчением и принялась за другие дела, каковых, разумеется, хватало.

Пришла весна. Как и собирались, похоронили Кирилу Кирилыча. Могилку вырыли рядом с небольшим кладбищем, где лесник хоронил своих собак, и каждый холмик венчала жестяная пирамидка. Икон в доме не наблюдалось, потому возник вопрос, ставить ли крест. Фрэнсис, как человек слегка верующий, настаивал, атеисты Лариса и Антон были против. В результате припомнили славное боевое прошлое старика и установили обелиск со звездой, вырезанной из консервной банки. Звезду, к сожалению, покрасить в красный цвет было нечем, зато сам обелиск сделали из цельного куска дубового ствола — чтоб дольше простоял, не сгнил. Поскольку даже год смерти, не говоря уже о точной дате, указать не представлялось возможным, написали просто: «Кирилл Кириллович Шестаков».

Когда снег сошел окончательно, и земля оттаяла, начали заниматься огородничеством. Антон никогда раньше не любил ковыряться на даче и старался по возможности игнорировать трудовые поездки под благовидными предлогами. А сейчас, поди ж ты, понравилось!

Вскопав очередную грядку, Антон воткнул в землю древнюю лопату с новенькой рукоятью и вытер пот, натекший над бровями. К нему подошел Фрэнсис.

— Перекур? — спросил он.

— Давай закурим, товарищ, по одной, — согласился Антон.

Курили они все тот же самосад, к которому совершенно привыкли. Сигареты с фильтром, с ментолом, со всякими вишневыми и кофейными вкусами безвозвратно ушли в прошлое, словно их никогда и не было. Антон было подумывал совсем бросить курить, но потом решил, что воздух вокруг стал таким свежим и чистым в сравнении со старыми временами, что его не грех слегка изгадить табачным дымком.

— Пивка бы… — мечтательно сказал камерунец.

— Не начинай, — поморщился Антон. — Давай лучше прикинем, что вон там в углу сеять.

— Моркву, что ж еще, — с видом заправского фермера сказал Фрэнсис. — Она свет любит, самое и место.