Да как жахнет кулаком Рябого по лбу!

— Да, — сказал Карр. — Дважды я сам был тому свидетелем. В подобных случаях девчонка поступает сюда вне себя от страха и в твердой уверенности, что жить ей осталось не долго. В ней говорит чувство мести, она жаждет отомстить тому, кто плохо сделал ей аборт, и она требует, чтобы вызвали полицию. Но к утру ей становится лучше, перед этим ей сделали хорошее больничное выскабливание, и она вдруг понимает, что все самое страшное уже позади. Ей вовсе не хочется связываться с полицией. Больше всего она боится оказаться замешанной в этом деле. Поэтому, когда полицейские приезжают, она делает вид, что произошло просто досадное недоразумение.

Наклонился над ним, когда тот упал, со лба его комара снял.

— И вы довольствуетесь тем, что просто подчищаете ошибки аборционистов и пытаетесь умолчать об этом?

– Вот, – показал комара остальным. – Комарика убил! Гада сосущего…

— Мы пытаемся вернуть людям здоровье, и это все. Врач не может давать всему личностную оценку. Нам приходится исправлять ошибки неумелых водителей и озверевших пьяных хулиганов, но в наши обязанности не входит бить кого бы то ни было по рукам и читать им лекции о правилах вождения автомобиля или вреде алкоголя. Мы просто пытаемся снова поставить их на ноги.

Засмеялся:

Я не собирался спорить с ним; я знал, что ничего хорошего из этого все равно ней выйдет. И поэтому я решил переменить тему.

– Добро сделал Стенька Разин, что комара не заклял. Наши-то, рыбаки астраханские, все к нему приставали: «Закляни да закляни у нас комара. Спасу, мол, от комарья нету!» А Стенька им отвечает: «Не закляну, – говорит, – вы же без рыбы насидитесь!» Так и не заклял.

— Ну а как же тогда обвинение против Ли? Откуда они взялись?

Отошел Петр от Рябого, к костру подсел, подбросил поленьев в костер.

— Когда девушка умерла, — сказал Карр, — у миссиз Рэндалл началась истерика, она кричала в голос, так что ей даже пришлось дать успокаивающее. После этого она пришла в себя и продолжала утверждать, будто бы дочь рассказала ей, что это сделал Ли. И тогда же она позвонила в полицию.

Рябой кряхтя с четверенек встал, утерся, на Ганну угли глаз уставил.

— Сама миссиз Рэндалл?

– А все ж расспросить девку надо! – повторил с угрозой.

– Ты опять за свое? – повернулся к нему Петр.

— Именно так.

– Клады пусть укажет! – закричал Рябой. – Где отец ее, Мамай, золотого коня зарыл. А не скажет – властям ее сдать! Пусть допросят. Они любого говорить заставят!

— А как же тогда быть с больничным диагнозом.

Ганна со страхом взглянула на Рябого. Побежала, спряталась за спину Петра.

— Он останется неизменным — выкидыш. Это есть допустимая законом медицинская интерпретация. Насколько я могу судить о подобных вещах, замена ныне существующего диагноза на «незаконный аборт» происходит уже вне этих стен. Вскрытие покажет, имел ли место аборт на самом деле.

Петр с земли поднялся.

— Вскрытие уже все показало, — сказал я. — Кстати, довольно неплохо сделанный аборт, за исключением единственного повреждения эндометриоидной ткани. У того, как его делал, по-видимому, имелся некоторый опыт в подобных вещах — но все же опыт недостаточный.

— Ты уже разговаривал с Ли?

– Ты вот что… Ты от девочки отстань! – Рябому сказал. И строго добавил: – Не бери грех на душу! Запомни! Мы – рыбаки, артель Христова: никого не сдаем, не предаем! Когда Христос на землю с неба спустится второй раз, то к нам первым придет, нас первых спросит: как вы тут без Меня были? Что мы Ему ответим?

— Сегодня утром, — сказал я. — Он божится, что не делал этого. Основываясь на показаниях вскрытия, я склонен верить ему.

Укутал Ганну потеплее.

— От ошибок…

– Спи, – сказал. – А мы рыбки тебе наловим, утром ухи наварим…

— Не думаю. Арт слишком благоразумен, слишком опытен.

Повернулся к остальным Петр, закричал:

– Эй! Рыбаки! Вставайте! Андрей! Иван! Яков старший да Яков младший! Семен! Фаддей! Филипп! Матвей! Варфоломей! Фома! Айда на лодки! Сети поставим: скоро рыба пойдет…

Карр вытащил из кармана халата стетоскоп и принялся нервно теребить его в руках.

Заплескались лодки в реке.

— Это наредкость дрянное дело, — сказал он наконец. — Наредкость дрянное.

Рыбаки закинули сети.

— Необходимо все обязательно прояснить, — возразил ему я. — Мы не можем на манер страусов спрятать голову в песок и бросить Ли на произвол судьбы.

Тихо стало.

— Нет, конечно, нет, — откликнулся Карр. — Но вот Дж.Д. был очень и очень растроен случившимся.

Слышно было, как Петр над рекою молится:

— Могу себе представить.

– Честные ангелы-архангелы наши! Берегите и стерегите нашу рыбную ловлю: во всяк час, во всяк день и во всяку ночь. Силою честного и животворящего креста Господня, сохраняй нас, Господи, рыболовов, на древе крестном распятый Иисус Христос!..

— Он едва не убил ого бедного стажера, когда увидел, что за лечение тот назначил его дочери. Я присутствовал при этом, и в какой-то момент у меня появилось такое ощущение, что он задушит парня голыми руками.

— А как звали того стажера?

Ганна закрыла глаза. Легла на землю. Ухо к земле приложила. Услышала: конь золотой под землей скачет, золотыми копытами стучит.

— Роджер Уайтинг. В общем-то неплохой парень.

— А где он сейчас?

Сладко заснула.

— Дома, должно быть. Его дежурство закончилось в восемь часов утра, — Карр помрачнел и снова принялся поигрывать своим стетоскопом. — Джон, — сказал он наконец, — а ты уверен, что тебе действительно следует вмешиваться во все это?

— Я ни во что не собираюсь вмешиваться, — возразил я ему на это. — Если бы мне было из чего выбирать, то я сию же минуту возвратился бы к себе в лабораторию. Но у меня нет другого выбора.

24

— Все дело в том, — медленно проговорил Карр, — что это не в нашей власти. Дж.Д. очень огорчен.

На рассвете почуяла Ганна: перешагнул через нее кто-то осторожно.

— Ты уже говорил об этом.

Открыла глаза. Увидела чью-то спину, пошевелилась.

— Я просто пытаюсь помочь тебе понять реальное состояние дел. — Карр принялся перекладывать с места на место разложенные у него на столе предметы, избегая при этом смотреть на меня. Наконец он сказал. — Это дело находится сейчас в надежных руках. И Ли уже нанял наверное себе опытного адвоката.

— И вместе с тем возникает целая куча вопросов, ответы на которые так и повисли в воздухе. Я хочу увериться, что во все будет внесена надлежащая ясность.

Человек оглянулся на нее – Рябой. Наклонился.

— Это дело находится в надежных руках, — повторил Карр.

– Спи-спи-спи, – прошептал испуганно.

— В чьих руках? Рэндаллов? Или тех долдонов из полицейского участка?

— У нас в Бостоне замечательная полиция, — возразил Карр.

И пошел, озираясь, от костра к дороге.

— Ты-то хоть не начинай!

Повернулась на другой бок Ганна, заснула.

Карр терпеливо вздохнул и сказал:

— И что ты надеешься этим доказать?

25

Через минуту проснулась опять. Вскочила будто ужаленная.

— То, что Ли этого не делал!

Карр покачал головой:

Выбежала на дорогу: Рябой быстро шел по дороге к деревне.

— Дело не в этом.

Испугалась Ганна. К рыбакам сказать побежала.

— А мне кажется, что оно именно в том.

— Нет, — сказал Карр. — Дело в том, что дочь Дж.Д.Рэндалла умерла от аборта, и теперь кто-то должен будет ответить за это. Ли делает аборты — и доказать это в суде будет не так трудно. Тем более, что более половина из членов суда присяжных — католики. И в том, что его признают виновным не может быть никаких сомнений. Это само собой разумеется.

Рыбаки у потухшего костра, как богатыри убитые, лежали, крепко спали.

— Само собой разумеется?

Заметалась Ганна. Куда спрятаться, не знала.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — сказал Карр, заерзав на стуле.

— Хочешь сказать, что Ли суждено стать козлом отпущения?

Побежала к реке тогда, к броду.

— Точно так. Отдуваться за всех придется Ли.

Спустилась к воде, смотрит: как корабль, верблюд по реке плывет, Сулеймен.

— А это что же, официально утвержденный термин?

— Более или менее, — отозвался Карр.

Пошла ему навстречу. Сулеймен подплыл к ней. Обняла его за шею руками, на спину влезла, села.

— А ты-то сам, что думаешь об этом?

— Врач занимающийся абортами, подергает себя заведомому риску, он нарушает закон. И когда он делает аборт дочери известного бостонского врача…

26

— Но Ли утверждает, что он этого не делал.

Карр лишь грустно улыбнулся.

Вставало солнце.

— Да какое это теперь уже имеет значение?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Из воды верблюд с Ганной выходил.

На подготовку кардио-хирурга уходит целых тринадцать лет. Сначала нужно проучиться четыре года на медицинском факультете, а потом год стажировки, за которым следуют еще три года общей хирургии, два года хирургии грудной клетки, и два года кардио-хирургии. К тому же два года из данного числа в обязательном порядке посвящаются службе Дяде Сэму.[17]

Чубатый проснулся, увидел.

Человек должен обладать определенным складом характера, для того чтобы решиться взвалить на себя столь обременительную ношу, суметь сосредоточиться на достижении столь отдаленной цели. И к тому времени, когда он уже вполне готов приступить к самостоятельной практике, такой человек словно перерождается, становясь совсем другим, чем прежде; ощущая себя посвященным в тайны, не доступные другим людям, обладая не подвластным им опытом, он еще больше отчуждается от окружающих. В каком-то смысле это тоже можно считать неотъемлемой частью обучения: хирурги зачастую одиноки.

– Ах, – ахнул, – Туба! Ханская дочь!

Я раздумывал об этом, стоя на смотровой площадке и глядя через стекло вниз, в операционную No 9. Смотровая площадка была устроена под самым потолком операционной, отсюда открывался замечательный обзор всей комнаты, можно было следить за действиями персонала и ходом операции. Обычно сюда поднимались студенты-медики и стажеры. В операционной был установлен микрофон, так что было слышно решительно все — металлическое позвякивание инструментов, ритмичное шипение аппарата искусственной вентиляции легких, приглушенные голоса — и еще здесь есть кнопка, нажав на которую, можно переговариваться с людьми, находящимися внизу. Иначе, вас просто не услышат.

Ударила Ганна босыми пятками верблюда в бок.

Я пришел сюда, успев предварительно побывать в приемной у Дж.Д.Рэндалла. Я хотел ознакомиться с больничной картой Карен, но секретарша Рэндалла сказала, что это вопрос не к ней. Карта у Дж.Д., а у Дж.Д. сейчас операция. Не скрою, что я был немало удивлен этим сообщением. Мне казалось, что после всего случившегося он возьмет выходной, не станет оперировать сегодня. Но, очевидно, у него самого и в мыслях такого не было.

Побежал верблюд в степь.

Секретарша сказала, что судя по времени, операция должна уже вот-вот закончиться. Но едва взглянув вниз сквозь стекло смотровой площадки, я понял, что до окончания еще далеко. Грудная клетка пациента все еще была открыта; они даже еще не начинали накладывать швы. Раз так, то я не собирался никого отвлекать; мне придется зайти попозже и все-таки попытаться заполучить карту.

Но я все же задержался здесь совсем ненадолго. Все-таки кардиохирургия обладает неким необъяснимым, словно завораживающим свойством, есть в ней нечто нереальное, не поддающееся описанию словами, похожее на ставшую явью смесь чуда и кошмара. В операционной подо мной находились сразу шестнадцать человек, включая четырех хирургов. Все эти люди находились в движении, каждый из них был занят своим делом, ни одного лишнего жеста, все движения плавные и соразмеренные. Словно в балете, сюрреалистическом балете. Пациент на столе, укрытый зеленой простыней казался еще меньше в сравнении с установленным рядом аппаратом искусственного кровообращения, огромным сверкающим сталью комплексом, по величине не уступающим автомобилю, с плавно движущимися цилиндрами и колесами.

27

У головы пациента в окружении оборудования стоял анестезиолог. Еще там находились несколько операционных сестер, двое техников, следившие за показаниями датчиков и управлявшие работой оборудования, а также медсестры, санитары. И хирурги. Я попытался было угадать, который из них Рэндалл, но не смог; в халатах и масках все они казались одинаковыми, обезличенными и ничем друг от друга не отличающимися. Разумеется, на самом деле все было не так. На одного из этих четырех человек была возложена ответственность за все, за все действия всех шестнадцати присутствующих при этом. А также ответственность за семнадцатого человека, находящегося в этой комнате, того, чье сердце теперь было остановлено.

Ехала Ганна на верблюде по степи. Есть захотела. Смотрит – в балке вдоль по склонам дикий терн растет. Слезла с верблюда, вниз спустилась.

В одном из углов операционной был установлен монитор электрокардиографа. Нормальная ЭКГ представляет собой стремительную изломанную линию, на которой каждый удар сердца, каждая волна его энергии, обозначены пиками. Эта же кардиограмма была ровной: просто бесполезная кривая линия. В соответствии с основным критерием медицины это означало, что пациент мертв. Сквозь открытую грудную клетку я посмотрел на видневшиеся в разрезе розоватые легкие; они оставались неподвижны. Пациент не дышал.

На колючих кустах, как чернильные капли, черный терен висел.

Все это за него делала машина. Она перекачивала его кровь, насыщала ее кислородом, выводила из нее углекислоту. Эта установка использовалась на практике вот уже около десяти лет.

Потянулась рукой к терну – тернием руку до крови оцарапала.

Люди в операционной, казалось, не испытывали страха ни перед установкой, ни перед ходом самой хирургической процедуры. Они просто, обыденно делали свое дело. Думается, это и есть одна из причин того, что со стороны все происходящее внизу представлялось столь нереальным.

Облизала кровь, опять потянулась – уколола теперь палец.

Осерчала на терен Ганна, пошла на куст грудью: ощетинился куст терновыми иглами, не подпускает.

Я простоял здесь еще пять минут, совершенно не замечая времени. Затем я ушел. В коридоре я столкнулся с двумя хирургами-стажерами. Они стояли в дверях, привалившись к стене, на шее у обоих еще висели спущенные хирургические маски. Они пили кофе, ели пончики и весело обсуждали какое-то сомнительное свидание.

Опустилась на землю. Уколотый палец болел сильно. Вверх его подняла, подула.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Вдруг из ниоткуда, будто с неба спустилась, прилетела стрекоза. Шелестя слюдяными крыльями, села на палец.

Доктор медицины Роджер Уайтинг жил неподалеку от больницы, на той захламленной стороне Бикон-Хилл, куда обычно свозился мусор с Луисбург-Сквер. Дверь мне открыла его жена. Она оказалась самой заурядной внешности девушкой, находившейся, насколько я мог судить, примерно на седьмом месяце беременности. Она выглядела очень обеспокоенной.

— Что вам надо?

— Мне хотелось бы переговорить с вашим мужем. Меня зовут Берри. Я патологоанатом из «Линкольна».

Замерла, увидев Ганну. Удивленно на нее уставившись, смотрела.

Она смотрела на меня с явным подозрением.

— Как раз сейчас мой муж пытается уснуть. Он был на дежурстве два последних дня, и очень устал. Он пытается уснуть.

Замерла и Ганна. Выдохнуть боясь, стрекозу разглядывала.

— Это очень важно.

За спиной у нее возник стройный молодой человек в белых парусиновых брюках. Он казался не просто усталым; у него был вид измученного и испуганного человека.

У стрекозы было легкое, почти невесомое, будто ненужное ей, сухое тело. У стрекозы были легкие, прозрачные, как воздух, крылья. На круглой же голове ее помещались два огромных глаза. Они были во всю голову и вместо головы – глаза. Она будто думала глазами. Стрекозу, словно легкую и невесомую душу, спустили с небес на землю – смотреть.

Он спросил:

— В чем дело?

— Мне бы хотелось поговорить с вами о Карен Рэндалл.

Когда насмотрится – улетит в небо.

— Я уже наверное раз десять пересказывал все с самого начала, — сказал он. — Распросите лучше обо всем доктора Карра.

Напряженно – выпуклым твердым внимательным взглядом, будто запоминая ее, – смотрела стрекоза на Ганну.

— Уже распрашивал.

Уайтинг провел руками по волосам, а потом обратился к жене:

— Ничего страшного, дорогая. А сейчас иди и свари мне немного кофе, ладно? — Он обернулся ко мне. — Выпьете кофе?

Так и смотрели друг на друга: глаза в глаза.

— Если можно, — сказал я.

Мы сидели в гостинной. Это была крохотная квартирка, обставленная дешевой и обшарпанной мебелью. Но мне было уютно здесь, я чувствовал себя как дома: всего каких-нибудь несколько лет назад я и сам был таким же стажером. Мне были очень хорошо знакомы все эти стрессы, и хроническая нехватка денег, адские часы дежурств и вся эта самая грязная и неприятная работа, какую только приходится выполнять стажеру, проходящему интернатуру. Мне были хорошо знакомы выводящие из себя ночные звонки медсестер, спрашивающих разрешения дать еще одну таблетку аспирина больному Джоунсу. Я знал, что это такое, заставить себя выбраться из постели посреди ночи и идти к больному, и что именно в эти предрассветные часы проще всего допустить ошибку. Однажды, в свою бытность стажером, я и сам едва не отправил на тот свет пожилого человека с сердечным приступом. Проведя последние два дня на ногах, и успев проспать за это время в общей сложности всего-навсего три часа, немудрено допустить любую оплошность.

– Раз верблюд здесь, то и она здесь, – вдруг услышала Ганна знакомый голос. – Далеко не ушла. В балке небось спряталась!

— Я знаю, что вы устали, — сказал я. — Я вас долго не задержу.

— Нет, что вы, — от всей души запротестовал он. — Я сделаю все, что от меня зависит. Я хотел сказать, в данное время…

На склоне балки рядом с верблюдом стоял Председатель. Прямо на Ганну смотрел и не видел: солнце глаза слепило.

Вошла жена Уайтинга, неся две чашки с кофе. Она гневно взглянула в мою сторону. Кофе оказался жидковат.

— Мои вопросы, — заговорил я, — касаются состояния девушки, когда она только поступила в больницу. Вы в тот момент были в приемном отделении?

Размышлял вслух:

— Нет. Я пытался уснуть. Меня вызвали потом.

— Во сколько это было?

– Девчонку поймаем, а верблюда в колхоз заберем. Верблюд может двести дней не жрать. Без жратвы работает. Выгодное животное для колхоза!

— Почти около четырех.

К нему подошел Рябой, не видя, тоже слепо, посмотрел на Ганну.

— Расскажите, как это происходило.

Ганна попятилась. Хрустнула под ней одна веточка – выдала.

– Вот она! – повернув голову, закричал Председатель, указывая на Ганну пальцем.

— Я лег спать, не раздеваясь, в той маленькой комнатке рядом с амбулаторией. Я еще не успел толком уснуть, когда меня вызвали; перед этим я только-только поставил очередную капельницу одной даме, которая постоянно их выдергивает. Она утверждает, что она тут ни при чем, но я-то знаю, что она делает это нарочно. — Он тяжело вздохнул. — Короче, когда меня вызвали, я чувствовал себя чертовски усталым. Я встал и сунул голову под кран с холодной водой, а затем вытер волосы полотенцем. Когда я пришел в палату, девушку уже вносили на носилках.

Рябой бросился вниз, побежал к Ганне.

— Она была в сознании?

— Да, но дезориентирована. Она была очень бледной от большой потери крови. У нее был жар, и она бредила. Точно измерить температуру не удалось, потому что она постоянно стискивала зубы, так что мы прикинули, что это где-то около сорока, и взяли кровь для пробы на совместимость.

Ганна быстро легла на живот, поползла, как уж, под терновник. Терновник остья свои спрятал, пропустил Ганну.

— Что еще было сделано?

— Сестры укрыли ее одеялом и подложили под ноги шоковые колодки.[18] Затем я осмотрел ее. Это было маточное кровотечение, и мы диагностировали его как выкидыш.

Перед Рябым ощетинился, не пускал.

— Относительно кровотечения, — сказал я. — Вы не заметили каких-нибудь выделений, сопровождавших его?

Он покачал головой.

Рябой начал куст ломать. Окровавив руки, выдернул куст. Спряталась Ганна за другой куст. Выдернул и этот.

— Только кровь.

— Без ткани? И никаких признаков плаценты?

Побежала Ганна через колючую чащу. Рябой двинулся за ней напролом. Оглянулась Ганна, видит – Рябой ее догоняет, – спряталась за чахлый куст. Не дыша за кустом сидела.

— Нет. Но кровотечение продолжалось долгое время. Ее одежда… — он обвел комнату взглядом, вновь восстанавливая в памяти картину произошедшего. — Вся ее одежда была очень тяжелой от крови. Сестрам никак не удавалось раздеть ее.

— За все то время, что вы находились при ней, не говорила ли она что-нибудь более или менее вразумительное?

– Вон она! – сказал Председатель сверху, указывая на Ганну.

— Ничего такого. Время от времени она начинала что-то бормотать. О каком-то старике, кажется. О ее старике или еще о ком. Но ничего нельзя было разобрать, и никто вобщем-то на это не обращал внимания.

Рябой повернулся, пошел прямо на Ганну. Углями глаз Ганну жег. Схватил куст, стал ломать. Затрещали ветки, словно кости. Наклонился, хотел Ганну схватить – шипы будто ножи в его глаза вонзились. Потухли угли. Зарычал Рябой, как раненый зверь. Закружился на месте, кровавыми глазами на Ганну слепо смотрел, окровавленными руками Ганну поймать пытался.

— А больше она ничего не говорила?

Уайтинг отрицательно покачал головой.

Увернулась Ганна и побежала, через чащу, через терновник продираясь. Выскочила на другой стороне балки. Побежала в степь.

— Только когда на ней начали разрезать одежду. Она пыталась натянуть ее обратно на себя. Один раз она сказала: «Вы права не имеете». И потом она еще спросила: «Где я?» Но это был бред. Она практически была уже во вневменяемом состоянии.

– Стой! Все равно поймаем! – кричал Председатель с другой стороны балки. – Вернись! От жары в степи сдохнешь, дура!

— И как вы поступили с кровотечением?

— Я попытался локализовать его. Это было очень трудно, необходимо было действовать быстро. И мы никак не могли добиться того, чтобы свет падал под нужным углом. В конце концов я решил вставить тампон из марлевых салфеток и направить все усилия на то, чтобы восполнить объем потерянной крови.

28

— А где в это время находилась миссиз Рэндалл?

Ганна уходила все дальше и дальше в степь.

— Она ждала у двери. С ней было все в порядке, пока ей не сообщили, что случилось. Тут уж такое началось!..

Солнце стояло уже высоко в белом выгоревшем небе.

— А карта Карен? Она когда-нибудь прежде бывала в этой больнице?

— Я не видел ее карты, — сказал он, — пока… до недавнего времени. Их должны были принести из архива. Но прежде она бывала там. Мазки каждый год, начиная с пятнадцати лет. Обычные анализы крови дважды в год. Как вы можете догадываться, за состоянием ее здоровья следили очень хорошо.

Степь, стальная от полыни, постепенно накалялась, как сковорода. Становилось жарко.

— А были ли там еще какие-нибудь отклонения? Кроме аллергии, разумеется.

Руки и тело Ганны были изодраны терновником в кровь, и раны саднило.

Он грустно усмехнулся в ответ.

Хотелось пить.

— А разве уже одного этого не достаточно?

Ганна оборачивалась и там, далеко внизу, видела речку, от которой она уходила все дальше. Речка сверкала на солнце и становилась все меньше и меньше, будто усыхала у нее на глазах: ее уже всю можно было поместить в кружку.

В какое-то мимолетное мгновение я ощутил вспышку яростного раздражения по отношению к нему. Он просто-таки упивался жалостью к самому себе, и это помимо того, что он был сильно напуган. Но я хотел все-таки посоветовать ему смириться с мыслью, что у него на глазах будут умирать люди, много людей. И будет лучше, если он привыкнет к мысли о том, что и он сам может допустить ошибку, потому что от ошибок не застрахован никто. Одни ошибки легко заметить сразу, иные нет, но это уже частности, сама суть от этого не меняется. Еще я хотел сказать ему, что в том случае, если бы он заранее спросил у миссиз Рэндалл о повышенной чувствительности Карен к лекарствам, и та ответила бы ему, что никаких проблем не будет, то к нему, Уайтингу не было бы никаких претензий. Спасти девушку, конечно, все равно не удалось бы, но вот только в ее смерти никто не стал бы обвинять Уайтинга. Его ошибка состояла не в том, что он косвенно способствовал смерти Карен Рэндалл; она была в том, что прежде он не спросил разрешения.

Хотелось выпить речку.

Я собирался высказать ему все это, но не стал.

Ганна облизывала пересохшие губы.

— А не было ли в ее карте упоминания о каких-либо психических отклонениях? — задал я свой новый вопрос.

— Нет.

На лице выступали капли пота и высыхали, оставляя следы соли, – выступали новые капли. Волосы стали мокрыми, темными, и солнечные лучи падали теперь, словно стрелы в мишень, все на темную голову Ганны. Обхватив ее, свою бедную голову, руками, Ганна побежала.

— Совсем ничего необычного?

Бежать было некуда. Кругом была степь. Несло жаром как из печи. Ганна в изнеможении села. Хотелось пить, пить, пить…

— Нет, вроде. — Он помрачнел. — Постойте-ка. Там было кое-что, показавшееся мне странным. Примерно с полгода назад был сделан полный комплект снимков черепа.

— Вы смотрели снимки?

Увидела под собой зеленые травинки, сорвала одну. Запихнула в рот, начала жевать. Сорвала другую: белыми каплями вытекало из стебля молоко. Обрадовалась, засунула стебель в рот: губы и язык стали горькими – это был молочай. Выплюнула, заплакала. Слезы падали на руки, и Ганна начала их слизывать. Но они были так же горьки, как и молочай. На лице слезы высыхали, и кожу под глазами стянуло, и она зудела от соли.

— Нет. Я только прочитал заключение рентгенолога.

— И что же?

Она обернулась, чтобы посмотреть на далекую реку с прохладной водой. Река, сверкая и извиваясь, вдруг улыбнулась Ганне злобно сверкающей, лукаво ускользающей змеиной улыбкой и исчезла.

— Все в норме. Без патологии.

И Ганна поняла вдруг, что не дойдет. С укоризной, как на убийцу, посмотрела на солнце. И увидела: в белом выжженном, словно степь, небе – одиноко, как и она, Ганна, шло маленькое сморщенное солнце и само страдало от жара, неизвестно откуда идущего. Но солнце упорно шло и шло себе по небу.

— А для чего делались снимки?

— Там не было указано.

Надо идти.

— Может быть с ней произошел какой-нибудь несчастный случай? Например, падение или автомобильная авария?

Ганна встала и качаясь пошла.

— Мне ни о чем таком не известно.

Она шла долго. Голова кружилась. Раны на ее теле кровоточили. Пот заливал лицо, а она все шла и шла, глядя себе под ноги, ощущая боль в пятках от сухой каменной земли и от острых, как иголки, остьев.

— Кем было выписано направление на рентген?

А когда вдруг подняла голову – остановилась пораженная, не веря своим глазам.

— Кажется, доктором Рэндаллом. Да, точно, Питером Рэндаллом. Она лечилась у него.

Перед ней лежало огромное – от края до края – синее озеро.

— А вы, значит, не знаете, для чего понадобилось делать рентген?

Счастливая, побежала Ганна к озеру. С разбегу прыгнула в воду.

— Нет.

Соленой водой вдруг обожгло тело. Солью кровавые раны разъедало.

— Но ведь должна же быть какая-то причина.

— Да, — согласился Уайтинг, но, судя по всему, его самого это не слишком интересовало. Он уныло разглядывал свой кофе, а затем отпил небольшой глоток. Наконец он снова заговорил: — Я очень надеюсь, что того, кто сделал ей аборт арестуют и припрут к стенке. И каким бы суровым ни оказалось наказание, для него этого будет не достаточно, он заслуживает худшего.

Словно душу насквозь прожгло.

Я встал. Парень пережил сильное потрясение, еще совсем немного, и он расплачется. Для него насущней других была мысль о том, что все труды, и помыслы о многообещающей карьере в медицине пали прахом из-за того, что его ошибка стоила жизни дочери известного врача. Обозлясь на весь белый свет, отчаявшись исправить что-либо и проникшись всей душой жалостью к самому себе, он теперь тоже занялся поисками козла отпущения, на которого можно было бы свалить всю вину за случившееся. Уайтинг нуждался в нем больше, чем кто бы то ни было.

Закричала Ганна от боли:

— Вы собираетесь обосноваться в Бостоне? — спросил я напрощание.

– ГА-ГА-ГА!!!

— Собирался, — ответил он, криво усмехнувшись.

До самого неба кричала:



– ГА-ГА-ГА!!!

* * *

Озеро было – из слез жен татарских – Баскунчак.



Покинув дом Уайтинга, я снова позвонил Льюису Карру. Теперь мне уже как никогда нужно было заполучить карту Карен Рэндалл. Я должен был выяснить, что это были за снимки.

Третья часть

— Лью, — сказал я, — я снова хочу просить тебя о помощи.

1

— Вот как? — Судя по тому, как он сказал это, подобная перспектива его вовсе не воодушевляла.

— Да. Мне нужна ее карта. Это очень важно.

Побиралась Ганна по дворам. Зима наступила.

— А мне казалось, что мы уже все обсудили при встрече.

Кутаясь в лохмотья, стояла у двери дома.

— Да, но тут всплыли кое-какие новые потробности. Просто час от часу не легче. Зачем нужно было делать рентген…

Постучала. Открыли.

— Сожалею, — перебил меня Карр. — Здесь я ничем не могу быть тебе полезен.

– Нет, ничего нет. Ступай, девочка, ступай себе, – захлопнула женщина дверь.

— Послушай, Лью, даже если ее карта у Рэндалла, не может же он вечно дер…

— Мне очень жаль, Джон. Но я буду занят здесь целый день и еще завтра. У меня просто не будет времени на это.

2

Он говорил вполне официально, производя впечатление человека, который с особой тщательностью подбирает каждое слово, мысленно проговаривает каждое предложение, прежде, чем произнести его вслух.

В другой двор зашла Ганна. Подошла к дому. Постучала. Никто не открывал.

— Что случилось? Рэндалл добрался и до тебя и сумел-таки заткнуть тебе рот?

Вдруг тихо, неожиданно напала на нее сзади огромная лохматая собака, опрокинула. Трепала ее, как куклу. Молча отбивалась от нее Ганна. Рыча, докатила Ганну до калитки. Выскочила Ганна за калитку.

— Я уверен, — сказал Карр, — что данным случаем должны заниматься те, кто наиболее подготовлен к тому и знает толк в подобных вещах. Чего я никак не могу сказать ни о себе, ни о других врачах.

Хозяин вышел на порог.

Я знал, о чем он говорит, и что он при этом имеет в виду. Арт Ли обычно смеялся над тем, к каким изощренным способам порой приходится прибегать врачам, когда, случается, зачастую путаясь в двусмысленных объяснениях, они бывают вынуждены идти на попятную. Арт называл это «маневром Пилата».

– Молодец, Буран, – похвалил собаку.

— Ну, ладно, — сказал я, — как вам угодно.

Я положил трубку.

Кинул кусок мяса собаке. Та поймала, проглотила не разжевывая.