— Если уж ты в чем убежден, сынок, то тебе наплевать на все. Лэнгстон пользовался огромным уважением. И не гонялся за бабами. К тому же Редфилд был его другом. И ко всему прочему, у Лэнгстона не было никаких оснований подозревать жену Редфилда.

– Я хочу предложить привезти одну из моих собак.

— Я же просто сказал «попробуем», — ответил я. — Черт бы вас побрал, Келхаун! Вы просто должны согласиться, что Лэнгстон вошел в дом и что именно это и стоило ему жизни! Иначе и не могло быть!.. Возможно, что он догадывался, что она собой представляет. Возможно, он когда-нибудь видел ее в обществе Стрейдера.

– У тебя полицейский пес?

Келхаун покачал головой:

— Даже если предположить, что он действительно застал их вдвоем, я далеко не уверен, что они бы его убили.

– Охотничий. Смешанной породы.

— А что, если произошла ошибка? А если они подумали, что вернулся Редфилд и впали в панику? Правда, я сам не очень уверен. Тут есть еще неясности...

– Так может, лучше привезти одну из наших собак?

— В том-то вся и штука! Здесь в ваших гипотезах зияет большая дыра, с милю шириной, и старая загадка остается. Подозрение в соучастии должно было пасть на миссис Лэнгстон, и никто его не отвел. И неопровержимый факт: убийца знала, что, если дело станут расследовать, подозрение падет на нее. Но ни у кого ни на минуту не возникло мысли, что убийство могла совершить миссис Редфилд. Ведь они со Стрейдером могли бросить труп Лэнгстона в канаву, и никто бы не заподозрил их.

– Сказали – не нужно.

— Стоп! — перебил я. — Я потратил много времени, пытаясь ответить на этот вопрос. Цинтия Редфилд и есть убийца; но она только думала, что ее могут заподозрить. Вполне естественная ошибка...

Джузеппе посмотрел на него удивленно:

Он покачал головой:

– Кто это сказал?

— Не понимаю.

– Рундстрём. Он считает, это ни к чему. Говорит, эта чертова собака просто сама от вас удрала.

— Представьте себя на минуту на месте миссис Редфилд. Вы смотрите на труп человека, которого вы только что убили, и понимаете, что совершенно не имеет значения, когда и где обнаружат этот труп, — все равно люди узнают, что последним местом, куда заехал Лэнгстон, — и это можно неопровержимо доказать — был ваш дом...

– Тащи сюда свою шавку, – сказал Джузеппе, – хорошая идея. Только надо было об этом подумать сразу, как только ты понял, что собака пропала.

— Но ведь вовсе не предполагалось, что он туда поедет... — Он замолк и уставился на меня. — Ох ты, черт возьми!

— Вот именно! — сказал я. — Она-то этого на знала! Зато видела, что Лэнгстон приехал в рыболовном костюме и что он явно заехал за Редфилдом, как это делал десятки раз. Может быть, она даже не знала, что они собирались на рыбалку. А может быть, и знала, но решила, что Редфилд забыл предупредить Лэнгстона. И в том и в другом случае она могла подумать, что и Редфилд, и миссис Лэнгстон знают, что Кендэл должен заехать в дом Редфилда...



— Черт возьми! — повторил он.

— И единственный изъян во всем этом деле, — продолжал я, — заключается в том, что, даже если все так и было, никто никогда не сможет сказать ни одного слова в доказательство. Нет ни одной ниточки, за которую можно зацепиться — ведь двое из трех участников дела мертвы, а третьему нужно только сидеть тихо и молчать. Ей никто не угрожает, ни с какой стороны.

Собака Несблума взяла след сразу. Она изо всех сил потянула его в лес.

Джузеппе разговаривал с неизвестным Стефану полицейским. Они обсуждали, что дал опрос жителей в округе. Стефан послушал немного и отошел в сторону. Надо было уезжать. Путешествие в Херьедален подошло к концу. Он листал газету в больничном кафетерии в Буросе и увидел фотографию Герберта Молина. Сегодня уже неделя, как он в Свеге. По-прежнему ни он и никто другой не знает, кто убил Молина и, возможно, еще и Авраама Андерссона. Может быть, Джузеппе и прав, когда утверждает, что между этими двумя убийствами существует прямая связь. А может быть, и нет. Стефан не был так уверен. Зато теперь он знает, что Молин когда-то служил в вермахте, сражался на Восточном фронте, что он до конца жизни был убежденным нацистом и что есть женщина, полностью разделяющая его взгляды. Она помогла ему купить хутор в лесу.

Герберт Молин был в бегах. Он оставил службу в Буросе и забрался в нору, где его в конце концов и выследили. Стефан был совершенно уверен, что Молин знал, что кто-то за ним охотится.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Что-то произошло в Германии во время войны, подумал Стефан. Что-то, о чем нет ни слова в дневнике. Или может быть, и есть, но написано так, что он не может расшифровать. Еще было путешествие в Шотландию и долгие прогулки с «М». Может быть, это тоже связано с тем, что произошло в Германии.

Он кивнул:

Но теперь я уезжаю, подумал он. Джузеппе Ларссон – толковый и опытный следователь. Рано или поздно Джузеппе со своими коллегами решит эту задачу.

— Абсолютный тупик.

Интересно, доживет ли он сам до этого? Он внезапно почувствовал себя совершенно беззащитным. Лечение, которое он начнет через неделю, может оказаться недостаточным. Врач сказала, что если облучение и операция не дадут нужного эффекта, они начнут химиотерапию. Есть и еще какие-то средства. Как она тогда сказала? «Давно прошло то время, когда диагноз рака приравнивался к смертному приговору». Но это вовсе не значит, что он выздоровеет. Через год его вполне может не быть в живых. Я должен это осознать, хотя сознание это невыносимо.

— Подождите! — сказал я. — Существует возможность, что все было не так просто... Может быть, в то утро Лэнгстон наскочил на что-то более серьезное, чем неверная жена? И не только на них двоих?

Его охватил страх. Если бы он мог, он спрятался бы от себя самого.

— Вы имеете в виду человека с дробовиком?

— Да... и вспомните: женщина, которая звонила мне, чтобы отправить в тот амбар, была определенно не миссис Редфилд.

Подошел Джузеппе.

— Значит, вся ваша теория с любовником летит к чертям. Женщины, обманывающие мужей, избегают огласки и не принимают соседей.

– Я уезжаю, – сказал Стефан.

— На первый взгляд, — сказал я. — Но я не уверен. Позвольте задать вам один вопрос: не было ли в ту ночь совершено еще одного преступления? Ограбления? Кражи? Чего-нибудь?

Джузеппе посмотрел на него изучающе.

Он призадумался:

– Ты нам очень помог, – сказал он. – И я хотел бы знать, как ты себя чувствуешь.

— Нет, кажется, ничего не было.

Стефан молча пожал плечами. Джузеппе протянул руку:

— Попытайтесь вспомнить хорошенько! Может быть, убийство Лэнгстона просто вытеснило это из памяти.

– Хочешь, я буду звонить и рассказывать, как идут дела?

— Для этого мне надо просмотреть книгу происшествий. Во всяком случае, о всех происшествиях должны сообщать в контору шерифа. А что?

Стефан подумал, прежде чем ответить. Хочу ли я? Что я, собственно говоря, хочу, кроме того, чтобы выздороветь?

— Остаются кое-какие неясные моменты, — сказал я. — Когда вы пытались задержать Стрейдера, он выхватил пистолет. Кто-нибудь обратил внимание на то, что он был вооружен?

– Лучше я сам позвоню, – сказал он. – Не знаю, как буду себя чувствовать, когда начнут облучение.

— Но ведь он только что совершил убийство. Перед этим фактом ношение оружия — пустяк.

Они обменялись рукопожатием. Стефан подумал, что ему нравится Джузеппе Ларссон, хотя он про него ничего и не знает.

— Это не ответ... Спрашивается: с какой целью он носил оружие? Лэнгстон был убит не выстрелом, так что пистолет тут вообще ни при чем. И вообще, убийство Лэнгстона было, по-видимому, случайным. Возможно, Стрейдер прибыл сюда не только на встречу с женщиной, но и с другой целью. Агенты по продаже земельных участков обычно не разъезжают с оружием в руках.

Тут он сообразил, что его машина осталась в Свеге.

— Но за ним не числилось никакого криминала.

– Надо было бы тебя подбросить к гостинице, – сказал Ларссон. – Но я хочу дождаться Несблума. Я попрошу Перссона, он тебя отвезет.

— Никакого. Но ведь все с чего-то начинают. Зачем ему пистолет? И откуда он у него взялся?

Полицейский по имени Перссон был на удивление неразговорчив. Стефан смотрел на проплывающие в окне деревья и думал, что хорошо бы еще раз увидеть Веронику Молин. Ему хотелось расспросить ее о том, что он вычитал в дневнике ее отца. Что она знала об отцовском прошлом? И где ее брат, сын Герберта Молина? Почему он не дает о себе знать?

— Он был украден из магазина спортивных товаров в Тампа, около года назад. И он мог пройти через десятки рук, прежде чем попал к нему.

Перссон довез его до гостиницы. Девушка-администратор улыбнулась, когда он вошел.

— Это тоже ничего не объясняет. Ведь он не нуждался в оружии.

– Я уезжаю.

— Минутку! — вдруг сказал Келхаун. — Вы спрашиваете меня, не было ли в ту ночь других происшествий... — Он внезапно замолчал. — О, черт возьми! Это было в Джорджии!

– К вечеру может похолодать, – сказала она. – И не исключена гололедица.

— Что именно? — спросил я.

– Я поеду аккуратно.

— Банда чуть не разрушила весь городок, и только ради того, чтобы похитить пару паршивых сейфов. Убили человека, вывели из строя электроподстанцию, сожгли один из больших баков с бензином — словом, по меньшей мере, на сто тысяч долларов убытку, а прибыли они получили всего тысяч десять.

Он поднялся в номер, упаковал чемодан и вышел. Захлопнул дверь и подумал, что уже сейчас не смог бы рассказать, как выглядел его гостиничный номер.

— И это случилось в ту же самую ночь?

Он заплатил по счету, не проверяя.

— Почти наверняка... Но, черт возьми, это же было в Уи-вертоне, штат Джорджия. Почти сто миль отсюда.

– Приезжай опять, – сказала она, пересчитывая деньги. – Как там дела? Найдут они преступника?

— Кого-нибудь поймали?

– Будем надеяться.

— Гм... Насколько мне известно, никого. Но это не имеет к нам никакого отношения.

Стефан вышел на улицу. Было холодно. Он сунул чемодан в багажник и уже хотел было сесть за руль, как вдруг увидел в дверях Веронику Молин. Она направлялась к нему.

Но я уже был сам не свой:

– Я слышала, ты уезжаешь.

— Вы говорите: два сейфа? Откуда их похитили?

– От кого?

— По-моему, один был в универсаме, а другой — в ювелирном магазине.

– От администратора.

— Так вот, слушайте... — сказал я быстро, но в этот момент зазвонил телефон, и он снял трубку.

– Значит ли это, что ты меня искала?

— Келхаун, — сказал он. — Да... Праулер? Где он опять?.. О’кей!

– Да.

Он положил трубку и вскочил на ноги:

– Почему?

— Мне надо в Ист-энд, но я вас немного подвезу. Вы были в машине?

– Хочу узнать, как идут дела.

— Нет, — сказал я, поспешно следуя за ним. — Я возьму такси.

– Об этом надо спрашивать не меня.

— Я хочу продолжить разговор, — сказал он, когда мы помчались в сторону Спрингер-стрит. — Зайдете около полудня? Я к этому времени вернусь.

– Джузеппе Ларссон сказал, что ты вполне можешь ответить на этот вопрос. Я только что говорила с ним по телефону. Он сказал, что, может быть, ты еще не успел уехать, – и, как видишь, мне повезло.

— Конечно, — сказал я. — Может быть, вы еще что-нибудь откопаете насчет этой истории в Уивертоне.

Стефан закрыл машину и последовал за ней назад в гостиницу. Они зашли в ресторан – там не было ни души.

— Что-нибудь конкретное?

– Джузеппе Ларссон сказал, что он нашел дневник. Это правда?

— Угу. Если это случилось в ту же самую ночь и если никто из шайки действительно не пойман, то посмотрите, нельзя ли узнать, какая сигнализация была в этих магазинах?

– Правда, – сказал Стефан. – Я его листал. Но он, разумеется, принадлежит тебе и твоему брату. Ты получишь его позже, сейчас он нужен для следствия.

Он остановил машину на углу.

— Сигнализация?

– Я была очень удивлена, что он вел дневник.

Но я уже вылез из машины, а он рванул на зеленый свет, не дожидаясь моего ответа.

– Почему?

Я застегнулся на все пуговицы, стараясь спрятать порванную сорочку, и поспешил через улицу к стоянке такси, преследуемый молчанием и нарочно невидящими взглядами. Для всех я был Чэтэм, скандалист, бандит, несущий на себе печать своего ремесла — разбитую голову, порванную одежду и израненные руки. Когда я сел в такси и дал шоферу свой адрес, тот, не оборачиваясь, хмуро сказал:

– Не похоже на него. Он был не из тех людей, что станут писать без особой на то нужды.

— Я и так знаю, где вы живете.

– Многие ведут дневник так, что об этом никто не знает. Я думаю, каждый человек хоть раз в жизни пытался вести дневник.

Я оставил реплику без внимания. Даже если мне впредь в течение недели больше никуда не ввязываться, то все равно можно считать, что недельную норму по скандалам и дракам я уже превысил.

Он наблюдал, как она достает пачку сигарет и закуривает. Выпустив первый клуб дыма, она посмотрела ему в глаза:



– Джузеппе сказал, что следствие по-прежнему не имеет четкой линии. Никакой более или менее обоснованной версии. К тому же все говорит за то, что тот же самый преступник, что убил моего отца, убил и второго человека.

Когда мы остановились у мотеля, я с удивлением огляделся: машина миссис Лэнгстон исчезла, а дверь в бюро была полуоткрыта. Возможно, она забеспокоилась и поехала меня искать? Я взглянул на часы: двадцать минут одиннадцатого. Она бы не оставила дверь открытой! Я быстро расплатился с шофером и поспешил в дом. В вестибюле было темно, но сквозь портьеру, закрывавшую вход в комнату, просачивался свет. Я кинулся туда и оцепенел. Кофейный столик был опрокинут, его стеклянный верх был разбит, а среди осколков разбитой пепельницы по всему ковру валялись окурки. Тут же, на мокром кофейном пятне, валялась разбитая чашка.

– Которого ты не знала?

Я бросился в спальню. Там все было в порядке. Я бросился обратно через комнату и включил свет в вестибюле. Никаких следов борьбы, насилия, пятен крови. И тем не менее она не оставила бы дверь открытой...

Она посмотрела на него с удивлением:

Я выругал себя за затяжку времени и схватился за телефон. Звонить Келхауну бесполезно — его нет дома, да к тому же его полномочия кончались у городской черты. Единственной моей надеждой оставался Редфилд. Я отыскал его домашний номер, начал набирать, в спешке перепутал цифры, и пришлось все начинать сначала. Наконец в телефоне послышался голос Цинтии Редфилд.

– Откуда мне его знать? Ты забываешь, что я и отца-то почти не знала.

— Говорит Чэтэм из «Магнолии Лодж», — сказал я торопливо. — Ваш супруг дома?

Стефан подумал, что надо перейти к делу. Задать ей давно сформулированные вопросы.

— Мой супруг? — удивленно переспросила она. — Нет... Я думала, что он у вас, мистер Чэтэм. Я уже десять минут пытаюсь дозвониться до вас.

– Ты знала, что твой отец был нацистом?

— Вы считали, что он у нас? — спросил я.

Ему показалось, что вопрос ее не удивил.

— Я так поняла... Во всяком случае, человек, который пришел к нам, сказал, что хочет сообщить ему что-то связанное с «Магнолией» и с миссис Лэнгстон.

– Что ты имеешь в виду?

— Он еще у вас?

– А что, у слова «нацист» много значений? Я вычитал в дневнике, как молодой парень из Кальмара в 1942 году перешел границу Норвегии, чтобы записаться в немецкую армию. Потом он сражается за Гитлера до конца войны, до весны 1945 года. Тогда он возвращается в Швецию, женится, появляются дети, сначала твой брат, потом ты. Он меняет имя, разводится, снова женится, но убеждений не меняет – он такой же убежденный нацист, как и вначале. И думаю, не ошибусь, если скажу, что он остался нацистом до конца дней.

— Да... Что-нибудь передать?

– Он пишет об этом в дневнике?

— Задержите его! — бросил я и сразу вызвал такси.

– Там есть еще несколько писем и фотографий. Твой отец в немецком мундире.

Когда мы остановились у дома Редфилда, машины перед ним не оказалось. Видимо, тот человек уже уехал. Однако из-за угла виднелся фургон Редфилда. Наверное, Келли уже дома. Я сунул водителю доллар и поспешно зашагал по дорожке.

Она покачала головой:

В дверях появилась Цинтия Редфилд.

– Никак не ожидала.

— О, прошу вас, входите, пожалуйста, мистер Чэтэм.

– Он никогда не говорил о войне?

— Он уже уехал? — спросил я поспешно.

Она кивнула:

– Никогда.

— Но только в город, поискать Келли. Если он его не найдет, то вернется сюда. Входите в комнату, мистер Чэтэм. Я попробую еще раз позвонить.

– А о своих политических взглядах?

– Я и не знала, что у него были какие-то политические взгляды. В доме никогда не говорили о политике.

Я пошел вслед за ней по короткому коридорчику. В конце он сворачивал направо, видимо, в столовую и кухню. Налево была дверь в гостиную. Мы вошли. На противоположном конце комнаты находились камин и дверь в другой коридор, ведущий в спальни, находящиеся в другом крыле дома. Справа — широкое окно, выходящее во внутренний дворик, но оно было задернуто плотными занавесками. В комнате было еще одно, тоже занавешенное окно, перед которым живописно сгруппировались диванчик, кофейный столик и два современных шведских кресла. Слева от меня стоял проигрыватель и рядом с ним — низенький столик с журналами в ярких красочных обложках. В комнате работал кондиционер.

– Можно выразить свои убеждения и не говоря о политике.

— Что он сказал? — спросил я.

– Как это?

Она обернулась и, улыбнувшись, покачала головой, отчего ее «конский хвост» тоже закачался:

– Есть много способов.

— Он — кубинец, и его трудно понять, особенно, когда он волнуется. Но, кажется, это касалось миссис Лэнгстон... Что-нибудь случилось?

Она подумала и снова покачала головой:

— Она исчезла...

– Что я помню из детства – он как-то сказал, что политика его не интересует. Даже не могла предположить, что у него были какие-то экстремистские взгляды. Значит, он их скрывал. Если, конечно, все, что ты говоришь, – правда.

— Ну, видимо, ничего серьезного, — сказала она ободряюще. — Однако мы теряем время. Дайте я еще раз позвоню!

– Все написано в дневнике. Совершенно недвусмысленно.

Телефон стоял на специальном столике между диваном и проигрывателем. Она набрала номер.

– И что, весь дневник только об этом? А о своей семье он не пишет?

— Говорит миссис Редфилд... Вы не скажете, мой муж вернулся? О, благодарю вас! — она стала ждать.

– Очень мало.

— А этот кубинец, — настойчиво сказал я, — он что, из местных? Как его зовут и где я могу его найти?

Она прикрыла трубку рукой.

– Вот это меня как раз не удивляет. У меня всегда было чувство, что мы, дети, только мешаем отцу. Он никогда по-настоящему о нас не заботился, только притворялся.

— Его зовут Монтойя, — сказал она. — Он живет на ферме, сразу за чертой города. Он часто приходит, потому что Келли может поговорить с ним по-испански... — Она кивком указала на кресло. — Садитесь, мистер Чэтэм!

– Кстати, у твоего отца была здесь, в Свеге, женщина. Была ли она его любовницей, сказать не могу. Просто не знаю, чем занимаются люди, когда им за семьдесят.

Я поблагодарил ее, но остался стоять. Она просто непостижима. Я не сомневался в том, что она убила человека, может быть, двух, но поверить в это было просто невозможно. Я смотрел на ее скромное ситцевое платье, на мягкие домашние туфли, на «конский хвост», схваченный на затылке круглым гребнем, и на спокойное загорелое лицо.

– Женщина в Свеге?

Он пожалел, что сказал это. Такого рода информацию она должна была получить от Джузеппе, а не от него. Но было уже поздно.

Тайное воображение рисует женщин-убийц стройными и узкобедрыми, порхающими в облаках нейлона, которого ровно столько, чтобы оставить вас в сомнении, какого цвета у них соски — кораллового или розовато-лилового. И они носят при себе крупнокалиберные револьверы — только один бог знает, где они их прячут. Но эта женщина выглядела типичной молодой домохозяйкой, которая года через четыре будет матерью двух детей и постоянной посетительницей автогонок в детском саду. Может быть, я просто рехнулся.

– Ее зовут Эльза Берггрен, она живет на южном берегу реки. Это она нашла ему дом. Кстати, ее политические взгляды точно такие же. Если можно нацистские взгляды назвать политическими.

В комнатах царила тишина, нарушаемая лишь легким постукиванием ее ногтей по телефонному столику, пока она ждала ответа. Я бесцельно бродил по комнате, как вдруг мой взгляд упал на яркую обложку одного из журналов. На этой обложке красовалась фотография музыканта с гитарой, и его имя было напечатано довольно крупными буквами: «Карлос Монтойя».

– А какие же еще?

Монтойя!

– Криминальные.

Мне сразу стало не по себе. «Нет, — подумал я. — И тем не менее...»

Похоже, до нее наконец дошло, почему он задает все эти вопросы.

— Хорошо, благодарю вас, — сказал она в трубку, закончив тем самым разговор. — Там его нет. — Она слегка нахмурилась. — Может, позвонить в кафе Феррара? Он часто туда заходит...

– Так ты имеешь в виду, что смерть моего отца как-то связана с его политическими взглядами?

Она повернулась было к телефону, но вдруг потянула носом и взглянула на кофейный столик.

— Сначала я уберу эту противную пепельницу, а то запах никотина пропитывает все мои занавески!

– Я ничего не хочу сказать. Но следствие должно вестись по всем направлениям.

Она подхватила пепельницу и прошла мимо меня. В пепельнице лежали два окурка, и один из них был овальной формы, с очень черным табаком. Мои нервы немного расслабились.

Она закурила новую сигарету. Стефан заметил, что рука ее дрожит.

Когда она вернулась, я спросил:

– Не понимаю, почему мне никто ничего не сказал. Ни о том, что отец был нацистом, ни об этой женщине.

— Вы все-таки хоть что-нибудь поняли из слов Монтойи?

– Раньше или позже разговор об этом зайдет. Следствие иногда тянется очень долго. Теперь у них уже два убийства. Плюс пропавший пес.

Она заколебалась.

– Я слышала, что собаку убили?

— Ну, это, наверное, звучит страшнее, чем на самом деле, особенно в его интерпретации. Но, как я поняла, он поехал к ней насчет покупки старого мотора для лодки, а она как раз в этот момент садилась в машину с двумя мужчинами. Они поддерживали ее под руки, словно она была пьяна, и он не смог поговорить с ней. Но давайте я позвоню в кафе, а если Келли там нет, то в дорожный патруль.

– Собаку твоего отца – да, убили. А собака Авраама Андерссона пропала.

Она вернулась к телефону и набрала номер. Я ждал, дрожа от нетерпения. Ожидая ответа, она повернулась ко мне лицом.

Она поежилась, как будто бы ей вдруг стало зябко.

В следующий момент она вдруг вскрикнула: «Келли! Келли!» и как будто случайно сбросила телефонный аппарат вместе с трубкой на пол.

– Я хочу уехать отсюда, – сказала она. – Еще сильнее, чем раньше. Я, конечно, со временем прочитаю этот дневник, но прежде всего я хочу, чтобы отца наконец похоронили. И сразу уеду. Итак, мне предстоит узнать, что мой отец, который только делал вид, что о нас заботится, был к тому же еще и нацистом.

Что я мог сделать? Только быть при сем немым свидетелем. Каким-то отдаленным уголком мозга я подумал о том, как выглядит ее загар при искусственном освещении.

– А как ты намерена поступить с домом?

А она перегнулась назад и опрокинула столик, а потом схватила с дивана подушку и бросила ее на телефонный аппарат, уже валявшийся на ковре.

– Я говорила с маклером. Когда со всеми формальностями покончат, я его продам. Если, конечно, кто-то захочет купить.

Взявшись обеими руками за ворот платья, она с силой дернула его вниз, и передние швы треснули до самой талии. Разумеется, на ней не было ни комбинации, ни бюстгальтера. Загар выглядел совсем неплохо.

– Ты там была?

— Через две минуты он будет здесь! — сказала она, критически оценив результат своих действий.

Она кивнула:

— А вы не подумали о том, — мрачно сказал я, — что для того, чтобы вас прикончить, мне понадобилось бы гораздо меньше времени?

– Все-таки съездила. Хуже, чем я могла себе представить. Особенно эти кровавые следы.

— Подумала, — сказал она и распушила свои волосы, перекинув их на грудь. — Но зачем вам это? Вы не тот человек. Вы можете спастись, если сразу броситесь бежать.

Говорить было больше не о чем. Стефан посмотрел на часы. Надо уезжать, пока еще не поздно.

— Еще бы! — сказал я. — Жаль, что я потерял такой великолепный шанс!

– Жаль, что ты уезжаешь.

Она расстегнула на мне куртку и увидела лохмотья моей рубашки.

– Почему?

— Пожалуй, вы и так хороши, не правда ли? Ну? Чего же вы стоите? Вы не собираетесь бежать?

– Я не привыкла сидеть в одиночестве в крошечной гостинице, да еще в такой глуши. Интересно, как тут вообще люди живут?

— Нет, — сказал я. Я уже слышал вой сирены. — Меня подстрелят прежде, чем я добегу до шоссе! Я просто разоблачу вас! Ваш супруг не так глуп, как вы предполагаете!

– Твой отец добровольно выбрал это место.

— О, так вы еще и оптимист, а? — Она сунула руку под юбку и переступила через упавшие трусики.

Она проводила его до стойки администратора.

— Не понимаю только, зачем вам все это понадобилось? — спросил я. — Ведь вы были в полной безопасности! Никто ничего не смог бы доказать.

– Спасибо, что согласился поговорить, – сказала она.

Она не ответила. Полицейская сирена прозвучала уже теперь совсем близко.

Перед отъездом он на всякий случай позвонил Джузеппе – не нашлась ли собака. Оказалось, след прервался у дороги после того, как ретивый пес Несблума полчаса тащил его за собой через лес.

— Вы не доверяете остальным? Или они не доверяют вам?

– Там его ждала машина, – сказал Джузеппе. – Он посадил собаку и исчез. Остается вопрос, кто это был и куда поехал.

— Вы что ж, так и не попытаетесь бежать? — снова спросила она с мрачным видом.

— Я же вам уже сказал, что нет!



Судя по всему, машина уже находилась в трех или четырех кварталах от дома и мчалась с бешеной скоростью.

Стефан поехал на юг. После того, как он пересек мост, дорога пошла лесом. Он то и дело тормозил, ловя себя на том, что едет слишком быстро. Голова была совершенно пустой. Единственная вертевшаяся в голове мысль была о собаке Андерссона.

Она облизала пересохшие губы:

Сразу после полуночи он остановился у сосисочного ларька в Муре. Поев, он понял, что устал. Он отогнал машину на самый край стоянки, залез на заднее сиденье и свернулся калачиком. Проснувшись, поглядел на часы – было три. Он вышел в темноту, помочился и погнал дальше на юг. Через пару часов он опять остановился поспать.

— Какой же вы идиот!



— Ну, а теперь хватит, миссис Редфилд! — сказал я и обхватил ее руками. Она попыталась вырваться, но это было совершенно бесполезно, ибо мне было наплевать, причиню я ей боль или нет. Я рывком поставил ее перед собой, крепко сжав ее запястья правой рукой, а левой закрыл ей рот и прижался спиной к стене, неподалеку от двери в прихожую; утвердившись в этом положении, я обхватил ногой ее ноги, чтобы она не лягалась.

Он открыл глаза в девять часов. Вышел и сделал несколько кругов вокруг машины, чтобы размяться. К вечеру он будет в Буросе. Можно будет позвонить из Ёнчёпинга и удивить Елену. Через час после звонка он уже подъедет к ее дому.

В следующее мгновение у крыльца завизжали шины, и я услышал быстро приближающиеся шаги.

Но, проехав Эребру, он вновь свернул с шоссе. Голова совершенно прояснилась, и он начал обдумывать вчерашний разговор с Вероникой Молин. Внезапно к нему пришла уверенность, что она сказала не всю правду.

Как только он ворвался в комнату, я оттолкнул Цинтию и схватил Келли сзади за обе руки. Он упал на ковер, и я влепил ему как раз под правое ухо. Мой удар не очень-то подействовал, разве что удвоил его энергию. Тем не менее он упал, а я, подумав, что он вот-вот встанет, решил ударить его еще раз и добраться до его револьвера. Я надеялся, что, вбегая в комнату, он сам выхватит его из кобуры, но он этого не сделал.

Вся эта история с ее отцом. Знала она или не знала, что он был нацистом? Ее удивление было наигранным. Она знала, но хотела это скрыть. Он не мог бы объяснить, откуда взялась эта уверенность. Но был и еще вопрос, ответа на который он не знал. Не была ли она, несмотря на ее уверения, знакома с Эльзой Берггрен?

Он неистовствовал как маньяк. Я превосходил его в весе на тридцать фунтов, но тем не менее он приподнялся, приподняв и меня. Однако через секунду мы уже покатились по полу, опрокинув по пути кофейный столик и разбросав пепельницы. Через какое-то время мне удалось снова пригвоздить его к месту, обхватив левой рукой за шею, а правой упереться ему в грудь. Он дрался, не издавая ни звука. Наконец, я ухитрился перетянуть ремень с кобурой и завладеть его револьвером.

Стефан вышел из машины. Это не мое дело, подумал он. Я должен заняться собой и своей болезнью. Я еду в Бурос. Я должен признаться, что мне очень не хватало Елены все эти дни. Если будет желание, позвоню Джузеппе и спрошу, как и что. И все.

Я сунул его себе в карман. На голубом экране вы повелеваете людьми с помощью револьвера, словно это не револьвер, а волшебная палочка, но сейчас передо мной был Редфилд, воображающий, что его жену избили и изнасиловали, и единственным способом остановить его при помощи револьвера было пустить в него пулю.

И тут же решил поехать в Кальмар. Там когда-то родился Герберт Молин под фамилией Маттсон-Герцен. Там все и началось, в семье, обожавшей Гитлера и его национал-социализм.

Предмет, который я мог бы использовать, должно быть, находился у него в кармане. Но прежде чем я успел добраться до кармана, он рванулся из моих рук, и мы снова покатились по полу, опрокидывая мебель, пока не оказались на другом конце комнаты. Но на этом новом кусочке поля битвы мы очутились как раз напротив того места, куда она упала, и Келли, наконец, ее увидел — в разорванной одежде, с растрепанными волосами. Он буквально ошалел. Теперь я не смог бы его удержать, даже если бы весил и 400 фунтов. Он просто стряхнул меня и встал на ноги. Я сразу двинул его в челюсть с такой силой, которая должна была бы повергнуть его ниц, но это было все равно, как если бы я ударил по стене. Он вцепился мне в лицо, снова кое-как поднялся на ноги и лягнул меня в голову. Я поймал его за ногу в последний момент, и он снова рухнул на пол. И когда мы покатились, молотя друг друга, я наконец нащупал его карман, а в нем — кастет.

Там еще должен жить человек по имени Веттерстед. Портретист, знакомый Герберта Молина.

Это было мерзко и жестоко, но это было единственным средством остановить его. И я не хотел, чтобы он лишился сознания — я хотел поговорить с ним. Я ударил кастетом его по рукам, а когда он ослабил хватку — по икрам, и это на время парализовало его. В этот момент миссис Редфилд бросилась к камину, вернулась с кочергой в руке и успела меня стукнуть прежде, чем я ее обезоружил. Потом я снова толкнул ее, и она упала...

Он вытащил из багажника рваную карту Швеции. Я ненормальный, подумал он, выбирая маршрут в Кальмар. Мне надо возвратиться в Бурос.

Редфилд лежал среди обломков кофейного столика. Я прижимал его к полу, в то время как он старался атаковать меня руками и ногами, которые, правда, его еще не слушались. Дыхание мое было тяжелым и хриплым, во рту вкус крови — дорого заплатил я за то, чтобы добраться до кастета.

Но он уже знал, что поедет в Кальмар. Он хотел узнать, что произошло с Гербертом Молином. И Авраамом Андерссоном. И куда делась собака.

Вечером он приехал в Кальмар. Это было пятого ноября. Через две недели он должен начать лучевую терапию.

— Послушайте же, вы! — выдавил я из себя и был вынужден сделать паузу. — Ничего я этого не делал! Вы думаете, что я совсем с ума сошел? Это она подстроила все, чтобы оклеветать меня. Хотела, чтобы меня убили или чтобы я убежал отсюда без оглядки — и навсегда! Неужели вы еще не поняли, что это она убила Лэнгстона? И сколько времени вы еще намерены закрывать на это глаза?

Когда он подъезжал к Вестервику, начался дождь и продолжался до самого Кальмара. Он ехал по сверкающей в свете фар мостовой и искал место, где остановиться.

Я вынужден был сделать передышку. Жадно глотая воздух, я посмотрел на его лицо и внезапно понял, что он не слышал ни одного моего слова. Он был в сознании и неподвижен, как я и хотел, но мои слова не доходили до него. Он просто не воспринимал. В его душе не было места никаким чувствам, кроме одного: как бы добраться до меня и прикончить...

Глаза его, поймавшие на какой-то момент в поле зрения свою жену, вновь устремились на меня. На них было страшно смотреть.

«Даже если я проживу сто лет, — подумал я, — я никогда не смогу их вычеркнуть из памяти».

18

Потом я вспомнил, что для меня будет чудом прожить не сто лет, а хотя бы до завтрашнего утра, и встал, едва держась на ногах.

Наутро он отправился к морю. В утренней дымке угадывался силуэт Эландского моста через пролив. Он подошел к самой воде и долго смотрел на медленный прибой. Усталость после долгого сидения за рулем все еще ощущалась. Дважды ему снилось, как огромные грузовики мчат на него лоб в лоб, он пытался увернуться, но было поздно – и в эту секунду он просыпался. Гостиница была расположена в самом центре города. Через тонкую стенку он долго слышал, как женщина в соседнем номере говорила по телефону. Через час он постучал в стену, и разговор вскоре закончился. Перед тем, как заснуть, он долго лежал, уставившись в потолок, и размышлял, что его понесло в Кальмар. Может быть, он бессознательно оттягивает момент возвращения в Бурос? Может быть, ему надоело общество Елены и он просто еще этого сам не понял? Он не знал. Но он очень сомневался, что поездка в Кальмар была вызвана исключительно его любопытством по поводу прошлого Герберта Молина.

В комнате стояла полная тишина. Было слышно только наше тяжелое дыхание. Я подошел к телефону и вырвал провод из стены. Потом стал искать ключ от его фургончика, но никак не мог найти. Но я могу воспользоваться его патрульной машиной! Трудно придумать более удобный способ скрыться быстро и незаметно Однако нет смысла заглядывать вперед дальше, чем на минуту. Кто знает, как обернется..

В дверях я оглянулся. Она лежала на полу и рыдала... Ну и артистка: А он выбирался из-под обломков столика и пытался доползти до меня, словно собака с: перебитым хребтом, и не спускал с меня глаз. И ни разу за все время не произнес ни звука...

Леса Херьедалена в прошлом. Теперь был только он сам, его болезнь и те тринадцать дней, что оставались до начала лечения. Все. Тринадцать дней Стефана Линдмана в ноябре. Интересно, как я буду вспоминать эти дни через десять или двадцать лет, если, конечно, буду в живых? Он даже не попытался ответить на этот вопрос. Вместо этого он зашагал назад в город, оставив за спиной туман и утреннее море. Он зашел в кафе, взял чашку кофе и попросил телефонный справочник.

«А я-то еще собирался говорить с ним!» — подумал я.

В Кальмаре был только один человек по фамилии Веттерстед. Эмиль Веттерстед, художник. Он жил на Лагмансгатан. Стефан тут же открыл карту города и нашел без труда – улица находилась в самом центре Кальмара, всего в нескольких кварталах от кафе, где он сидел. Он полез было за телефоном, но тут же вспомнил, что тот сломан. Если купить новую батарейку, он снова заработает. Я могу просто туда пойти, подумал он. Просто позвонить в дверь. И что я скажу? Что я был другом Герберта Молина? Но это ложь, поскольку мы никогда друзьями не были. Работали в одном отделении полиции. Как-то вместе ловили убийцу. Вот и все. Иногда он, правда, давал мне хорошие советы. А может быть, и не такие хорошие, как мне теперь хочется думать. Не могу же я сказать, что хочу заказать свой портрет! К тому же Эмиль Веттерстед, надо думать, уже очень пожилой человек, как минимум ровесник Молина. Старик, ушедший от мирских забот и не особенно обеспокоенный тем, что происходит на этом свете.

Как бы то ни было, но я выиграл несколько минут и машину.

Я выбежал из дома и сел в машину. Ключи были на месте Я быстро свернул за угол промчался по улице и взял курс на шоссе. К этому времени я уже навел некоторый порядок в мыслях и понял, что не имею никаких шансов выехать из этого штата, даже на другой машине. И что я вообще никуда не могу уехать, пока не найду Джорджию Лэнгстон, Кто знает, что они задумали на сей раз? Во всяком случае, от них можно было ожидать любой гадости!

Он медленно прихлебывал кофе и отвергал одну за одной все хитрости, которые могли были бы открыть ему двери в дом Эмиля Веттерстеда. Оставалось одно – позвонить в дверь и сказать, что он полицейский и хочет поговорить с ним о Герберте Молине. Реакция Веттерстеда подскажет, какой линии придерживаться дальше.

Стефан допил кофе и вышел из кафе. Воздух тут был совершенно не тот, что в Херьедалене. Там он был сухой и холодный, а здесь явно ощущалась близость моря. Магазины все еще были закрыты. По дороге к дому Веттерстеда он приметил магазинчик, торговавший мобильными телефонами и принадлежностями к ним. Интересно, в какое время привык просыпаться старый портретист?