— О господи!

— Что-то случилось? — поинтересовалась она.

— Ни Джин Лейн, ни Салли Нортон здесь не живут?

— Так это вы звонили сюда только что?

— Да.

— Слушайте. Если это какой-то розыгрыш…

— Розыгрыш! Вчера вечером я звонил вам, вы сказали мне, что мисс Лейн вышла, спросили, не хочу ли я что-нибудь передать. Я отказался. И вот я звоню сегодня вечером, а вы утверждаете, что у вас нет никого с такой фамилией.

— Прошу прошения. Не знаю, что вам сказать. Вчера вечером было мое дежурство, но я не помню, чтобы разговаривала с вами. Если хотите, могу соединить вас с управляющим.

— Нет, не стоит, — сказал я и повесил трубку.

После чего набрал номер Майка. Но его не было дома. Трубку взяла его жена, Глэдис, она сказала мне, что Майк отправился в кегельбан.

Я был несколько взбудоражен и сморозил:

— С парнями?

— Да, надеюсь, что так, — ответила она несколько высокомерно.

Мне стало не по себе.

Вторник, вечер

Сегодня вечером я снова звонил Майку. Спросил его о Салли.

— Кто?

— Салли.

— Какая Салли? — спросил он.

— Ты и сам прекрасно знаешь какая, ты, двуличный тип!

— Слушай, это что, розыгрыш? — спросил он.

— Может, и так, — согласился я. — Но давай все-таки поговорим откровенно.

— Давай начнем с самого начала, — предложил он. — Кто такая, черт побери, эта Салли?

— Ты не знаешь Салли Нортон?

— Нет. А кто это?

— Ты никогда не ужинал с ней, с Джин Лейн и со мной?

— Джин Лейн! О ком ты вообще говоришь?

— Так ты и Джин Лейн не знаешь?

— Нет, лично я не знаю, и все это уже не смешно. Теряюсь в догадках, что ты имел в виду под откровенным разговором. Мы с тобой двое женатых мужчин и…

— Слушай! — Я почти орал в телефон. — Где ты был три недели назад в субботу?

Он секунду помолчал.

— Ты имеешь в виду тот вечер, когда мы с тобой устроили небольшой мальчишник, потому что Мэри с Глэдис отправились на показ мод в…

— Мальчишник! И с нами никого больше не было?

— Кого?

— Не было девушек? Салли? Джин?

— О господи, снова началось, — простонал он. — Слушай, дружище, что с тобой творится? Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Я ударил ногой по стенке телефонной будки.

— Нет, — прошептал я слабо. — Нет.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? Голос у тебя чертовски расстроенный.

Я повесил трубку. Я и был чертовски расстроен. У меня было такое ощущение, будто бы я умираю с голоду, а во всем мире не осталось ни единой крошки еды, чтобы его утолить.

В чем же дело?

Среда, день

Был только один способ установить, действительно ли исчезли Салли и Джин.

Я познакомился с Джин через парня, с которым дружил в колледже. Он живет в Чикаго, это мой друг Дейв. Именно он дал мне ее нью-йоркский адрес, адрес клубного дома «Стэнли». Естественно, я не стал говорить Дейву, что женат.

Вот так я познакомился с Джин и стал встречаться с ней, а Майк стал встречаться с ее подругой Салли. Вот так все было. Я точно знаю, что так было.

И вот сегодня я написал Дейву письмо. Рассказал ему, что случилось. Умолял его проверить, дома ли она, и сейчас же написать мне, объяснить, что это: розыгрыш или же нелепая череда совпадений. После чего я достал свою записную книжку.

Адрес Дейва исчез из книжки.

Неужели я действительно схожу с ума? Я совершенно точно знаю, что адрес там был. Я помню вечер, много лет назад, когда сам старательно записал его, потому что не хотел потерять с Дейвом связь после колледжа. Я даже помню чернильное пятно, которое посадил, потому что у меня подтекала ручка.

Страница пуста.

Я помню его фамилию, как он выглядит, как он говорит, все, что мы делали вместе, лекции, на которые вместе ходили.

У меня даже сохранилось письмо от него, присланное на пасхальных каникулах, на которые я оставался в колледже. Помню, мы с Майком жили тогда в одной комнате. Поскольку мы были из Нью-Йорка, нам не было смысла уезжать домой, ведь пасхальные каникулы длились всего несколько дней.

А вот Дейв поехал домой, в Чикаго, и оттуда прислал нам очень забавное письмо, спешной почтой. Помню, он, хохмы ради, запечатал его воском и приложил к нему свое кольцо.

Письмо исчезло из ящика письменного стола, где я держал его все это время.

И еще у меня было три фотографии Дейва, которые я снял в день выпуска. Две из них я храню в альбоме. Они по-прежнему там…

Только на них нет его.

Это просто фотографии, где на заднем плане видны постройки кампуса.

Я боюсь смотреть на них дальше. Я мог бы написать в колледж или позвонить туда и спросить, учился ли здесь когда-нибудь Дейв.

Но я боюсь даже пробовать.

Четверг, день

Сегодня я отправился в Хэмпстед навестить Джима. Я пришел к нему в контору. Он был удивлен моему появлению. Он поинтересовался, неужели я отправился в такую даль только для того, чтобы его повидать.

— Только не говори, что ты решил согласиться на эту работу, — сказал он.

— Джим, — спросил я его, — ты когда-нибудь слышал, чтобы я говорил о девушке по имени Джин из Нью-Йорка?

— Джин? Нет, кажется, не слышал.

— Ну вспомни, Джим. Я ведь рассказывал тебе о ней. Неужели ты не помнишь, когда мы в последний раз играли в покер, ты, Майк и я? И тогда я тебе о ней рассказывал.

— Я не помню, Боб, — сказал он. — А что с ней такое?

— Не могу ее найти. И не могу найти ту девушку, с которой встречался Майк. А Майк утверждает, будто бы вообще не знаком ни с одной из них.

Он, кажется, ничего не понимал, поэтому я объяснил все еще раз. Тогда он сказал:

— Ну и что с того? Два женатика решили пофлиртовать с девицами…

— Они были просто приятельницы, — оборвал его я. — Я познакомился с ними обеими через парня, с которым дружил в колледже. И нечего сгущать краски.

— Ладно, ладно, забудем. Но я-то тут при чем?

— Я не могу их найти. Они исчезли. Я даже не могу доказать, что они когда-либо существовали.

Он пожал плечами.

— И что с того?

Потом он спросил меня, знает ли Мэри. Я отмахнулся от его вопроса.

— Разве я не упоминал Джин в одном из своих писем? — спросил я его.

— Не могу сказать. Я никогда не храню письма.

Вскоре я ушел. Он сделался слишком уж любопытным. Я ясно представил себе дальнейшее. Он рассказывает своей жене, его жена рассказывает Мэри — и катастрофа.

Когда я потом ехал на работу, меня охватило кошмарное чувство, что и сам я являюсь чем-то временным. А когда я опустился на сиденье, мне показалось, что я завис в воздухе.

Мне кажется, я схожу с ума. Потому что я нарочно толкнул одного старика, проверить, видит ли он меня, осязает ли. Он возмутился и обозвал меня неуклюжим болваном.

Я был ему за это благодарен.

Четверг, вечер

Сегодня во время работы я снова позвонил Майку, выяснить, помнит ли он Дейва из колледжа.

Я услышал гудок, затем сброс. Подключилась телефонистка и спросила:

— По какому номеру вы звоните, сэр?

Меня пробрал озноб. Я назвал ей номер. Она сказала мне, что такого номера не существует.

Трубка выпала у меня из рук и грохнулась об пол. Мэри встала из-за своего стола посмотреть.

— Алло, — кричала телефонистка, — алло, алло…

Я поспешно поднял с пола трубку и положил ее на рычаг.

— Что случилось? — спросила Мэри, когда я вернулся за свой стол.

— Уронил телефон, — сказал я.

Я сел, принялся работать, дрожа от озноба.

Я боюсь говорить Мэри о Майке и его жене Глэдис.

Я боюсь, она ответит, что никогда не слышала о таких.

Пятница

Сегодня я заходил в «Руководство по дизайну». В справочном мне сказали, что издательства с таким названием не существует. Однако я все равно отправился в город. Мэри рассердилась на то, что я ухожу. Но я должен был пойти.

Я вошел в здание. Просмотрел список компаний в фойе. И хотя я знал, что не найду в этом списке журнала, я был потрясен, на меня накатила дурнота и чувство опустошенности.

У меня кружилась голова, когда я поднимался на лифте. Было такое ощущение, будто меня уносит куда-то вдаль.

Я вышел на третьем этаже, на том самом месте, откуда как-то раз забирал Джин.

Здесь помещалась текстильная компания.

— Тут никогда не было редакции журнала? — спросил я секретаря в приемной.

— На моей памяти не было, — сказала она. — Правда, я здесь работаю всего три года.

Я отправился домой. Сказал Мэри, что заболел и сегодня вечером на работу не пойду. Она сказала, ладно, тогда она тоже не пойдет. Я отправился в спальню, чтобы побыть одному. Я стоял на том месте, куда мы собирались поставить новую кровать, когда ее привезут на следующей неделе.

Вошла Мэри. Нетерпеливо потопталась в дверном проеме.

— Боб, что происходит? — спросила она. — Неужели у меня нет права знать?

— Ничего, — ответил я.

— Прошу тебя, не надо так говорить, — сказала она. — Я же знаю, что что-то происходит.

Я пристально посмотрел на нее. Потом отвернулся.

— Я… мне нужно написать письмо, — сказал я.

— Кому?

Я взвился.

— Это мое личное дело, — сказал я.

После чего сказал ей, что письмо Джиму.

— Хотела бы я тебе верить, — сказала она.

— Это еще что такое? — возмутился я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, после чего развернулась.

— Передавай Джиму привет от меня, — сказала она, и голос ее дрогнул.

От того, как она это произнесла, меня передернуло.

Я сел и написал Джиму письмо. Я решил, что он сможет помочь. Слишком отчаянное положение, чтобы заботиться о конспирации. Я рассказал ему, что Майк пропал. Я спрашивал его, помнит ли он Майка.

Забавно. Рука у меня практически не дрожит. Может быть, так обычно и бывает, когда с тобой почти покончено.

Суббота

Сегодня Мэри отправилась печатать какой-то дополнительный заказ. Она рано ушла.

Позавтракав, я взял из металлической коробки в шкафу свою банковскую книжку. Нужно было снять денег на кровать.

В банке я заполнил бланк на снятие со счета девяноста семи долларов. Потом встал в очередь и наконец протянул бумагу и книжку кассиру.

Он раскрыл книжку и, нахмурившись, уставился в нее.

— Вы полагаете, что это весело? — спросил он.

— Что именно весело? — не понял я.

Он толкнул банковскую книжку ко мне.

— Следующий, — сказал он.

Наверное, я закричал.

— Да что с вами такое?!

Краем глаза я увидел, как один из работников подскочил на своем стуле и поспешил ко мне. Женщина у меня за спиной сказала:

— Пропустите меня, пожалуйста, к окошку.

Тот человек подошел и засуетился вокруг меня.

— У вас какие-то неприятности, сэр? — спросил он.

— Кассир отказывается выдавать деньги по моей книжке, — объяснил я ему.

Он попросил мою книжку, открыл ее. После чего поднял на меня удивленные глаза. И заговорил негромко.

— Но ваша книжка пуста, — сказал он.

Я схватил ее и уставился, чувствуя, как колотится сердце.

Книжка была совершенно чистая.

— О боже мой! — застонал я.

— Может быть, мы проверим по номеру книжки, — сказал мне банковский служащий. — Не пройдете ли вы к моему столу?

Но на книжке не было никакого номера. Я видел. И чувствовал, что слезы текут из глаз.

— Нет, — сказал я. — Нет. — Я прошел мимо него и направился к двери.

— Подождите минутку, сэр, — окликнул он меня.

Я побежал и бежал всю дорогу до дома.

Я уселся в гостиной, ждать, когда Мэри вернется домой. И жду до сих пор. Смотрю на чистую банковскую книжку. На строчку, в которой стояли две наши подписи. На графы, куда мы вписывали суммы вкладов. Пятьдесят долларов от ее родителей на нашу первую годовщину. Двести тридцать долларов, выплаченных по страховке для бывших военнослужащих. Двадцать долларов. Десять долларов.

Ничего нет.

Все исчезло. Джин. Салли. Майк. Имена упархивали прочь, а вместе с ними и люди.

Теперь вот это. Что дальше?

Суббота, несколько позже

Я знаю.

Мэри не вернется домой.

Я позвонил на работу. Услышал голос Сэма, спросил его, там ли Мэри. Он сказал, что я, наверное, ошибся номером, никакая Мэри здесь не работает. Я назвался. Спросил его, работаю ли у него я сам.

— Кончай разыгрывать, — сказал он. — Увидимся в понедельник вечером.

Я позвонил своей двоюродной сестре, родной сестре, двоюродной сестре Мэри, ее родной сестре, ее родителям. Никто не ответил. Даже гудков не было. Ни один из номеров не работал. А потом исчезли и номера.

Воскресенье

Не знаю, что делать. Весь день я просидел в гостиной, глядя на улицу. Смотрел, не пройдет ли мимо дома кто-нибудь, кого я знаю. Но никто не прошел. Сплошные незнакомцы.

Я боюсь выходить из дома. Это все, что у меня осталось. Наша мебель и наша одежда.

В смысле, моя одежда. Ее шкаф пуст. Я заглянул в него утром, когда проснулся, и увидел, что от ее одежды не осталось даже нитки. Словно по мановению волшебной палочки, все исчезает, словно…

Я только засмеялся. Должно быть…

Я позвонил в мебельный магазин. Они работают в воскресенье. Мне сказали, что у них нет записи о том, что мы заказывали кровать. Не хочу ли я сам зайти и убедиться?

Я повесил трубку и еще немного посмотрел в окно.

Подумал, не позвонить ли тетке в Детройт. Но не смог вспомнить номер. А в записной книжке его больше нет. Во всей книжке ни единой записи. Если не считать моего имени на обложке, вытисненного золотом.

Моего имени. Одно только имя и осталось. Что я могу сказать? Что я могу сделать? Все так просто. Здесь ничего нельзя сделать.

Я смотрел альбом с фотографиями. Почти все снимки изменились. На них нет людей.

Мэри исчезла, исчезли вес наши друзья и родственники.

Забавно.

На свадебной фотографии я сижу один за огромным столом, уставленным угощениями. Левая рука у меня вытянута в сторону и согнута, как будто бы я обнимаю невесту. А вдоль всего стола в воздухе зависли стаканы.

Подняты в мою честь.

Понедельник, утро

Я только что получил письмо, отправленное Джиму. На конверте штамп: «Неверный адрес».

Я хотел перехватить почтальона, но не смог. Тот ушел раньше, чем я успел встать.

Я сходил в бакалею рядом с домом. Бакалейщик меня узнал. Но когда я заговорил с ним о Мэри, он сказал, чтобы я перестал валять дурака, ведь я же закоренелый холостяк и мы оба это знаем.

У меня осталась только одна идея. Это опасно, но придется рискнуть. Придется выйти из дома и отправиться на другой конец города в Управление по делам бывших военнослужащих. Хочу посмотреть, сохранились ли там сведения обо мне. Если да, значит, у них что-нибудь будет о моих школьных друзьях, о женитьбе, о людях, которые составляли часть моей жизни.

Эту тетрадку я возьму с собой. Не хочу ее потерять. Если я ее потеряю, у меня не останется ни единого материального доказательства, способного напомнить мне, что я не сошел с ума.

Понедельник, вечер

Дом исчез.

Я сижу в кондитерской на углу.

Когда я вернулся из Управления, то обнаружил вместо него пустую площадку. Я спросил у мальчишек, которые играли на ней, знают ли они меня. Они сказали, что нет. Я спросил их, что случилось с этим домом. Они сказали, что играют на этом месте, сколько себя помнят.

В Совете никаких сведений обо мне не оказалось. Ничего.

Это значит, что отныне я никто. Все, что у меня осталось, это я сам, тело и одежда на нем. Все документы, удостоверяющие личность, исчезли из бумажника.

И часы тоже исчезли. Просто взяли и исчезли. Прямо с руки.

У них сзади была гравировка. Я помню слова.

«Моему единственному, с любовью. Мэри».

У меня осталась еще чашка ко…

Незаконные наследники

_{© Перевод Е. Королевой}

Позвольте мне рассказать вам об одной из последних человеческих личностей, которая отправилась на пикник со своим мужем, Джорджем Грэйди.

Имя этой особы было Элис, у нее были светлые волосы и на все свое мнение. От роду ей было двадцать восемь лет, ее мужу — тридцать два. Они, как и большинство людей, любили иногда помечтать. Причина, по которой они отправились на пикник, состояла не в этом, но все же сей факт стоит упоминания.

Джордж работал на город. Это означало, что он работает шесть дней в неделю и у него только один выходной. На той неделе, когда они поехали на пикник, выходной выпал на среду.

Итак, утром той среды Элис с Джорджем встали очень рано, даже раньше, чем их электрический петух прокукарекал подъем. Они переговаривались шепотом, пока занимались утренним туалетом, а затем спустились в кухню.

Они позавтракали и сделали бутерброды, нарезали пикули, а Джордж вынул из крутых яиц желтки, растер их с перцем и прочими приправами, после чего запихнул получившуюся массу обратно в яйца, назвав их произведением искусства.

Затем, когда все бутерброды были аккуратно завернуты в вощеную бумагу, а в термосах булькал кофе, они вышли из своего маленького домика.

Автомобиль дожидался их на утреннем воздухе. Они уложили вещи в пропахший бензином, запотевший салон и потрюхали по сельской местности, по горам, по долам, и так далее. Они ехали, пока с дороги не исчезли рекламные плакаты, а значит, уехали от города достаточно далеко.

Когда они добрались до места, где ощущалось слабое дыхание природы и где еще не успел начаться очередной пригород, Джордж свернул с автомагистрали и поехал по старой колее, заросшей по бокам высокой травой, кустами и мокрыми от росы деревьями.

Через некоторое время он вывел их верную малолитражку на роскошную лесную поляну. Джордж заглушил мотор, они вышли и расстелили на земле покрывало так, чтобы можно было смотреть на сверкающее, как зеркало, озеро.

После чего уселись и стали восхищаться рукодельем Господа, делая одобрительные замечания. Элис подтянула к себе свои худые коленки и обхватила их такими же худыми руками. Джордж снял шляпу и пригладил немногие остатки волос. Как и всегда, он потчевал Элис россказнями о том, как они, парни, вкалывают и какие они классные. Элис было плевать. На самом деле и самому Джорджу тоже.

Спустя некоторое время они съели еду из плетеной корзинки, облизали губы и заявили, что нет ничего вкуснее еды на свежем воздухе. Джордж слопал пять сэндвичей и рыгнул.

После чего, наевшийся до отвала, он издал чудовищный стон, распустил ремень и повалился на спину. Джордж зевнул, демонстрируя заполненный золотыми коронками рот, и объявил о своем намерении проспать пару следующих лет.

Элис сказала, давай пойдем погуляем, полюбуемся пейзажем. Нам просто необходима прогулка, чтобы переварить все, что мы съели. Она сказала, это преступление — растрачивать впустую такую красотищу, ведь это такое великолепное, такое великолепное место. Она спросила у Джорджа, спит ли он, и он ответил, что спит.

Она встала, осыпая его упреками.

Элис оставила Джорджа храпеть, а сама пошла с поляны по уходящей в лес тропинке.

Стоял теплый день. Солнце обнимало землю теплыми ладонями. Ветерок шептал что-то в кронах деревьев над головой, и лесные шорохи походили на песню. Птицы чирикали, щебетали и разражались трелями, и Элис была охвачена страстью к Природе. Она бежала вприпрыжку. Она пела.

Она дошла до холма и забралась на него, как настоящая скалолазка. На вершине она уперлась костлявыми кулачками в бока и с хозяйским видом оглядела темный полог леса внизу.

Отсюда, с вершины, он походил на сумрачный театр, в котором все деревья, словно терпеливые зрители, дожидались начала представления. Свет почти не проникал сквозь густые волосы их зеленых париков.

Элис захлопала в ладоши в невыразимом восторге и пошла вниз по тропинке, которая появилась здесь будто ниоткуда. Сухие листья напевали магические заклинания под ее ногами.

У подножия холма она обнаружила маленький мостик, который дугой выгнул свою замшелую спину над ручьем, журчащим и булькающим по гладким камешкам.

Элис постояла на мосту, вглядываясь в хрустальный поток. Она увидела свое отражение в этом текучем стекле. Ее отражение убегало, разбивалось и снова соединялось. Это ее развеселило.

Я заблудилась в лесу, сказала она себе. Я клошка Златовласка[10], и я заблудилась в стласном сталом лесу.

Она захихикала, сморщив худенькое личико.

После чего задумалась, а с чего, собственно, спустя столько лет она вспомнила о Златовласке. Она сдвинула брови. Они сошлись в размышлении. Мозговые клетки трудились изо всех сил.

Она махнула рукой.

Опрометчиво.

Я Златовласка, настаивала она, напевая, после чего оторвалась от перил и сошла со скрипучего мостика.

Элис сделала пару шагов и ахнула.

Боже мой, подумала она.

В глубокой тени на поляне, у самой кромки леса стоял маленький домик. Вот ведь странно, сказала Элис, ни к кому не обращаясь. До сих пор я его не замечала. Может быть, он прятался в тени? Я вообще не заметила его с холма.

Ну разумеется, она его не заметила.

Элис пошла по ковру из листьев к домику.

Часть ее существа хотела вернуться, чувствуя неестественность происходящего. Ведь она только что сказала, будто она Златовласка. А в следующую секунду действительно появился домик, и если это не домик трех медведей, то чей тогда?

Она приблизилась робкими шажками. Затем остановилась.

Домик был прелестный. Как и полагается домику из сказки, с резными карнизами, ставнями и наличниками. Элис пришла в возбуждение. Она вприпрыжку кинулась к домику, чувствуя себя маленькой девочкой.

Она решила и дальше лепетать по-детски, заглядывая через покрытый пылью оконный переплет.

Ой-ой-ой, ворковала она, ну лазве не чудесный клошечный домик?

Она не могла как следует разглядеть, что там внутри. Окно было мутное. Надо подойти к двери, проявилась одна мысль из массы невнятных обрывков в голове. Она поверила, что это ее собственная мысль, и направилась к двери.

Дотронулась до нее. Толкнула. Ух ты, сказала она и заглянула внутрь.

Там была точно такая же комната, как на картинке в книжке про Златовласку, которую она в последний раз видела лет двадцать назад.

Двадцать? Ошеломляющая мысль несколько ослабила ее восторг. Она надула губки от обиды на жестокое время.

Затем сказала себе: не стану даже думать об этом. Буду веселиться.

Итак, крошка Златовласка вошла в маленький домик и увидела там, посреди комнаты, три стула.

Нет, ну надо же, сказала Элис, не вполне улавливая настроение, каким был пронизан момент.

Она с недоверием смотрела на стулья.

Один был большой. Второй был размером для мамы. И третий — детский.

Ой, сказала Элис.

Она огляделась по сторонам. Все сходится. Она была поражена. Шутки кончились. Готово дело. Спятила. Но это же правда, она на самом деле здесь.

Элис подошла к большому стулу. Она гадала, для чего все это устроено. Разумеется, она никак не могла догадаться.

Ее рот был готов растянуться в улыбку, когда она радостно уселась на краешек стула для папы. Она негромко засмеялась, и серьезность сошла с ее некрасивого личика. Она снова ощутила себя девочкой. Я крошка Златовласка, и я прибью любого мерзавца, который посмеет сказать, что это не так.

Она огляделась по сторонам, ее губы кривились в попытке сдержать улыбку мрачного восторга. Мне не нравится этот стул, подумала она. Мне он не нравится, потому что я Златовласка и он должен мне не нравиться.

Она выпрямилась на стуле.

Я действительно Златовласка. Я по-настоящему превратилась в нее.

Эта мысль вызвала головокружение у миссис Элис Грэйди: замужем десять лет, бездетная, первая седина в волосах, ненароком забрела в сказочный мир.

Мне не нравится этот стул, заявила она.

И, что самое странное, он ей в самом деле не нравился. Поэтому она встала. На миг ее пронзила мысль, что Джордж не увидит этого чудесного места. Что ж, сам виноват, так и проспит всю жизнь. И ее нельзя было винить за эту мысль.

Элис застыла на секунду, думая, кто же может владеть этим чудесным домиком. Может, это выставочный павильон какой-нибудь меховой компании или мебельной фабрики? А? — спросила она, но стены ничего ей не ответили.

Она подошла к окну и посмотрела наружу.

Видно было плохо. Однако она заметила, что уже темнеет.

Но солнечные лучи пока что еще пробивались сквозь кроны деревьев и падали на землю. Элис смотрела, как золотые ленты протягиваются сквозь сумрак. Она вздохнула. Это сказка, без дураков. Нереальный мир, ставший реальным.

Это ее напугало.

Потому что люди не привыкли к тому, чтобы нереальное становилось реальным. От этого их сытые мозги охватывает нечто похожее на болезненный голод. Они заключают реальность в удушливые рамки теории вероятностей. И только в определенный момент времени, когда они ослабевают, то впускают в себя воображаемое.

Как раз в такой момент их можно прибрать к рукам.

И вот, напуганная лишенным определенной формы осознанием, Элис застучала каблучками к двери. Дверь открылась без труда. И это все изменило.

Она сказала, о, какого черта, чего мне волноваться? Всего раз в месяц, и то если повезет, Джордж вывозит меня на прогулку, и вот сегодня как раз такой день, так что я не стану тратить его даром.

Она вернулась обратно в комнату, кичась своей храбростью.

Она посидела на втором стуле, просто чтобы не нарушать сюжет. He-а, сказала она звонким девчачьим голоском. Встала, на ее лице отразилось явное отвращение.

Шагнув в сторону, она шлепнулась на самый маленький стул. Ах, сказала она, ха-ха, заявила она утвердительно, этот стул — то, что надо. Я посижу на нем и подумаю.

Она погрузилась в размышления.

Вес это очень странно. Откуда взялся этот домик? Может, собственность какого-то эксцентричного миллионера? Нет, только не на муниципальных землях. Тогда что все это значит? Кто здесь живет? Только посмей сказать, что три медведя, обратилась она к самой себе, и я дам тебе по зубам.

Но если не три медведя, то кто же? Она почесала голову. И сколько их? Или…

С этой мыслью Элис вскочила со стула и кинулась в соседнюю комнату.

Н-да, чтоб мне лопнуть, проговорила она ошеломленно.

Там стоял стол.

Точно такой же стол, как в детской книжке «Три медведя». Низкий, грубо сколоченный стол, старый, в пятнах.

И на этом самом столе стояли три миски с дымящейся овсянкой.

У Элис отпала челюсть. Это был удар под дых, и уже не смешно. Что все это значит?

Она смотрела на стол с мисками, и мурашки пробегали по ее двадцативосьмилетней с чем-то там спине. Она испуганно оглянулась через плечо. Не знаю, хочется ли мне встречаться с тремя медведями, произнесла она с трепетом.

На лбу у нее залегли новые морщинки. Это уж слишком, думала она. Представлять, что оказалась в сказке, это одно. Жить в ней — совсем другое. От этого веет леденящим холодом. Я знаю, что всему этому имеется логическое объяснение, однако…

Вот в этом и заключена их сила и слабость. Они вечно знают, что всему имеется логическое объяснение. Но их представления о логике слишком узки, чтобы вместить в себя действительные объяснения.

Поэтому Элис решила подумать о чем-нибудь несомненном.

Я только что была рядом с Джорджем, сказала она. Он храпел на земле, и там было полно логическим образом попавших туда крутых яиц, пикулей и вполне материального кофе. И мы поженились с ним согласно общепринятой традиции, мы живем на вполне осязаемой Сампер-стрит, дом сто восемьдесят четыре. Джордж получает сто девяносто два доллара восемьдесят центов в неделю, еще мы играем в бридж с Нельсонами, людьми из плоти и крови.

Она все еще была напугана.