– Давай.

– Однажды ночью полицейский видит какого-то мужика, который ползает вокруг фонаря. Полицейский спрашивает: «Что вы делаете?», а мужик отвечает: «Ключи ищу». Полицейский ему: «Вы их здесь потеряли?», а мужик: «Нет, но здесь светло».

– Думаю, этот анекдот был бы смешнее, если бы я не была уверена, что этот мужик – я.

– Ты ползаешь под фонарем и заглядываешь только в самые освещенные места. Ты думаешь: может, все исправит новая квартира? Может, роман на стороне? Может, оргия? И да, конечно, все это может на время помочь, но глубинная истина в том, что пустота, которую вы ощущаете в своем браке, какой бы она ни была, все равно останется, и пока вы это не признаете, она так и будет ощущаться, как дыра в самой сердцевине, и, может быть, вы даже не знаете точно, что такое эта пустота, но вы знаете, что она большая, глубокая, незаживающая, и я тебе гарантирую, что она гноится.

Тут он перевел глаза на танцпол – впервые за весь вечер разорвав их напряженный зрительный контакт, – заметил Донну и улыбнулся при виде ее наряда.

– Во всяком случае, это моя теория, – сказал он. – Я могу и ошибаться.

Элизабет посмотрела на Джека, который по-прежнему стоял с другой стороны танцпола, у бара, хотя теперь он слегка наклонился вперед и обхватил голову руками, а Кейт поглаживала его по спине и смотрела на него с озабоченностью и сочувствием.

– Я думал, Элизабет такая расслабленная и бесшабашная, – говорил Джек, – но на самом деле она настоящий диктатор-перфекционист.

– Ничего-ничего, – сказала Кейт, – не держи в себе.

– Я думал, она жизнерадостная и энергичная, но на самом деле она в постоянном стрессе.

Тут он взглянул в сторону столиков, увидел, что Элизабет смотрит прямо на него, их взгляды встретились – между ними было безумство танцпола, десятки колышущихся, раскрепощенных тел, грохочущие басы, несущийся со всех сторон смех, – и они некоторое время смотрели друг на друга сквозь это кипучее пространство и, сами того не подозревая, думали одно и то же: «Ты мне совершенно не подходишь».

– Пошли, – сказала Кейт, и вот они с Джеком вернулись к столику, поставили на него коктейли, а потом Кейт и Кайл чокнулись запотевшими бокалами и сказали – одновременно и с одинаково неестественной интонацией:

– Поедим?

Они захихикали и закивали, а потом Кейт сказала Джеку и Элизабет:

– Вы тут повеселитесь от души, ладно?

И они с Кайлом направились в сторону буфета, и Элизабет сразу поняла – по тому, как странно они это произнесли, и по тому, как отреагировали друг на друга потом, – что «поедим» было их спасительным словом.

Словом, к которому они прибегали, чтобы избежать токсичных, проблемных пар.

Кейт и Кайл только что использовали его на них.

Джек сел напротив, но они с Элизабет не могли посмотреть друг на друга, поэтому рассеянно уставились в пустоту разделявшего их стола и со стороны казались боксерами, которых оглушило ударом по голове. Наконец Элизабет сказала: «Мне нужно подышать свежим воздухом», Джек кивнул, и она направилась сквозь уже ставшую плотной толпу к выходу, закрыла за собой дверь, приглушив музыку, вдохнула теплую ночь, а потом огляделась и внезапно обнаружила на улице протестующих, о чьем существовании совсем забыла.

Их было немного, человек, может, десять, все в костюмах с галстуками и длинных, со вкусом подобранных платьях. Они держали большие белые плакаты с надписями от руки. «Измена не сделает тебя счастливым», – гласил один из них. «Ты заслуживаешь настоящей любви», – утверждал другой. «Иди домой и совершенствуй свою семью». И так далее. Протестующие молча смотрели на Элизабет: видимо, появление на пороге самой настоящей посетительницы секс-клуба вогнало их в некоторый ступор. Стараясь не встречаться с ними взглядом, она быстро повернулась, чтобы уйти, когда вдруг услышала:

– Элизабет?

И тут, словно в дурном сне, из собравшейся на тротуаре небольшой толпы – как теперь понимала Элизабет, это было Соседское сообщество, – с выражением ужаса на лице выступила Брэнди, королева родительского комитета Парк-Шорской школы, державшая плакат с надписью «Подумай о детях».

Не брак, а плацебо



В МОЛОДОСТИ Джек Бейкер думал, что он не такой.

В каком смысле не такой?

Он знал, что отличается от окружающих. От остальных людей. От огромной массы нормальных американцев. Честно говоря, он и сам до конца не понимал, чем именно. Просто он испытывал сильнейшее чувство оторванности от всех и недоумевал, как так вышло, что вещи, которые любит и которыми наслаждается большинство, он, как правило, презирает. Он оставался равнодушным к телепередачам, интересующим других: ситкомы, полицейские сериалы, ток-шоу, игровые шоу, мыльные оперы – все это вызывало у него отвращение. Он совершенно не любил ни заниматься спортом, ни смотреть спортивные передачи. Он понимал, что есть много людей, которые с искренним энтузиазмом следят за автомобильными гонками и чемпионатами по рестлингу или болеют за команды своего региона, и знал, что не похож на этих людей. Ему не нравились популярные развлечения, и его можно было бы счесть поклонником элитарной культуры, если бы не тот факт, что эту культуру он тоже терпеть не мог – ему не нужна была ни высокая мода, ни изысканная кухня. Время от времени листая глянцевые журналы, он с радостью отмечал, что не входит в целевую аудиторию ни одного рекламного объявления и ни одной статьи о том, как правильно одеваться на работу или управлять своим планом 401-кей[24]. Он упивался тем, что даже не знает, что такое план 401-кей. Он упивался тем, что существуют миллионы людей, у которых есть план 401-кей, а он от них отличается.

В этом не было никакой глубинной идеи, кроме непохожести как таковой. На самом деле определенные системы взглядов привлекали его именно тем, что позволяли чувствовать себя непохожим на тех людей, на которых он стремился быть непохожим. В старших классах школы у него был период, когда он носил только черное и слушал группы, считавшиеся сатанинскими – Black Sabbath, Iron Maiden, AC/DC, Mötley Crüe и даже INXS, входившую в этот список благодаря одной-единственной песне, Devil Inside, – несмотря на то, что нисколько не интересовался сатанизмом. В основном он слушал эти группы не потому, что они ему нравились, а потому, что нормальные люди их не слушали. Позже, в колледже, он встретил бунтарски настроенных профессоров, которые употребляли такие слова, как «диалектический», «онтологический», «гегемония» и «паноптикум», которые учили студентов тому, что искусство должно «обнажать» и «дестабилизировать», «проблематизировать» и «критически оценивать», а главное, раскрывать страшную истину об этом мире: на самом деле истины не существует, реальность создана искусственно, твердая почва не что иное, как зыбкий воздух. Тогда Джек думал, что сам язык, используемый для описания этого процесса, – многосложные слова, которые никто и никогда не произносил в тех местах, где он вырос, – страшно его раздражает, но в то же время соблазняет своей недоступностью массам. Первые семестры в колледже он упорно изучал этот новый язык, изучал до тех пор, пока не нашел другую философию, показавшуюся ему еще более радикальной, чем философия его радикальных профессоров: гипертекст, инструмент новых медиа, нелинейный, произвольный, эргодический, полифонический (так много замечательных слов). Это было новейшее из новшеств, и он начал писать эссе, представлявшие собой цифровые компиляции разрозненных мыслей, коллажи из картинок и текстов, эфемерные фрагменты, связанные с помощью языка гипертекстовой разметки в обширную карту смыслов, которую профессора, на его счастье, толком не умели ни читать, ни осмыслять, ни оценивать. Он утверждал, что традиционный образ мышления профессоров – пользуясь особой привилегией молодежи, он наслаждался возможностью называть своих профессоров-авангардистов «традиционалистами» – и их линейный, хронологический, иерархический способ аргументации сам по себе является социальным конструктом, скорее всего, авторитарным, а может быть, и фашистским, тогда как гипертексты, где истины рассеяны и рассредоточены, способствуют зарождению в сети демократии.

Преподавателям оставалось только беспомощно кивать и ставить ему A – настолько их пугал этот новый фетиш. В конце концов, в эпоху деконструкции студентов-философов учат видеть кирпичи, из которых составлен мир, и дробить их на мелкие кусочки. Что произойдет с текстом, если убрать из него логическую последовательность? Что произойдет с нарративом, если убрать причинно-следственную связь и линейное время? Что произойдет с искусством, если убрать сюжет? Что произойдет с фотографией, если убрать фотоаппарат? Что произойдет с миром, если убрать объективную истину? Вот чем Джек занимался. Вот кем он был.

Чтобы наглядно продемонстрировать эту позицию, показать, насколько независимым он себя считает, отразить свою жизненную философию на собственном теле в материальном, физическом виде, молодой Джек Бейкер решил сделать татуировку. Большую и эпатажную. Друзья сказали, что он еще пожалеет. Они убеждали его отказаться от такой большой и такой эпатажной татуировки. Он ответил, что никогда не станет тем, кто пожалел бы об этом. «Если я когда-нибудь пожалею, – сказал он, – значит, я уже больше не я». Он считал, что такая татуировка может быть по вкусу только молодому, дерзкому и оригинальному человеку. Если же она перестанет ему нравиться, это будет означать, что он больше не молод, не дерзок и не оригинален, а значит, по сути, это больше не он. Это будет означать, что он превратился в того, кого молодой Джек возненавидел бы. Так что татуировка была намеренным вызовом, брошенным в будущее. Он нарывался на ссору с тем другим человеком, с тем ужасным повзрослевшим Джеком, которым когда-нибудь мог стать молодой Джек.

Татуировка была огромная. Яркая, эксцентричная, агрессивно неуместная: извилистый цветастый лабиринт органических форм, расходящихся кругами и накладывающихся друг на друга, как будто кустарник с какой-то другой планеты пустил корни у Джека в позвоночнике и разросся по спине и рукам, окутывая его своими неоновыми побегами. Джеку очень нравилась эта татуировка. Люди постоянно спрашивали о ней. Им было интересно, что она значит. Он говорил, что она ничего не значит. По крайней мере, в традиционном понимании. Единственный смысл этой очень странной татуировки заключался в том, чтобы показать, что Джек из тех людей, которые могут себе это позволить.

А потом прошло много лет.

Джек добился успехов в академической сфере. Он встретил женщину, и оказалось, что они похожи в том, как сильно отличаются от других. Он влюбился в нее. Получил диплом. Устроился на работу, где ему платили меньше, чем, по его мнению, он заслуживал, хотя лучшей работы он найти не мог. Немного набрал вес. Потом еще немного. Коротко подстригся, когда волосы на висках начали седеть. Стал отцом и с удовольствием наблюдал за сыном: сначала за тем, как тот в младенческом возрасте учится переворачиваться, потом – как выговаривает отдельные слова, потом – как ходит на занятия по акробатике, гимнастике и даже балету. Джек никогда бы не поверил, что ему могут нравиться занятия балетом, но, если его ребенок хочет стать танцором, кто такой Джек, чтобы с ним спорить? Он и не представлял, сколько банальных, пошлых вещей вдруг покажутся ему совершенно очаровательными. Например, катать коляску по торговому центру на манер гоночной машины и изображать рокот двигателя под хихиканье сына. Или вдвоем исполнять неловкие пируэты в гостиной. Или субботними вечерами сидеть дома и смотреть популярные ситкомы.

И вот однажды утром Джек Бейкер – теперь уже не такой молодой – вышел из душа, посмотрел в зеркало, увидел татуировку и впервые ощутил сожаление.

В то утро он опаздывал, и еще ему нужно было вовремя отвезти сына в школу, нужно было убедиться, что Тоби сходил в душ, поел, не забыл рюкзак, – и почему он в тот момент вообще вспомнил о татуировке? Он редко думал о ней. Он к ней привык. Она стала частью его самого, частью его тела, чем-то настолько обыденным, что он редко замечал ее существование. Татуировка уже не была такой яркой, а в тех местах, где появился лишний объем или кожа слегка обвисла, рисунок деформировался. Джек вспомнил времена своей юности, когда сделать татуировку было для него важнее всего на свете. Тогда он был другим человеком. Он был – и теперь он это понимал – просто дураком. Он еще не успел повидать мир, прожить жизнь, влюбиться. Его желание выделиться было позой, сложным механизмом психологической защиты, способом показаться другим людям уникальным и особенным, когда сам он внутри, в глубине души, вовсе не чувствовал себя таким уж уникальным и особенным. Когда ему было чуть за тридцать, он понял, что, наверное, действовал назло своим отстраненным родителям, отвергая все, что ассоциировалось у него с ними. Он так сильно ненавидел заботиться о матери, которая проводила целые дни перед телевизором, что перенес эту ненависть на сам телевизор. И он так сильно ненавидел отцовскую оторванность от жизни, – весь интерес, который отец раньше проявлял к внешнему миру, когда рассказывал Джеку о прерии, теперь был направлен исключительно на спорт: футбол с «Канзас-Сити Чифс», бейсбол с «Канзас-Сити Роялс», баскетбол с «Канзас Джейхокс», так что смена времен года во Флинт-Хиллс стала определяться тем, какие матчи показывают по телевизору, – что возненавидел спорт еще больше.

Джек просто отказывался от того, чего втайне желал, но не мог получить. Он и хотел бы иметь атлетическое телосложение и добиваться успехов в спорте, но был хилым и болезненным. Он и хотел бы зарабатывать столько, чтобы позволить себе одежду от кутюр, блюда высокой кухни и план 401-кей, но денег у него не было.

Виноград оказался зелен, и он выстроил на этом свою жизненную философию.

Жена и сын помогли ему иначе взглянуть на массовые развлечения. Они смотрели телевизор, ходили в парк, в торговый центр – и ему это нравилось. Он понял, что массовые развлечения называются массовыми не потому, что они банальны, а потому, что чаще всего они действительно хорошо развлекают.

Так что да, в молодости он был наивен и заносчив. Так бывает. Большинство людей в юности наивны и заносчивы.

Но у большинства людей нет таких татуировок. И как только он подумал об этом, стоя перед зеркалом в одном мокром полотенце, его захлестнула волна ненависти.

Но ненависти к чему?

Ненавидел ли он того молодого парня, которым был когда-то? Того эгоистичного и самоуверенного сопляка? Или же он ненавидел того мужчину средних лет, которым стал? В некотором смысле он ненавидел их обоих. Он увидел себя повзрослевшего глазами себя молодого и ощутил, что его предали. Теперь у него была ипотека, план 401-кей, работа, для которой он должен был правильно одеваться, жена, ребенок. Его повзрослевшее «я» отказалось от всех принципов молодого «я». Он собирал скидочные купоны. Рано вставал. Носил слаксы. Купил наручные часы. И жалел о своей татуировке.

Как могли два таких непохожих человека жить в одном теле?

Татуировка кардинально не менялась, зато кардинально изменился ее обладатель. Это происходило постепенно. Небольшие компромиссы то тут, то там, небольшие уступки потребностям большого мира. Например, он все время считал, что брак не для него, но в конце концов понял, что все его друзья женаты и что сам он уже много лет живет так, как будто женат, да и в любом случае ему очень не помешала бы медицинская страховка, и вот он вытащил эту часть себя – ту, которая не верила в брак, – и отложил в сторону. Потом, обзаведясь сыном и осознав необходимость плана 401-кей, он извлек из целого еще одну часть. А потом, когда он решил, что хочет продвинуться по карьерной лестнице, и начал одеваться как респектабельный преподаватель, он отправил ту часть себя, которая ни за что не пошла бы на поводу у моды, в тот же ящик, где лежали его мешковатые черные свитеры и армейские ботинки.

Мало-помалу человек преображается целиком.

Он понял, что люди, браки, места, где ты живешь, – все это вещи очень подвижные, состоящие из деталей, которые в любой момент можно поменять. Рядом с домом закрывается маленький семейный бизнес, на смену ему приходит филиал огромной сети розничных магазинов, и если это происходит несколько раз в год, то в конечном итоге квартал становится неузнаваемым. Люди устроены точно так же, всевозможные противоречия внутри них только и ждут выхода. Он понял, что его нынешнее «я», которое казалось ему довольно стабильным, оптимальным и более-менее настоящим, не более настоящее, чем прежнее. Когда-нибудь в нем проявится другая личность, совершенно незнакомая, и его друзья станут новыми, и город станет новым, и жена станет новой, и сын станет новым, и они будут совершенно новой семьей. Люди, которых он любит, думал он, переменчивы, и внутри каждого из них потенциально таится кто-то лучший или худший, кто-то хороший или ужасный, кто-то близкий или чужой. Жена, сын, друзья, коллеги – он не мог рассчитывать на то, что они навсегда останутся такими же, как сейчас.

И это его расстраивало.

Он оделся. Как мог, спрятал татуировку, хотя ее завитки все равно торчали из воротника рубашки и манжет. Прошел на кухню, где обнаружил жену и сына. Они оба ели хлопья, оба были в домашней одежде – на Тоби зеленая пижама с квадратиками из «Майнкрафта», а на Элизабет коричневые шорты и объемный синий свитер, который с ними абсолютно не сочетался. Он вспомнил давно прошедшие времена, когда она ни за что не оделась бы так в его присутствии. Он вспомнил, что когда-то она хотела проводить с ним каждую свободную минуту. А теперь она хотела, чтобы у нее была собственная спальня, собственное личное пространство, собственные любовники, собственная жизнь.

И Тоби больше не занимался балетом и больше не хотел, чтобы отец катал его в тележке по торговому центру у всех на глазах. Теперь он не отрывался от компьютера и смотрел видео и мемы, которые Джеку были непонятны и вызывали только недоумение.

Его жена и сын становились другими людьми, новыми людьми, и все меньше и меньше нуждались в Джеке.

Ему не нравилась эта новая семья, он хотел старую обратно, хотел вернуться к их прежним, лучшим версиям.

– Почему вы не одеты? – сказал Джек, и это прозвучало более резко и раздраженно, чем он планировал.

– Каемся! – Тоби поднял руки над головой в жесте «не стрелять», который бесчисленное количество раз видел по телевизору.

– Не смешно.

– Да, – сказала Элизабет. – Ты прав. – Она поднялась на ноги с легким кряхтением, как всегда, когда у нее болела спина. – Пойдем, – сказала она сыну.

– Сейчас как переоденемся, и ты нас даже не узнаешь, – пообещал Тоби.

Джек проводил их взглядом.

– Давайте быстрее, – сказал он, но на самом деле ему хотелось сказать: «Этого-то я и боюсь».

ОТВОЗЯ ТОБИ в Парк-Шор, Элизабет вдруг заметила, что осень уже в разгаре.

– Когда это на улице стало так красиво? – спросила она, любуясь желто-оранжевым буйством деревьев на фоне ясного голубого неба.

– Да-а, – пробормотал Тоби, который, сидя на заднем сиденье и играя в «Майнкрафт», перевел взгляд с экрана на деревья и опять уткнулся в экран.

– И ведь так неожиданно, – сказала Элизабет. – Вдруг раз! – и осень.

Она, конечно, знала, что на самом деле это неправда, но ощущалось все именно так. Как будто она пропустила медленную убыль лета. Почему? Просто ей было немного не до того.

Элизабет не удивилась, обнаружив, что после происшествия в клубе Брэнди перестала приглашать ее на игровые встречи. Все произошло само собой, Брэнди даже не удостоила ее объяснениями: просто подразумевалось, что Элизабет в ее доме больше не рады. Это заставило Элизабет в последние несколько недель всерьез уделить внимание своим родительским обязанностям. Никогда еще она так усердно не занималась с Тоби, как сейчас, следя за тем, чтобы он делал уроки, и терпеливо помогая ему каждый вечер.

В любую свободную от уроков минуту она делала уборку. Она убирала всю квартиру. Одна. Это был своего рода ритуал очищения, явно вызванный чувством вины: она целыми днями вытирала пыль, мыла полы и выметала грязь, оставленную обитающими в этой квартире животными – тремя линяющими, потными и неаккуратными двуногими животными, двое из которых были мужчинами, а значит, особенно неаккуратными. Начала она с кафельного пола в ванной, где заметила заблудшие клоки волос в линиях затирки и в углах. Клубки тонких, легких и воздушных женских волосков, а также густых, ровно обрезанных мужских, ставших жертвами электробритвы Джека, и темных вьющихся лобковых волос неопределенного пола – как она могла не видеть все эти волосы? Как они скапливались здесь, под ногами, все это время? Она капнула немного чистящей жидкости на бумажные полотенца, которые убрали большую часть волос, но еще часть намокла и прилипла к полу. Она попыталась собрать их сначала губкой, потом пылесосом, потом пальцами, но волоски просто елозили по влажной плитке, не желая отставать от нее. Надо подождать, пока они высохнут, и вернуться к ним позже, решила она и направилась к унитазу, где ее ждал новый кошмар: рыжая полоска, образовавшаяся вдоль границы воды, бледно-желтые пятна мочи на затирке между плитками и шве вокруг основания. Она пожертвовала тремя зубными щетками и немыслимым количеством дезинфицирующего средства, чтобы вернуть ванной первозданный вид, а вода в ее ведре тем временем медленно превращалась в жидкую темную подливку.

Она пропылесосила коврики (усеянные мелкими кусочками листьев, которые занесло ветром снаружи), почистила микроволновку (внутри та была вся покрыта годовыми кольцами жира и соусов для макарон), оттерла гарь с металлической решетки плиты и собрала невероятное количество хлебных крошек под тостером, вокруг и внутри него. На хромированных деталях в ванной были уродливые пятна от воды, в сливах образовался какой-то черный налет, а отверстия в душевой лейке заросли отложениями кальция, из-за чего пришлось окунуть лейку в ведро с уксусом. Она с тоской вспомнила обо всех тех мелочах, которые они с Джеком собирались исправить в этой ванной, которые поклялись исправить, когда только переехали сюда; подоконники были покрыты множеством слоев краски, образующей маленькие сталактиты, и они тогда пообещали себе все отскоблить, обнажая старое дерево, а потом отшлифовать его, смазать маслом и отполировать, чтобы вернуть ему первоначальную красоту. Она посмотрела на рамы, потолстевшие от краски, которую они так и не счистили. Подковырнула краску ногтями и обнаружила под ней слои других цветов, популярных много лет назад, – сначала бирюзового, потом розового.

Ее бесили эти окна.

Ее бесило, что они с Джеком ничего не сделали с этими окнами. Ее бесило, что у них были планы, которые они так и не воплотили в жизнь. Ее бесило, что скоро они откажутся от своих планов и переедут в новый, еще девственно чистый дом в Парк-Шоре, а значит, все эти изъяны так и останутся изъянами. Ванна на ножках, покрытие в которой постепенно стерлось настолько, что белый цвет стал невнятно-серым, – они планировали ее отреставрировать, но руки не дошли. Ванна стала своего рода метафорой всего, что они с Джеком сделали не так за время их долгих отношений. Они не решали проблемы, а просто привыкали к ним.

Из-за этого она и пропустила начало осени.

Сегодня утром она снова занялась уборкой и взялась за кухонный фартук, чувствуя себя несчастной и пристыженной из-за плесени, которая все это время росла прямо у нее под носом. Она терла с таким рвением, что не заметила, как пролетело время, пока Тоби не вошел в кухню и не позвал тихонько:

– Мам?

– Да? – отозвалась она, сдирая металлической губкой последние стойкие черные пятна.

– Мне просто интересно, мы скоро поедем?

– Куда?

– Сегодня суббота.

Точно. Она забыла. Субботние дни теперь были отведены для настольных игр в книжном магазине Парк-Шора. Тоби и еще четверо-пятеро его новых друзей из школы приходили туда играть в непонятную для Элизабет игру, где использовались сотни крошечных пластиковых фигурок, несколько колод карточек, плитки, из которых складывалось поле, и многогранные игральные кости экзотической формы. Смысл вроде бы заключался в том, чтобы колонизировать чужую планету и извлечь из нее все природные ресурсы, а для этого требовалось много воевать, прибегать к дипломатии, предавать союзников и подписывать договоры в борьбе за контроль над различными объектами, представляющими стратегический интерес. Это была какая-то шестимерная «Монополия» в межзвездном масштабе, и Элизабет даже близко не хотела к ней подходить.

Но все родители сошлись во мнении, что настольные игры полезнее видеоигр и лучше пусть дети собираются в книжном магазине, чем сидят в одиночестве по домам, уставившись в телефоны или телевизоры, поэтому каждый из родителей по очереди брал на себя организацию этой странной встречи.

И сегодня была очередь Элизабет. А она совсем забыла.

– Да, – сказала Элизабет, с влажным хлопком стягивая желтые резиновые перчатки. – Пошли.

Когда они приехали в книжный, ее пальцы были сморщены от воды, волосы собраны в хвост, на лице ни капли косметики, а одежда выбрана наобум, и она извинялась перед другими родителями за опоздание и за свой внешний вид, а другие родители сочувственно повторяли на разные лады, что они все понимают, сами через такое проходили, а потом торопились сбежать, чтобы наконец отдохнуть от детей.

Это было одно из тех мест, где объединились магазины книг, игрушек и аксессуаров с примкнувшей к ним кофейней. Здесь торговали не столько книгами, сколько стилем жизни в литературной тематике. В обязанности Элизабет входило: во-первых, кормить детей; во-вторых, быть беспристрастным судьей в любых спорах, связанных с нарушениями правил игры; в-третьих, следить за тем, чтобы детей не похитили и чтобы к ним не приставали извращенцы. Самой сложной из этих обязанностей, причем с большим отрывом, была первая. Они все стояли в очереди – Элизабет, Тоби и пятеро друзей Тоби, – и заставить шестерых ребят сосредоточиться и принять решение насчет обеда, когда им хотелось беситься (хлопать друг друга по рукам или дергать за уши было почему-то очень популярным развлечением среди мальчишек, возможно, даже самым естественным для них поведением), Элизабет удавалось с большим трудом, а ведь еще приходилось помнить о том, что кому нельзя и на что у кого аллергия, а также о том, что думают по поводу чипсов родители того или иного ребенка; это было важно, потому что к каждому сэндвичу прилагались два гарнира, которые дети выбирали из десятка представленных в меню, причем половина из этих гарниров удовлетворяла пожеланиям родителей (фрукты и йогурты с низким содержанием сахара), а другая половина состояла из тех блюд, которые хотели сами дети, – раздел меню, где не действовала сила воли, с чипсами, печеньем и другими закусками, – и тут возникла новая проблема, потому что детям, чьи родители не возражали против чипсов, пришла в голову блестящая идея использовать чипсы в качестве козыря в игре, например: «Я отдам тебе чипсы, если ты отдашь мне свой первый урановый рудник», и Элизабет еще не успела решить, пресекать ей это поведение или поаплодировать изобретательности детей, как они сообразили, что вся еда может выступать предметом переговоров, и стали просить у кассира сэндвичи наполовину с одной начинкой, наполовину с другой, чтобы повысить коэффициент привлекательности своих блюд; это привело бедного кассира в замешательство, и он принялся тыкать в разные кнопки в попытке учесть все требования к шести заказам, внезапно ставшим крайне специфическими и сложносоставными, что потребовало переговоров с Элизабет на предмет того, распространяется ли предложение кафе «два к одному» на половинки сэндвичей или только на целые сэндвичи, а потом кассиру пришлось пойти за менеджером, чтобы тот помог сделать какую-то «отмену», а заказы на напитки в это время еще даже не были приняты, и пока вызывали менеджера, Элизабет пыталась собрать всю группу и составить список того, что они хотят взять попить, и тут следующий за ней в очереди человек, которого она до этого момента даже не замечала, произнес настолько громко, что услышали все, кто стоял за ними:

– Господи, это же не Нормандская операция.

Говорил лысеющий широкоплечий мужчина средних лет, в джинсах и ярких кроссовках, похожий на бывшего качка, который так себя запустил, что мышцы у него стали дряблыми.

– Простите? – спросила она.

– Да сделайте вы уже заказ, – сказал он. – Это не так сложно.

Она только и могла что скептически хмыкнуть, но тут пришел менеджер, они наконец покончили с заказом, дети отправились играть в свою игру, а Элизабет собралась посвятить драгоценные свободные минуты книге, которую давно хотела почитать, но обнаружила, что не в состоянии ни на чем сосредоточиться, потому что могла думать только о мужике в очереди, об этом мудиле, у которого нет обручального кольца и, вероятно, нет детей, а значит, он понятия не имеет, о чем говорит, умник хренов.

Как он посмел? – думала и думала она. Как он посмел критиковать ее публично, в присутствии ее ребенка? Она поздравила себя с тем, что не устроила скандал на глазах Тоби, но ей хотелось устроить его прямо сейчас. Как будто для накопившегося за последние несколько недель раздражения внезапно нашлась удобная цель. Ей хотелось найти человека в идиотских кроссовках и заставить его почувствовать себя виноватым. Она уже заготовила реплику: «Держите свое некомпетентное мнение при себе». Представила, как другие люди в кафе кивают ей в знак солидарности. Потом вдруг поняла, что видит в посетителях книжного магазина своего рода присяжных, перед которыми ей предстоит выступать. Упрекнула себя за то, что ее так сильно волнует мнение других людей, а потом еще раз упрекнула себя за то, что всегда себя упрекает. Она знала, что тот мужчина вовсе не занимается подобной ментальной эквилибристикой, не разбирает по косточкам их диалог и не оспаривает его перед воображаемым судом присяжных. В том-то и дело, что мудаки ведут себя как мудаки неосознанно. Ни один мудак не подумает: «Да, вот это сейчас был отличный мудацкий поступок». Нет, у них все происходит само собой. Они просто такие, как есть, и пребывают в абсолютном блаженстве неведения.

Она пошла искать его. Вернулась в кафе, но его там уже не было. Она безуспешно высматривала его среди стоек с журналами. Потом решила пройтись по рядам книжного магазина – она не до конца понимала, что именно собирается ему сказать, но в общих чертах представляла направление беседы и рассчитывала, что в нужный момент что-нибудь придумает, – свернула за угол, к разделу «Хроника», и увидела вовсе не того мужчину, а Брэнди.

Та была одета в стиле, который Элизабет назвала бы «осенним шиком»: сапоги до колен, черные колготки, узкая юбка, свитер карамельного цвета, в руках пряный тыквенный латте в качестве напитка и аксессуара, – и смотрела на Элизабет так, будто эта встреча ее нисколько не удивляла.

– Мы постоянно натыкаемся друг на друга, – сказала Брэнди, широко улыбаясь.

– Привет, Брэнди.

– Разве ты не должна присматривать за детьми?

– Да. Я как раз к ним и иду.

– А я тут привезла своих мальчиков, – сказала Брэнди и оглядела Элизабет с головы до ног. – Хочешь, сегодня я посижу с детьми?

Видимо, Элизабет выглядит хреново и ей не помешал бы выходной – вот что Брэнди, вероятно, имела в виду.

– Спасибо, нет, я справлюсь.

– Ты уверена?

– Вполне.

– Как хочешь, – сказала Брэнди, обхватив руками стакан с кофе, улыбаясь своей приятной улыбкой и слегка покачиваясь взад-вперед, но не уходя.

– Правда, – повторила Элизабет, – я справлюсь.

– Отлично!

Брэнди продолжала пристально смотреть на нее и натянуто улыбаться.

– Все в порядке, ты можешь идти.

– Я думаю, мне лучше остаться, – сказала Брэнди. – Наверное, я останусь.

И тогда Элизабет наконец поняла: Брэнди не доверяет ей детей. В глазах Брэнди Элизабет сама стала той извращенкой, от которой их нужно защищать.

– Брэнди, послушай…

– Я просто хотела поблагодарить тебя, Элизабет. Поблагодарить искренне, от всего сердца. Большое тебе спасибо.

– За что?

– Те таблетки, которые ты мне дала. Они потрясающие. Я принимаю их каждый день. И знаешь что? Вчера Майк подошел ко мне, обнял и сказал, что любит меня, и впервые с очень-очень давних пор я на него не рассердилась. Не передернулась от его прикосновения. Более того, это было даже приятно. Я обняла его в ответ. И мы долго так стояли.

– Это здорово.

– Мне кажется, что теперь наши дела налаживаются. Мне кажется, что теперь я наконец-то смогу простить его. И за это я должна поблагодарить тебя.

– Я рада это слышать.

– Вот почему мне грустно говорить, что мы с тобой больше никогда не сможем общаться. – Брэнди склонила голову набок и нахмурилась. – Так грустно. Правда. Очень грустно.

– Брэнди, если это из-за той ночи возле клуба, то ты должна знать…

– Я не осуждаю тебя, Элизабет. Вовсе нет. Ты имеешь право творить любые непотребства, как тебе будет угодно. Если вы с мужем хотите крутить шашни на стороне, это ваше личное дело. Просто мы с Майком снова на правильном пути, и сейчас у нас непростой период, и я не могу допустить, чтобы подобные мысли вторгались в мой вихрь.

– Твой вихрь?

– Это создает неправильные вибрации. Надеюсь, ты понимаешь. Но я хочу, чтобы ты знала, что я тебя прощаю.

– Ты меня прощаешь?

– Да. Потому что прощение посылает очень мощный сигнал. Оно очищает от негативной энергии. Так что, Элизабет, я сейчас прочту за тебя небольшую молитву. Я хочу сказать, что я тебе благодарна и прощаю тебя, а сейчас я тебя отпускаю.

Она слегка сжала плечо Элизабет, улыбнулась, дважды похлопала ее по руке и направилась к детям, сидевшим в задней части магазина.

– Брэнди, послушай. Я знаю, что тебе было нелегко. Я знаю, что ты несчастлива.

Брэнди развернулась.

– Я очень счастлива.

– Да, ты так говоришь, но я думаю, что это неправда. Я видела твою комнату тишины. Видела доску желаний. Я знаю, что ты мучаешься. Хочешь поговорить об этом? Поговорить по-настоящему?

Брэнди выпрямила спину.

– Элизабет, я манифестировала тебя в своей жизни, чтобы ты выполнила определенную задачу, и теперь ты ее выполнила. Спасибо.

– Ты не манифестировала меня. Я просто взяла и появилась. Это было совпадение.

– Совпадений не бывает. Есть только резонансы, притяжения и отталкивания. Вот почему так важно, чтобы меня окружали исключительно те люди, которые поддерживают мое видение себя в будущем. А ты, Элизабет, больше его не поддерживаешь. Но это нормально. Время, которое мы провели вместе, было очень ценным для меня. И ты внесла свой вклад в то, чтобы помочь мне стать новой версией себя. Так что спасибо тебе, правда. Но теперь все закончилось.

– Я живу не для того, чтобы выполнять твои задачи, – сказала Элизабет. – Ты не можешь просто выбрасывать людей, как вещи.

– Я бы посоветовала тебе меньше беспокоиться обо мне и больше – о своем собственном вихре. В том смысле, что если Джек хочет тебе изменять, а Тоби постоянно злится на тебя, то, возможно, стоит спросить себя, что ты делаешь не так.

– Что, прости?

– Ты сама создаешь свою реальность, Элизабет. И поэтому все негативные события, которые с тобой происходили, ты, вероятно, каким-то образом призвала на себя сама.

– Нет. Плохие вещи просто иногда случаются, и это происходит без причины.

– Ничего не происходит без причины.

– Ладно, хорошо, – сказала Элизабет, слыша, что в ее голос просачиваются нотки раздражения. – Допустим, ты права, и плохие вещи случаются потому, что их провоцируют наши мысли. Если это правда, то как ты объяснишь тот факт, что твой муж завел роман на стороне? Зачем тебе было это манифестировать?

Элизабет использовала тот же прием, который часто применяла в разговорах с Тоби перед сном, когда он боялся того, что сам себе навоображал: чтобы убедить кого-то, что он заблуждается, попробуйте развенчать это заблуждение изнутри.

– Если ты никогда не представляла, что Майк тебе изменяет, – сказала Элизабет, – тогда почему это все-таки произошло?

Брэнди задумчиво кивнула.

– Я тоже задавалась этим вопросом, – ответила она. – Я долго копалась в себе и в итоге поняла, что это не моя вина. Отрицательная энергия, которая создала искушение в Майке, исходила не от меня.

– Тогда откуда она исходила?

– Из мира. Весь негатив, который воздействует на нас каждый день, приходит оттуда, – сказала она, указывая подбородком в сторону больших окон магазина.

– Оттуда – это откуда? О чем ты говоришь?

– Как только ты по-настоящему настроишься, Элизабет, ты увидишь все эти разрушительные потоки, которые способны увлечь нас на ложный путь. Сначала они могут показаться незначительными, как, скажем, легчайшие намеки в музыке, которую мы слушаем, или в передачах, которые смотрим по телевизору, или в окружающем пейзаже, когда едем в город, – вот, например, мой муж каждый день по дороге на работу проезжает мимо вашего клуба извращенцев.

Брэнди скрестила руки на груди и стиснула зубы, как будто само упоминание о «Частном клубе» было для нее личным оскорблением.

– Они могут показаться незначительными, – продолжала она, – но они имеют свойство накапливаться. Даже тоненькая струйка воды может разрушить самый прочный фундамент, если не мешать ей, если ее не замечать. Тогда я ничего не замечала. Я жила на автопилоте. Но уж сейчас-то замечаю.

– Но неужели ты действительно думаешь, что если просто отгородиться от неприятных вещей, если цензурировать музыку в своем доме и выступать против заведений, которые тебе не нравятся, то ничего плохого никогда не случится?

– Я просто хочу быть уверена, что вся энергия, которая достигает моей семьи, – это позитивная энергия. Я хочу быть уверена, что все наши мысли – это позитивные мысли. Год назад мы чуть не расстались, но с тех пор были сосредоточены только на нашем будущем счастье, и посмотри, какой результат. Нам никогда еще не было так хорошо вместе.

И Элизабет уже собиралась возразить – на том основании, что есть большая разница между настоящим счастьем и игнорированием своего несчастья, – когда вспомнила, что сказала Тоби не так давно, в тот день, когда давала ему слойки с яблоками: «Думай только о том, насколько счастливым ты будешь в будущем». В тот день она пыталась научить Тоби вычленять свои сиюминутные желания, отделять эти желания от настоящего и перенаправлять в русло еще не случившегося. Разве не так всегда поступала она сама? Разве не тот же самый метод всегда срабатывал для нее – смотреть в будущее, воображать его лучшим, чем настоящее? Она вспомнила все то время, что провела наверху во «Фронтонах», представляя свою будущую жизнь, видя себя в другом месте, другим человеком. Тогда она обожала маленькие бумажные гадалки, которые они складывали с подругами, и каждый раз с волнением открывала клапан, чтобы узнать, где она будет жить, за кого выйдет замуж, чем будет заниматься, кем в конце концов станет. И теперь, оглядываясь в прошлое, Элизабет вдруг подумала, что вся ее жизнь – своего рода бесконечный эксперимент с маршмеллоу, что она все откладывает и откладывает на потом, ожидая, что будущее окажется лучше настоящего, каким бы ни было это настоящее. Маленькой она думала: «Вот бы съехать от родителей, тогда я буду счастлива». Потом она съехала от родителей, перебралась в Чикаго и стала думать: «Вот бы найти хороших друзей, поселиться в хорошем районе, построить хорошую карьеру, встретить хорошего парня, тогда я буду счастлива». А потом она обрела все это и стала думать: «Вот бы выйти замуж, тогда я буду счастлива». Выйдя замуж, она стала думать: «Вот бы родить ребенка, тогда я буду счастлива». И наконец: «Вот бы переехать в дом получше, в идеальный дом, в наш дом на всю жизнь, и тогда я буду счастлива». Она припомнила все свои последние затеи – с «Судоверфью», с «Частным клубом» – и удивилась, как мало они на самом деле отличались от зацикленности Брэнди на доске желаний. Элизабет считала себя человеком куда более прагматичным, чем Брэнди, куда менее склонным к самообману, но, кажется, в одном важном аспекте они вели себя совершенно одинаково. Они обе справлялись с проблемами сегодняшнего дня, вкладывая все ресурсы в фантазии о завтрашнем.

– Брэнди, – начала Элизабет, – мне надо тебе кое-что рассказать.

– Ну?

– То лекарство, которое я тебе дала.

– Что с ним?

– Оно ненастоящее.

Брэнди сощурила глаза и нахмурилась.

– Что?

– Это плацебо, – сказала Элизабет. – Это просто пустышка. На самом деле оно ничего не дает.

– Что? – опять спросила Брэнди, теперь уже громче.

– Прости. Я не должна была тебе врать.

– Нет, этого не может быть. Оно действует. Я же чувствую.

– Это у тебя в голове. Поверь мне, само лекарство и вся история вокруг него – это выдумка.

– Не понимаю. Зачем тебе это делать?

– Раньше я думала, что помогаю людям, но теперь… я не знаю.

Элизабет вспомнила слова Кайла в клубе тем вечером, его странный диагноз, что она одержима ничем, дырой, пустотой, но сама этого не осознает, и оно гноится у нее внутри. Может быть, подумала она сейчас, пришло время перестать игнорировать это, чем бы это ни было.

Она посмотрела на Брэнди.

– Если ты хочешь злиться на своего мужа, то злись на него.

– Что?

– Злись на своего мужа. Он этого заслуживает. Ты этого заслуживаешь. С тобой поступили паршиво, и ты имеешь право чувствовать себя паршиво. В этом нет ничего плохого. А вся чепуха с вибрациями и негативной энергией – это просто, извини, но я думаю, что это просто эскапизм и попытка замолчать проблему.

Брэнди недоверчиво фыркнула и какое-то время презрительно смотрела на Элизабет, но потом, видимо, собралась с силами, глубоко вздохнула, сложила руки перед собой и натянуто, но дипломатично улыбнулась.

– Я так и знала, что этот ваш дом принесет одни проблемы, – сказала Брэнди.

– Какой дом?

– «Судоверфь». Не стоило нам прекращать нашу кампанию.

– Какую кампанию?

– Моя группа, мое Соседское сообщество, выступала против его строительства.

– Так это были вы?

– Мы перестали протестовать после знакомства с тобой. Я подумала: ладно, вроде она приятная, может, все будет не так уж плохо. Теперь я вижу, что сильно ошибалась.

– Но почему вы были против?

– Элизабет, я так стараюсь, чтобы мои дети росли в атмосфере добра и благополучия. Ты серьезно думаешь, что я хочу, чтобы они каждый день проходили мимо этого здания по дороге в школу? Здания, излучающего, будем честны, энергию несостоятельности и неполноценности? Ну вот как появление в городе всех этих людей с низкими вибрациями поможет мне стать лучшей версией себя? Как это поможет моим детям? Нет, я не хочу, чтобы такое было рядом с ними.

– Просто отвратительно говорить так о людях, которые не настолько богаты, как ты.

– Богатство – это физическое воплощение душевного состояния человека, – сказала Брэнди. – Деньги – это вознаграждение от вселенной за то, что ты позитивный и достойный человек.

– Ясно, – сказала Элизабет. И когда она заглянула в безмятежные немигающие глаза Брэнди, ей вдруг показалось, что она смотрит на парадные портреты нескольких поколений династии Огастинов, на людей, которые совершали самые мерзкие поступки, лишь бы разбогатеть, а потом поздравляли себя с тем, что они до этого додумались.

Но прежде чем Элизабет успела что-то сказать, из глубины магазина раздался громкий крик Тоби:

– Мам!

Он произнес это слово как-то нараспев, превратив один слог в два – «МА-ам!» – и Элизабет тут же поняла: что-то не так. Она бросилась выяснять, в чем дело. Оказалось, что кто-то из детей прибег к своему ядерному арсеналу, чтобы угрозами вынудить другого ребенка отдать ему чипсы – такой маневр не был ни запрещен, ни разрешен правилами игры, и ее призвали вмешаться. И вот она уселась с детьми за огромное руководство, листая страницы и время от времени посматривая через весь зал на Брэнди, которая сверлила ее сердитым взглядом и весь день бдительно следила за происходящим.

ВСКОРЕ ПОСЛЕ ЭТОГО строительство «Судоверфи» резко останавливается.

На ограждениях появляются уведомления, невразумительным и пугающим юридическим языком предписывающие немедленно прекратить все работы на площадке в соответствии с судебными запретами на основании недавно поданных исков. Многочисленные подрядчики и субподрядчики, нанятые облицовывать стены, крыть крышу и укладывать полы, целыми днями бездельничают. Белые гипсокартонные плиты размокают под дождем.

Джек и Элизабет, которых пригласил сюда Бенджамин, поднялись на один из средних этажей и прогуливаются по недостроенному кондоминиуму, который до сих пор видели только в формате компьютерной визуализации или на чертежах. Тоби бегает по длинным коридорам в одних носках, проезжаясь по скользким новым полам из «перматика». Строительные работы в основном закончены – канализация и электропроводка подведены и даже вайфай подключен, хотя само здание еще далеко от завершения. Снаружи оно по-прежнему облеплено строительными лесами, лифт еще не работает, на расколотых поддонах лежат горы плитки, кирпича и камня, и повсюду пыль – пыль от гипсокартона, пыль от бетона, – окутывающая белой меловой пленкой все поверхности, тонкая воздушная дымка, подчеркнутая лучами света.

В их квартире двери уже установлены, но на них нет ручек и замков, тумбы на кухне без фасадов, в тех местах, куда когда-нибудь поставят крупную бытовую технику, болтаются провода, стены возведены, но еще не покрашены, на полу видны большие щели, которые вскоре будут скрыты плинтусами. В столовой сложены в ожидании укладки штабеля настоящих амбарных досок – старых, потертых, красиво растрескавшихся.

– Мы шли в таком прекрасном темпе, – говорит Бенджамин, переступая через доски. Его кожаные лоферы защищены от пыли одноразовыми тканевыми бахилами синего цвета. – Даже опережали сроки. А потом, ну, в общем, все пошло наперекосяк.

Вскоре после визита в «Частный клуб» они поговорили с Бенджамином, одобрив его проект квартиры и дизайн двух мастер-спален, а также отдельные входы на тот случай, если их брак развалится в ближайшие годы, месяцы или дни – они уже ни в чем не могли быть уверены, – чтобы в случае бесповоротного разрыва кондоминиум мог функционировать как дуплекс, где Джек и Элизабет жили бы параллельной жизнью, не взаимодействуя друг с другом, за исключением, конечно, кухни, которая служила бы своего рода нейтральной зоной между двумя разъединенными крыльями. Джек покорно одобрил этот план, не оказав никакого сопротивления. С того вечера в «Частном клубе» ему казалось, что нужно исключить из жизни конфликты: он соглашался со всем, что бы ни предлагала Элизабет для их новой квартиры, позволял своим студентам творить что угодно, какими бы неубедительными ни были их оправдания, и даже отфрендил отца в «Фейсбуке» после того, как тот опубликовал очередную конспирологическую чушь и Джек понял, что у него больше нет эмоциональных ресурсов, чтобы продолжать этот ожесточенный и непродуктивный спор.

– Выяснилось, – говорит Бенджамин, – что местные жители оказывают серьезное сопротивление, и я их сильно недооценил. Я-то думал, что они сдались еще несколько месяцев назад, но теперь они вернулись, причем с размахом, и изобретательности им не занимать.

– Изобретательности в каком плане? – спрашивает Джек.

– Все иски о нарушении градостроительных норм возобновлены, и к тому же они составили новые, о повреждении объектов культурного наследия. По-видимому, эта группа – Соседское сообщество, это они сами так оригинально назвались, – пытается добавить «Судоверфь» в государственный реестр исторических памятников, и тогда для того, чтобы внести в облик здания хоть малейшее изменение, нам придется получать одобрение комиссии из пятнадцати человек в Спрингфилде.

Бенджамин заводит их в гостиную как раз в тот момент, когда Тоби, по-прежнему в носках, проносится мимо по полу, как по катку, и с криком «Это так круто!» исчезает за углом.

– А еще есть декларация о воздействии на окружающую среду, – говорит Бенджамин. – Власти Парк-Шора объявили, что город – то есть буквально все, что находится в его черте, – теперь является охраняемым заповедником, где проживает находящийся под угрозой исчезновения серый волк, которого на самом деле в Иллинойсе никто не видел с 1800-х годов, и мы обязательно оспорим это в суде – когда-нибудь, – но пока что любое новое строительство в черте города очень удобно становится незаконным. Кроме того, в одном судебном запрете утверждается, что «Судоверфь» – важное место гнездования одного уязвимого вида мигрирующих птиц, и эти птицы, опять же, по очень удобному совпадению пролетают над Иллинойсом только в начале лета, и теперь нам придется сидеть сложа руки и ждать почти год, чтобы убедиться, что эти птицы действительно гнездятся здесь. Все это просто выбешивает, но в каком-то смысле я даже уважаю их смекалку.

– А мы можем что-нибудь сделать?

– Сейчас все это обсуждается в суде и, естественно, в интернете. Они создали группу в «Фейсбуке». Называется «Сохраним Парк-Шор». Там все и организуется. Кстати, туда же слили и наши личные данные. В смысле, всех нас. Наши имена висят в интернете, в публичном доступе. Мое, твое, даже имена некоторых инвесторов, тех, кто финансирует проект. Тебе уже что-нибудь приходило?

– Нет.

– А то я всю последнюю неделю каждый день получаю на свой домашний адрес посылки с небольшими фрагментами «Судоверфи».

– Серьезно?

– В один день прислали кирпич, в другой – ручку для бачка унитаза, потом отрезок медного провода, лампочку, дверную ручку. И я такой: о, ну супер. Интересно, откуда это выдрали? Если они не прекратят, это серьезно подорвет наш дискреционный бюджет.

Они идут по коридору в крыло Элизабет, в комнату, которая когда-то станет ее личной спальней.

– Инвесторы обеспокоены, – говорит Бенджамин. – Они не хотели бы принимать активное участие в ведении дел. Эти заинтересованные стороны предпочитают держаться в тени.

– И почему же?

– В основном потому, что это подставные компании.

– Что?

– Ну ты же понимаешь, офшорные счета, анонимные бенефициары, вот это все. Из-за рубежа поступает куда больше денег на недвижимость, чем ты думаешь, и это всегда требует некоторых юридических махинаций, пары-тройки творческих поправок в документах.

– Насколько творческих, Бен?

– Слушай, ну я же говорил тебе, что финансирование проектов – это бизнес в стиле барокко, сложный алхимический процесс, и иногда идеально подходящие ингредиенты можно обнаружить в самых неожиданных местах. Хотя недавно я задумался, почему в Америке их называют магнатами, а в России – олигархами. Странно же, да?

– Наш дом финансируют русские?

– Ой, вот черт, я же подписал грозные соглашения о неразглашении этой информации, так что не буду ни подтверждать, ни опровергать, ладно?

– Но ведь это все законно, правда?

– Естественно. Просто наши инвесторы имеют такой налоговый статус, который может пройти тщательную проверку Налоговой службы, а может и не пройти. Так что они стараются не привлекать к себе внимания. Вот почему эти конкретные иски для нас нехилая такая загвоздка.

Тоби появляется снова, раскрасневшийся, и восторженно подкатывается к двери спальни.

– Пап, знаешь, что нам надо сделать? Нам надо остаться здесь на ночь!

– Конечно, сынок, отличная идея.

– Нет-нет! – восклицает Бенджамин. – Нет, нет и нет! Вы ни при каких обстоятельствах не должны находиться здесь без моего ведома, ясно? Вход на территорию запрещен.

– Правильно, – говорит Джек. – Нельзя же, чтобы мы обо что-нибудь споткнулись и получили травму. За это могут привлечь к ответственности, так ведь?

– На самом деле у нас очень хорошая страховка. Очень и очень хорошая.

– Здорово.

– Прямо суперская.

– Понятно.

– Просто в этой зоне по-прежнему ведется строительство, и, ну, в общем, никогда не знаешь, что может случиться.

Бенджамин серьезно смотрит на Джека, склоняет голову набок и медленно повторяет:

– Никогда не знаешь.

– Хорошо, конечно, – соглашается Джек. – Никогда не знаешь.

И тут у Бенджамина звонит телефон, и, взглянув на экран, он говорит:

– О, легки на помине! Наши друзья опять взялись за дело. Какая-то новая акция в интернете. Извини, я отойду на минутку.

После чего Элизабет достает из сумки маленький планшет, который всегда держит там на случай, если Тоби станет беспокойным и раздражительным и ему срочно понадобится цифровой отвлекающий маневр.

– Вот что, Тоби, – говорит она. – Ты не проверишь, как работает вайфай?

– Оки! – Он только рад лишней возможности уткнуться в экран.

– Проверь каждую комнату, ладно? Даже знаешь что? Проверь весь этаж.

Мальчик убегает, и Джек переводит взгляд на Элизабет.

– В чем дело? – спрашивает он.

Она тяжело вздыхает.

– Это Брэнди, – говорит она.

– Брэнди. Та, которая религиозная?

– Да.

– И что с ней?

– Я уверена, что это все ее рук дело. Судебные запреты, иски.

– Серьезно? – говорит Джек. – Брэнди?

– Ага.

– Почему?

– Мы с ней… кажется, мы поссорились.

– Кажется?

– Не кажется. Мы поссорились. Она злится на меня. И демонстрирует это таким образом.

– Что ты ей сделала?

– У нас были разногласия. Давай не будем на этом зацикливаться.

– Ладно, но что бы ты ей ни сделала, ты можешь это исправить? Можешь извиниться?

– С чего ты решил, что это я должна извиняться? Может, это ей нужно извиниться передо мной. Почему ты сразу думаешь, что во всем виновата я?

– Я просто спрашиваю, есть ли возможность это исправить.

– Просто было бы здорово, если бы ты был на моей стороне.

– Милая, что бы между вами ни произошло, я уверен, что все устаканится.

– Это не устаканится.

– Ну уж.

– Мы лишимся и дома, и сбережений, а Тоби выгонят из школы.

– Мы не лишимся дома, – говорит Джек, улыбаясь и стараясь сохранять оптимизм перед лицом внезапной паники Элизабет. – А даже если лишимся, всегда сможем найти другой. Вот увидишь, Бенджамин вернет нам деньги. А Тоби мы отдадим в новую школу. Ничего страшного.

– Ничего страшного? Мы заставим его начать все сначала? Подумаешь, еще разок побудет новеньким в классе!

– Успокойся. Все будет хорошо. Тоби справится.

– И это все? Весь твой ответ? Он справится?

– Да, он справится, и все наладится. Давай выдохнем и вспомним, где мы сейчас находимся. Мы с тобой в нашем доме на всю жизнь. Это должен быть счастливый момент. Да мы должны плясать от радости.

– Плясать, ага, – говорит она, качая головой. – Господи, ничего другого я от тебя не ожидала. Все как всегда.

– И как это понимать?

Несколько секунд они смотрят друг на друга. В комнате тихо и пыльно, они одни, и с таким же успехом между ними могли бы кувыркаться маленькие комочки перекати-поля, потому что все это похоже на супружеский эквивалент дуэли: два снайпера оценивают друг друга. Как и у большинства семей, у них выработан негласный набор правил боя – в частности, какие методы считаются честными, а какие грязными, какие эффективными, а какие не очень. И они знают, что один из самых грязных и неэффективных методов ведения борьбы – это биться обобщениями, чистыми абстракциями, брать что-то сделанное или сказанное в конкретный момент и настаивать, что так происходит «всегда», использовать мелкий проступок как повод проделать в сопернике дырку. Слова Элизабет – ничего другого я от тебя не ожидала – означают, что она склоняется к грязному методу борьбы, нарушает супружеский этикет. Таким образом, вопрос Джека – и как это понимать? – может быть истолкован как признание этого факта (он тоже заметил нарушение) и как предложение либо взять свои слова обратно, либо продолжать. Так сказать, уйти или вступить в бой.

Она выбирает последнее.

– Ты хоть знаешь, как тяжело далась Тоби смена школы? Ты знаешь, как ужасно было это наблюдать? И теперь ты… плясать, значит? Серьезно? Может, если бы тебя чуть больше беспокоило благополучие собственного сына, если бы ты чуть больше участвовал в его жизни, тогда мне не пришлось бы делать все в одиночку. Может, я бы не отказалась от помощи в ситуации с Брэнди, если бы ты не был настолько безучастен ко всему. И тогда, может, ничего бы не случилось. (Для первого удара это очень болезненный выпад, нацеленный в самое уязвимое место Джека, в тот факт, что он рос с безучастным отцом, а теперь, как намекает Элизабет, воспроизводит эту неприятную модель поведения и, как следствие, травмирует их сына точно так же, как был травмирован сам. Элизабет бьет без промаха.)

– Значит, теперь я во всем виноват? – спрашивает Джек. – Вот как? Ну, Элизабет, это мощно.

– Ты все сваливаешь на меня. Ответственность всегда на мне. Я вынуждена все делать сама, в одиночку. (Как и в большинстве ссор, подтекст реплик обоих участников примерно таков: с твоей стороны сплошное невнимание и эгоизм, а я – сама доброта и заботливость. Это основа, с которой они всегда начинают.)

– Назови хоть что-нибудь, что ты вынуждена делать в одиночку, – говорит Джек.

– Из нас двоих именно я по утрам торчу в этой школе.

– По собственному почину.