Элис Хантер

Дочь серийного убийцы

© Артём Лисочкин, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство Эксмо», 2023

Посвящается Энни Уильямс Семь лет, и отсчет продолжается. Спасибо тебе – самому чудесному литагенту на свете!


Пролог

Хрупкое, эфемерное крылышко отделилось одним резким рывком.

Розовый кончик языка девчушки сосредоточенно просунулся в прореху, оставшуюся пару дней назад на месте двух выпавших передних зубов. Большой и указательный пальцы одной руки пригвоздили беспомощное насекомое к деревянному садовому столу, а пальцы другой нацелились и дальше расчленять дергающуюся бабочку. Капустную белянку, в обиходе капустницу. Банальную, простецкую – ничего особенного, по папиным словам.

Она не поняла, что такое «банальная», но смысл уловила.

Девочка аккуратно отложила в сторонку верхнее правое крылышко с двумя черными точками, похожими на пустые мертвые глаза, прежде чем оторвать от крошечного тельца нижнее правое. Потом сосредоточенно, не отрывая взгляда от бабочки, приподняла другую руку, намертво пригвоздившую насекомое к столу. Стала внимательно наблюдать, как его оставшиеся крылышки затрепетали – вначале яростно, а затем все медленней. Сдаваясь. По-любому эта бабочка прожила бы в лучшем случае всего пару недель – девочка знала это по школе. Так что не то чтобы она на самом деле ее убивала.

Скорее наоборот – она делала ее чем-то особенным.

Одно из оторванных крылышек подхватил легкий ветерок, понес через стол. Девчушка крепко прихлопнула его ладошкой, пока оно не упорхнуло прочь – облачко белой пыльцы осело у нее на пальцах. Она вздохнула. Ну вот, теперь это крылышко ни на что не годится… Придется поймать другую бабочку и начать все сначала.

Из кухонного окна за происходящим наблюдала мать девочки – и страх, замешанный на чувстве неизбежности, поселился где-то у нее в животе. Она знала этот тип поведения.

«Господи, прошу тебя – нет!»

Неужели история повторяется?

Глава 1

Дженни

Среда

Опустив голову, неотрывно смотрю на собственные руки с растопыренными пальцами – золотое кольцо на безымянном отсутствует. Сердце дико трепещет, пока пытаюсь припомнить, куда я могла его деть, подмечая при этом густую темную кайму под своими короткими ногтями – которые сейчас не округлые и ухоженные, как всегда, а грубые, все в заусенцах. Пальцы дрожат, когда я подношу их к глазам; мозг силится связать то, что я вижу, с попытками вспомнить, как же они стали такими. Какая-то правдоподобная причина набившейся под них грязи так в голову и не приходит.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

– У тебя там все в порядке, милая? Чего так застряла?

Это Марк. Ну естественно… А кто же еще? Перед моим мысленным взором по-прежнему проносится вереница образов – словно тараканы, спешащие скрыться из виду, но никак не могу ухватить ничего, что имело бы хоть какой-то смысл.

– Да, все нормально, – отзываюсь я, сосредоточившись на серой «под мрамор» плитке над раковиной, пока изрекаю эту откровенную ложь. Не осмеливаюсь сказать ему, что даже не помню, как встала с постели, или что очнулась на холодном, выложенном плиткой кухонном полу вся закоченевшая, с ноющим телом, провалявшись там бог знает сколько времени, прежде чем прокрасться обратно наверх и в ванную, где в страхе и заперлась, жутко боясь… Чего боясь? Чего-то. Чего-то не знаю чего.

Давненько со мной не случалось таких вот провалов в памяти, как этот… Ночные кошмары – это да, но никаких эпизодов с лунатическими выходами из спальни или из дома, с тех самых пор, как… «О господи!» Делаю глубокий вдох и натужно сглатываю, пытаясь затолкать обратно поднявшуюся было панику. Что-то затаилось в самой глубине головы – что-то плохое. Наверное, пока я просто не могу вспомнить, что именно, но не сомневаюсь, что оно еще поднимет свою уродливую голову. Всплывет на поверхность и явит мне себя так, что, несомненно, застигнет врасплох.

– Ты опоздаешь, Джен, – уже помягче произносит Марк, который наверняка чувствует: что-то стряслось. Либо так, либо он нашел мое брошенное обручальное кольцо и переживает, что это опять повторилось. Воспоминание о том, как я в прошлый раз сдернула кольцо с пальца и швырнула его в Марка, все еще свежо в моей памяти. Невольно съеживаюсь, припомнив поток брани и оскорблений, которые слетали тогда с моего языка. Это был далеко не самый лучший момент в моей жизни.

– Еще минутку! Не поторопишь там пока детишек вместо меня? – Стараюсь изо всех сил, чтобы мой голос звучал ровно, несмотря на захлестывающий меня страх. Куда девалось кольцо и почему у меня грязь под ногтями?

Оттираю их маленькой щеточкой, наверное, чуть ли не добрых десять минут, прежде чем покинуть убежище ванной с грязной пижамой в руках. Поднимаю крышку бельевой корзины и заталкиваю пижаму поглубже под остальные шмотки. Не хочу, чтобы Марк ее увидел.

Что, черт возьми, я делала этой ночью?

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава 2

Марк

Эти рассказы прибыли к вам издалека, из страны, многим отличающейся от вашей. Но, как ни странно, в одном — они поразительно схожи с произведениями ваших писателей.

Сфокусировать зрение удается не сразу. Протягиваю руку на другую сторону кровати, но там пусто. Который час? Состояние заторможенное – наверняка из-за бутылки красного, которую я приговорил вчера вечером, – и трещит голова. Что ж, сделаем вид, что «мой организм не привык так мало спать» – отмазка, которой я люблю тешить себя, прекрасно сознавая при этом, что дело просто в похмелье. Буха́ть посреди недели – отнюдь не лучшая затея. Хотя всякий раз, решая поддержать чью-то компанию, я вроде забываю об этом. «Это обязательно надо было отметить», – говорит голос в моей голове. Я и вправду люблю отмечать каждое свое достижение, каким бы чепуховым оно ни казалось, – и вчерашний вечер случился лишь потому, что я повстречал своего старого университетского дружбана, который сразу же вознамерился поднять мой айтиш-ный бизнес на новые высоты. По крайней мере, в чем он меня неоднократно заверил. Хотя подробности того, каким именно образом он собирается мне в этом посодействовать, на данный момент довольно туманны.

Когда к девяностым годам прошлого столетия австралийская литература впервые приобрела отчетливый национальный характер, отличительной ее чертой был интерес к простому человеку. Австралийцы, которые стремились найти свою судьбу здесь, за океаном, отделявшим их от остального мира, все же составляли крохотный островок западноевропейской культуры, а в западноевропейской культуре господствовало буржуазное мировоззрение. Даже Чарльз Диккенс при всем своем горячем сочувствии к беднякам все же писал о них как о некой чуждой народности, с обычаями которой он знакомил своих буржуазных читателей. Австралийские же писатели девяностых годов, такие, как Генри Лоусон, писали иначе. Они писали не только о простом человеке, но и для него. Они рассказывали о нем просто, естественно, проникновенно, с тем пониманием, которое возникает только тогда, когда живешь одной жизнью с народом.

Медленно выпутываюсь из одеяла и, спотыкаясь, бреду в ванную комнату. Там льется вода – Джен, должно быть, собирается на работу. Падаю обратно на кровать и хватаю свой мобильник с прикроватного столика. Прищуриваюсь на дисплей. Ни хрена себе – семь утра! Видать, не сработал будильник. Не то чтобы я человек привычки или что-то такое, но последние десять лет каждый божий день ставлю будильник ровно на шесть утра. И каждый раз, когда он срабатывает, я встаю. Даже если, как нынешним утром, вставать нет ни сил, ни желания. Так почему же сегодня…

Потому что будильник выключен.

Современные писатели Австралии продолжают эту традицию, с любовью и уважением храня наследие таких людей, как Генри Лоусон и Джозеф Фэрфи. Рассказы, вошедшие в этот сборник, посвящены простым людям и рисуют их облик с душевной теплотой, пониманием и твердым убеждением, что именно простым людям принадлежит первое место на земле.

Но ведь не сам же я его выключил?

Австралийские писатели девяностых годов, создавшие эту традицию, как правило, почти не имели образования в общепринятом смысле. Они не изучали иностранную литературу, не знали, что Достоевский подготовил, а Горький совершил ту же революцию в подходе к простому человеку, что и они. Правда, оба эти движения, в России и в Австралии, формировались в обстановке различных влияний.

Лежа и отвернув голову от света, проникающего сквозь занавески, пытаюсь вернуться обратно по собственным следам. Джен была уже в постели, когда этой ночью я ввалился в спальню, – залегла спать, не дожидаясь меня, пока я допивал последние капли вина, по второму разу пересматривая какой-то эпизод «Во все тяжкие»[1]. Я поцеловал ее на ночь, положил телефон на столик и отрубился, едва только голова коснулась подушки. Даже не стал проверять, нет ли пропущенных вызовов, и явно не припомню, чтобы выключал будильник. Хмурюсь, опять чиркаю пальцем по экрану, чтобы убедиться, что завтра он все-таки сработает, и снова встаю. Джен уже торчит в ванной гораздо дольше обычного.

Я попытаюсь на примерах раскрыть природу таких влияний в Австралии и обратить ваше внимание еще на одну особенность рассказов этого сборника. При чтении их у вас, пожалуй, сложится представление об австралийцах как о людях, живущих в деревушках, в глуши. Австралия покажется вам «страной широких просторов», как любят говорить у нас. Но с точки зрения современного австралийского общества это представление неверно. Пожалуй, никто из читателей сборника и не подозревает, что больше половины австралийцев живут в городах. Только в двух крупнейших городах Австралии, Сиднее и Мельбурне, насчитывается более двух миллионов жителей, тогда как во всей стране немногим больше десяти миллионов человек.

– У тебя там все в порядке, милая? – спрашиваю через дверь.

Австралийские критики часто укоряют своих писателей в том, что они сосредоточили внимание на жизни сельского меньшинства, и требуют, чтобы они изображали более типичную жизнь народа в городах. Однако писатели, пожалуй, руководствуются здоровым побуждением, упорно обращая взоры к сельской жизни Австралии, ибо именно в этой жизни— «жизни широких просторов» — складывались традиции нашей страны и национальный характер австралийского народа.

Она отвечает, что да. Говорю ей, что она рискует опоздать, гадая при этом, не отрубился ли и ее будильник. И тут, вздрогнув, сознаю, что тоже опаздываю. Джен просит меня проследить за Эллой и Элфи, и я подавляю вздох. Надо приготовить им завтрак и убедиться, что они собрали все необходимое для школы. Это последнее, что мне сейчас требуется, вдобавок к тому, что проспал – мой день и без того катится в тартарары. И как раз в тот момент, когда я укоряю себя за негативный настрой и повторяю себе, что день будет таким, каким я его выстрою, вдруг обращаю внимание на что-то блестящее на пушистом кремовом коврике у изножья кровати. Дурнота подкатывает к горлу, когда я наклоняюсь подобрать крошечный предмет. Зажимаю его между большим и указательным пальцами и подношу к глазам; с моих крепко сжатых губ срывается стон. Это обручальное кольцо Джен.

Вот блин…

Это становится понятным даже при беглом знакомстве с историей страны. Австралия, как один из аванпостов европейской цивилизации, создавалась в первой половине XIX столетия, в период, когда особенно остро сказывались пагубные влияния промышленной революции. Переселенцы, часть которых составляли ссыльные, а большинство — эмигранты, прибывали либо из промышленных городов, где царила страшная нищета, мрачную картину которой нарисовал Диккенс, либо из деревень, еще сохранивших феодальный уклад жизни, где голодный крестьянин должен был почтительно снимать шапку перед помещиком. Эти поселенцы были люди предприимчивые и мужественные, иначе они не решились бы пуститься в шестимесячное, чуть ли не кругосветное плавание на кораблях того времени и заново начать в этой дикой стране жизнь, полную трудностей и лишений.

Если не считать того, что ей иногда приходится снимать его на работе, за все десять лет нашего брака оно соскальзывало с ее пальца всего только раз. И при этом разразился просто-таки ад кромешный. Вчера вечером она опять швырнула им в меня? Все-таки не настолько я был пьян, чтобы такого не запомнить… Всего-то с одной бутылки красного… Но что-то, однако, побудило Джен снять его. И вот теперь она прячется в ванной…

Смотрю на закрытую дверь, начиная уже откровенно бояться того, что меня ждет, когда она откроет ее. Но тут донесшиеся снизу вопли и визги напоминают мне, что надо ускорить наши обычные утренние дела. Выхожу из спальни и направляюсь на кухню, радуясь предлогу отложить выяснение причин, по которым Джен меня сегодня избегает.

Они очутились в совершенно необычной обстановке. В начале XX столетия после поисков, длившихся более двадцати лет, был наконец найден путь через горы, окружавшие небольшой поселок ссыльных — Сидней, и с бьющимся сердцем они увидели за этими горами бескрайние просторы плодородной земли. На равнинах, очищенных от леса — что тоже было почти непосильной задачей, выполненной только благодаря упорству людей, — могли прокормиться миллионы овец (сейчас овец насчитывается ровно сто миллионов). С этих овец можно было настричь столько шерсти, что удалось бы вполне удовлетворить все растущий спрос европейских фабрик. К тому же вскоре стало ясно, что в этих климатических условиях овцы давали гораздо лучшую шерсть, чем в более влажном европейском климате. Мечта превратить жалкий поселок ссыльных в новую великую страну стала казаться осуществимой. Не только жажда приключений подстегивала этих людей, но и прозаическое, весьма могучее свойство человеческой натуры — жажда разбогатеть. Все это побуждало поселенцев приступить к покорению континента.

Глава 3

Дженни

Это была грандиозная и трудная задача. Выполнять ее пришлось отдельным людям, которые уходили небольшими _: группами в глубь страны, удаляясь от освоенных мест. В борьбе против суровой природы и необъятных пространств им приходилось рассчитывать только на свои силы. Их оружием были умелые руки, сильное тело, мужественные сердца и твердость духа. Если им не хватало силы и мужества, они умирали или, побежденные, возвращались в города на побережье. Здесь нельзя было скрыть слабость, нельзя было надеяться на обман, на показную смелость.

Когда я наконец спускаюсь в кухню, одевшись для работы, накрасившись и налепив на лицо улыбку, у Марка все крутится и вертится, как хорошо смазанный механизм. Элла и Элфи в школьной форме сидят за столом и уплетают уже по второй порции тостов с «Мармайтом»[2], наготове стоят стаканы с апельсиновым соком, и как только сок будет выпит, обоих можно будет погрузить в машину и отвезти в начальную школу – к счастью, расположена она прямо в нашей деревне под названием Колтон-Кум. Сегодня Марк в кои-то веки собирался взять на себя эту обязанность, оставив мне лишь задачу забрать их с продленки и привезти обратно – чтобы я могла пораньше приступить к работе в своей ветеринарной клинике, – но, пожалуй, учитывая время и тот факт, что он практически раздет, мне придется самой проделать и то, и другое.

В конечном счете это имело одно весьма важное последствие. В таких условиях образование и благородное происхождение значили очень мало. Какой от них был прок, если твоя жизнь зависела от умения отыскать воду по скрытым приметам или проявить мужество и ловкость, сдерживая перепуганное стадо? Благородное воспитание было даже недостатком: из‑за него труднее было спать на голой земле, мучительнее мириться с однообразием пищи, состоявшей из баранины, муки, чая и сахара.

В такие моменты жалею, что он не воспользовался простором нашего дома, чтобы устроить свой офис прямо здесь – это избавило бы его от лишних хлопот, а также уменьшило накладные расходы, – но Марк был непреклонен в том, что нужно трудиться подальше от дома, где можно отделить работу от семейной жизни. Так что на данный момент его рабочее место находится в Эксетере, минутах в сорока езды на машине. Один из плюсов моей клиники в том, что расположена она прямо на окраине нашей деревни, и добираюсь я туда за считаные минуты – никакой толчеи в час пик, никаких забитых транспортом развязок и дорожных пробок, – поэтому доставка детей в школу и обратно обычно на мне. Но поскольку нынешнее утро началось совсем не так, как планировалось, приступить к работе пораньше мне явно не светит.

За пятьдесят лет до того времени шотландский поэт Роберт Бернс писал:



Марк бросает на меня взгляд, когда я вхожу; его большие темные глаза полны тревоги.



Богатство — штамп на золотом,
А золотой — мы сами!



– Доброе утро, – говорит он, ставя свою кружку обратно на стол. Никаких тебе «милая-любимая» в конце, как обычно. Проглатываю свое беспокойство и отвечаю на приветствие со всей жизнерадостностью, какую только могу изобразить, – быстро подхожу к нему, наклоняюсь и целую в губы. Плечи у него заметно опадают – напряжение отпускает их. Он явно ожидал другой реакции.



– Ну а вы двое сегодня просто молодцы! – Подхожу к Элле и Элфи, по очереди целую их в макушки, взъерошиваю им волосы.

Правда, в европейских условиях это было не совсем верно. Нужна была большая сила духа, чтобы на твой образ мыслей не повлияли те, кто внушал тебе, что ты стоишь ниже свободных, всегда сытых, образованных джентльменов. Было время, когда и Бернс утратил свою естественную и сильную манеру письма и пытался подражать утонченному стилю своих современников. Но среди диких просторов Австралии слова Бернса были истиной, и простой человек понимал это. Здесь он узнал цену своим личным качествам, своей силе.

– Ой, ну мама-а! – недовольно стонет Элфи, поспешно приглаживая свою темную копну. Элла лишь молча закатывает глаза и от комментариев воздерживается. Марк бросает взгляд на них, потом снова на меня. Физическое напряжение, может, его и отпустило, но атмосфера остается гнетущей, и я понимаю, что должна сама сделать первый шаг.

– Не пойму, что случилось с будильником, – наконец отваживаюсь я. – Прости, что застряла в ванной, – давай иди и тоже собирайся. Я сама отвезу детей в школу.

Это, конечно, не могло чудом изменить общественный строй. Богатство и власть по — прежнему оставались в руках предпринимателей — капиталистов и землевладельцев, прибывших ранее и захвативших огромные участки земли. Но оттого, что в Австралии рабочий человек получил неограниченную возможность проявить свои личные качества, он боролся уверенней и смог добиться преимуществ и более высокого уровня жизни, чем его европейские собратья. Они дали ему и нечто еще более важное — право уважать себя за свои личные достоинства.

Подхожу к нему и обнимаю за голые плечи, опуская взгляд на его сексуальный смуглый торс. Его руки тянутся вверх, накрывая мои, и на миг мое беспокойство тает от их тепла. Но тут Марк резко допивает остатки кофе из кружки и встает. Он на фут выше меня, довольно поджарый, но с эффектными, четко очерченными мышцами на груди и предплечьях – поддерживает себя в отличной форме, регулярно посещая тренажерный зал и катаясь на велосипеде. Его физическая сила всегда была тем, что меня в нем восхищало. Одним из тех его качеств, что первым делом и привлекли меня, когда мы только познакомились одиннадцать лет назад – но это также и то, что иногда пугает меня. Как бы ни полна я была решимости выбрать спутника жизни, который являлся бы как можно большей противоположностью моему собственному отцу, у них это все-таки общее.

Отбрасываю эту мысль, когда Марк берет меня за руку, поворачивает ее ладонью вверх, кладет в нее мое обручальное кольцо и вопросительно глядит на меня.

Какое это было пьянящее открытие для людей, прибывших из городских трущоб и покорных деревень! Уж больше никогда они не будут сомневаться в своем достоинстве, добровольно унижаться или судить о человеке по его положению, а не по личным его качествам. И эти истины, которым научила их жизнь, они завещали своим детям. В середине XIX столетия английские путешественники возмущались тем, что австралийский рабочий не ломает шапки перед хозяином. Через три поколения, когда австралийские солдаты прибыли на фронты первой мировой войны, англичане опять с возмущением увидели, что эти солдаты не желают приветствовать своих офицеров на улице, и потом удивлялись, как это люди, выказывающие такое пренебрежение к военной традиции, не только сражаются не менее храбро, чем другие, но и проявляют большую инициативу. Отказ приветствовать начальство сам по себе не имел большого значения, но он символизировал два принципа, определявших отношение австралийца к жизни, а именно: принцип, что простой человек — самый уважаемый человек на земле, и другой принцип, что о человеке следует судить только по его личным достоинствам. Эти принципы и отражены в рассказах данного сборника. Я не хочу сказать, что они прямо выражены в них. Вернее, это аксиомы, лежащие в основе мировоззрения австралийского писателя.

– У нас все в порядке, Джен?

У меня перехватывает горло.

Другая особенность австралийской литературы, тесно связанная с этими чертами, — это забота австралийца о духе товарищества— «мейтшип» («mateship»). Слова «мейт- шип» вы не найдете в английских словарях, оно было создано Генри Лоусоном и воспринято его соотечественниками, для того чтобы выразить понятие, особенно для них важное. Австралийцы говорят по — английски, как говорили их предки, и почти не внесли никаких изменений в свой язык. Помимо слов, заимствованных у туземцев и означающих названия местных птиц, зверей или географические особенности страны, они добавили к нему слов тридцать. И весьма знаменательно, что из них два слова связаны с идеей товарищества: слово «мейтшип» и слово «коббер» («cobber») — «дружище», «закадычный друг». Это слово имеет особый оттенок. Оно теплее, чем все другие английские синонимы слова «друг». Излюбленное слово лондонцев «чам» («chum») — «приятель» почти такое же теплое, как «коббер», цо оно мягкое, ласковое, как и полагается быть слову «друг». «Коббер» же звучит более сурово, требовательно. Это имеет свои причины, которые я попытаюсь объяснить ниже.

– Да, – отвечаю я, стараясь смотреть ему прямо в глаза. И тут же признаюсь: – Хоть убей, не помню, как сняла его.

Пожалуй, отношение австралийца к духу товарищества может кое у кого вызвать улыбку. Он, мол, говорит о нем так, будто только австралийцы изобрели это товарищество, будто они одни действительно понимают его. Как бы то ни было, товарищество — это чувство, которое австралиец ценит выше всего.

Надеваю кольцо обратно на палец, и Марк заключает меня в объятия. Дарящие тепло. Чувство безопасности. Надежности. Или как это было до совсем недавних пор.

– Жаль, что нельзя простоять так весь день, – мурлычу я в его гладкую грудь, а затем отстраняюсь, улыбаясь своему мужу. Человеку, который был рядом со мной все эти годы, отцу моих детей. Он хороший отец – и вправду хороший. Элла и Элфи для него всегда на первом месте, и он возится с ними, никогда не повышая голоса и не теряя терпения – всегда выкладываясь на все сто. Он все время здесь, с ними, а не исчезает регулярно на несколько дней, как, бывало, мой собственный отец. Не оставляет их наедине с матерью-психушей.

Объяснение этому опять‑таки можно найти в истории Австралии. Леса, через которые пробивались пионеры, были безлюдны. Казалось, сам воздух был пропитан полным безразличием к человеку. В этом безлюдье пионеры странствовали и трудились небольшими группами, чаще всего по двое. В таких условиях друг становился близким человеком, на него всецело полагались, он оказывал огромное духовное влияние на жизнь товарища. Верность товарищу становилась высшим долгом человека, ведь и его жизнь могла зависеть от преданности друга. Генри Лоусон писал по этому поводу: «Будь ты пьяным или трезвым, безумным или в здравом уме, добрым или злым, но обычай пустыни не позволяет бросать товарища в беде, а хозяин был нашим товарищем, поэтому мы и не бросили его».

Австралийцы распространили понятие товарищества («мейтшип»), которое они так высоко ценят, на узы дружбы, связывающие всех людей доброй воли.

Хотя, пожалуй, это как посмотреть…

Политические руководители рабочего движения воспользовались этим понятием. «Социализм — это не что иное, как товарищество», — провозгласили они, взывая — что весьма характерно для австралийцев — скорее к сердцу, чем к разуму своих соотечественников. Когда нужно было пробудить солидарность во время стачек, они бросили клич: «Порядочный человек не оставит товарищей в трудную минуту!»

А я что – не психуша? У меня бывают ночные кошмары и, что гораздо более тревожно, необъяснимые моменты, когда я совершенно не отдаю себе отчета в том, что делаю. Бывали случаи, типа как этой ночью, когда я просыпалась не в собственной постели и никак не могла вспомнить, где была до этого. Так, может, и про меня можно такое сказать? Но я просто обязана верить, что я столь же хорошая мать, как он – отец. Мы – команда. Несмотря на то, что он натворил в прошлом году. Хотя, как бы я ни старалась вытеснить это из памяти, отголосок недоверия все равно прочно засел где-то в самой глубине головы – словно пробка, намертво застрявшая в бутылке.

Но была одна трагическая сторона австралийской жизни — то, что дух товарищества никогда не распространялся на коренное население страны. При столкновении с белыми, туземцы быстро вымирали, отчасти от того, что поселенцы обращались с ними бесчеловечно, истребляя их с чудовищным хладнокровием, но еще больше от того, что белые не понимали туземцев. Политика властей по отношению к ним, как правило, исходила из гуманных побуждений, но не учитывала их потребностей, и туземцев от нее гибло не меньше, чем от оружия поселенцев. До сих пор существуют известные предрассудки в отношении туземцев, до сих пор их эксплуатируют, но современное поколение испытывает все большее сочувствие к темнокожим, искреннее желание понять их, — оно проникнуто острым сознанием вины за злодеяния прошлого. Рассказ «Там дышит человек» Уильяма Хэтфилда отчасти раскрывает эти чувства.

– Мне тоже, зайка. Но счета не будут…

Как часто в рассказах сборника звучит тема товарищества! Она нашла свое отражение и в рассказе Вэнса Палмера «Выброшенный за борт». Там автор решает ее путем внутреннего раскрытия образа Коркери — предателя, человека слишком подлого по натуре, чтобы внять голосу товарищества, хотя под конец он начинает смутно понимать, чего он лишился.

– Оплачиваться сами, – произносим мы в унисон.

– Послушай, – продолжает Марк, – если у тебя вдруг взыграло что-то в голове…

Коркери — это тип человека, которого австралиец презирает больше, чем преступника, непутевого бродягу или даже труса. В какой‑то мере идея товарищества находит выражение в рассказе Алана Маршалла «В полдень на улице». Этот рассказ кажется совсем простым, даже банальным, и вместе с тем в нем раскрываются сложные чувства, рождающиеся в общении людей. Примеров можно было бы привести сколько угодно. Вы постоянно будете сталкиваться с этой идеей, хотя часто она не высказывается прямо, так как ее можно убедительно выразить с минимальной затратой слов.

– Потом обсудим, – говорю я с улыбкой, чтобы успокоить его. Мне нужны следующие восемь часов, чтобы придумать подходящее объяснение – причину, по которой я так себя чувствую. Такую, которая не потребует выложить ему все как на духу.

Характерным примером этого служит рассказ А. Е. Стерджиса «В каменоломне». Он показателен в двух отношениях.

Основной темой рассказа служит торжество воли главного персонажа, сумевшего справиться с незнакомой и трудной работой. Его победа символизирует то, что товарищи по работе принимают его как друга в свою среду. Символ этот очень понятен австралийскому читателю (вспомните принцип: «О человеке следует судить по его личным достоинствам»), Более того, товарищи выражают свое дружеское отношение почти без слов, простым жестом: ему протягивают папиросу. Мне часто приходилось видеть, как этим жестом австралиец выражает сочувствие и сердечность, твердо зная, что тот, кому протянута папироса, понимает, какие чувства испытывает дающий, хотя и стесняется выразить их словами.

Глава 4

Дженни

Да, австралиец до смешного боится многословия, и особенно он боится говорить о своих чувствах. Это опять‑таки объясняется историческими условиями. Австралийский лес не только безлюден, но и удивительно молчалив. Лишь ранним утром в нем раздается пение птиц. А когда начинает палить солнце, по лесу разливается тишина, глубокая, почти осязаемая. Первых поселенцев эта тишина пугала, как пугает она вновь прибывших и в наши дни. Постепенно люди, родившиеся в Австралии, научились любить ее как неотъемлемый признак любимой страны; они сами словно прониклись духом этой тишины.

К тому времени, как выбегаю с детьми из дома, чтобы запрыгнуть в машину, я уже настолько взбудоражена, что чувствую жар. Поспешно прощаюсь с оставшимся наверху Марком уже с крыльца, прежде чем захлопнуть за собой дверь и разблокировать брелоком центральный замок машины.

Но есть и другие причины. Для пионеров главным было не слово, а дело. Это критерий, по которому они судили о человеке. Слова зачастую бывают полной противоположностью делам. Поэтому пионеры относились подозрительно к многословию. Они не считали язык величайшим изобретением человека, с помощью которого он может познавать истину и распространять ее. Скорее они приходили к выводу — увы, так бывает, — что язык — это средство, помогающее человеку лгать. Поэтому они смотрели на любителя поговорить с некоторым недоверием и предпочитали, чтобы за них говорила протянутая папироса. Образ Дарки в рассказе Фрэнка Харди «Дрова» служит характерным проявлением этой тенденции, а также другого стремления — скрыть нежные чувства за грубоватой оболочкой. Дарки как раз принадлежит к тем людям, которые восприняли суровое слово «коббер» («дружище») вместо мягкого— «приятель», чтобы не слишком обнажать свои чувства.

– А почему нас папа не отвозит? – спрашивает Элла, вытаскивая свое детское креслице из заднего отсека моего универсала «Вольво» и нацеливаясь пристроить его на правом переднем сиденье.

Австралийцы не любят выражать чувства словами, не любят говорить о нежности и любви, поэтому австралий — ским писателям нелегко описывать их переживания. Вспомните, как Достоевский трогает наши сердца нескончаемыми бессвязными излияниями Мармеладова. Ни один австралийский писатель не мог бы воспользоваться этим приемом, ибо ни один австралиец не стал бы так говорить, а если бы и стал, то его слушателям было бы настолько неловко, что они бы даже не посочувствовали ему. Поэтому писателю часто приходится выражать чувства героев в намеках, жестах, отрывочных фразах.

– Э-э… послушайте-ка, барышня, – говорю я, нахмурив брови. – Ты же знаешь, что должна сидеть сзади, поскольку это…

– Зако-о-он, – заканчивает Элла, и выражение ее лица становится насмешливым, когда она вытаскивает кресло обратно. – Но попробовать стоило.

Быть может, я неправ, задумываясь над тем, не трудно ли будет русским читателям воспринимать подтекст этих намеков. Ведь, в конце концов, молчание — великий международный язык. Я вспоминаю некоторые свои встречи с людьми, языка которых я не знал, вспоминаю, насколько наше общение часто бывало глубже оттого, что речь не мешала убедительному языку взглядов.

Тот факт, что все члены нашей семьи способны с легкостью заканчивать начатые другими фразы, ясно свидетельствует о том, что мы слишком часто повторяем одно и то же. Просто-таки сплошной День сурка.

– Потому что сегодня утром у нас не сработал будильник, мы опаздываем, а папе нужно быть на работе к половине десятого.

Я много говорю о чувствах, так как чувства больше всего интересуют австралийского писателя. Он не особенно старается внушить свои идеи, взывать к разуму читателя, но совсем не потому, что он сам недостаточно интеллектуален. Если здесь уместно обобщение, то, пожалуй, можно сказать, что австралийцы обладают острым умом и проницательностью. Австралия, например, дала много крупных ученых в области точных наук, зато ее вклад в развитие более абстрактного мышления весьма незначителен. Если австралийского писателя мало занимают отвлеченные идеи, то это объясняется тем, что он считает своим призванием писать о простом человеке, а простой человек живет скорее чувствами и инстинктом, чем идеями. По этой же причине наши писатели показывают главным образом простые чувства: их не особенно интересуют сложности, изощренность или даже бурные страсти. Самые повседневные проявления товарищества, скромная чуткость, сердечность, не нуждающаяся в словах, — вот их стихия.

Я благодарна хотя бы за то, что по крайней мере Элфи спокойно забрался в свое собственное креслице и пристегнулся ремнем без посторонней помощи и напоминаний.

– Молодец, Элфи, – говорю я, бросая на Эллу взгляд, ясно говорящий: «Вот видишь, твой шестилетний брат ведет себя лучше, чем ты».

И все же мне кажется неправильным заявить бесстрастным языком критика, что австралийские писатели ограничиваются простой зарисовкой характера. Мне бы хотелось и это объяснить на примере.

– И все-таки, – говорит Элла, после чего показывает мне язык.

Австралийцы, заполнявшие трибуны стадионов во время Олимпийских игр, были восторженными и тонкими ценителями спортивного мастерства, так как австралийцы буквально одержимы спортом. Поэтому они восхищались достижениями толкателя ядра О’Брайена, который с удивительной

– Фу! Ты не думаешь засунуть эту штуку обратно в рот, а?

Грацией и точностью продемонстрировал свою огромную силу и дал максимум возможного; невиданной стремительностью и ловкостью индийских хоккеистов и уверенными, плавными движениями австралийских пловцов. Но самыми бурными аплодисментами они наградили необычайную выдержку Владимира Куца. Они аплодировали с таким жаром не просто победителю и не из‑за того, что восхищались совершенством его стиля, потому что главным здесь был не стиль. Куца полюбили за его необычайную выдержку. Отчасти это объяснялось тем, что австралийцы ценят смелость и выдержку, но здесь было и нечто большее. Благодаря этим чертам характера они почувствовали в нем настоящего человека; они увидели силу его личности, а в спорте, как и во всем другом, австралиец всегда ищет человека, а не просто чемпиона, он радуется проявлению его человеческих качеств. Аплодисменты, которыми наградили Куца, говорили: «Вот настоящий человек».

– Ха-ха, мам…

Клянусь, Элла уже начала понемногу превращаться из ребенка в подростка, хотя ей всего восемь. Когда иду к водительской дверце, мой взгляд падает на фасад дома, и я обращаю внимание на черный мешок для мусора, который валяется возле крыльца. Наверное, просто не заметила его, когда мы выбегали из дома. Времени на возню с ним уже нет, так что пускай себе лежит. Потом посмотрю, что это такое. Но тут моя рука застывает над ручкой дверцы. Нет. Нельзя просто оставить этот мешок – надо проверить, что в нем и почему его там бросили.

Но и Куц — во всяком случае так мне показалось — почувствовал и понял особое значение аплодисментов. Он ответил откровенно и весело, как истый моряк. Когда он с удивительной легкостью пробежал круг почета, приветственно помахивая сжатыми над головой руками, зрители могли понять его неправильно: в Австралии на спортивных соревнованиях не принято проходить круг почета, и зрители могли подумать, что он кичится победой, а это немедленно вызвало бы презрение. Но они правильно поняли его, потому что теплота ответа Куца убедила их в том, что он тоже понял их чувства. И тогда их аплодисменты приобрели уже новый смысл. Они говорили не «вот настоящий человек», а «вот настоящий «коббер», а это высшая похвала в устах австралийцев.

– Любопытство сгубило кота… – бормочу я себе под нос, после чего бросаю в сторону заднего сиденья: – Буквально две секундочки, детки.

Это был мимолетный эпизод, о котором, казалось, забыли через пятнадцать минут, когда 90 ООО австралийцев сосредоточили всю свою волю на неотложной задаче: им нужно было силой своего желания перенести через препятствия на беговой дорожке к золотой медали свою соотечественницу Шэрли Стрикленд. Ведь Шэрли — тоже настоящий человек, и ее поражение было бы ударом не только для их патриотической гордости.

Трусцой возвращаюсь к крыльцу. На мешке ничего нет – никаких эмблем, логотипов или чего-то еще. Зеленый шнурок горлышка не затянут и не завязан – верх просто скручен, как тряпка. Наверное, это Марк положил его туда, собираясь потом бросить в большой бак на колесиках. Но тут вспоминаю, что у нас нет черных мешков для мусора – я покупаю только белые, которые идеально подходят к нашему мусорному ведру с качающейся крышкой. В животе вдруг екает, и некое давно похороненное воспоминание мимолетно всплывает на поверхность, когда я приподнимаю мешок. Он довольно тяжелый. Что-то заставляет меня колебаться, и почему-то я внезапно не хочу знать, что там внутри.

И все же эпизод с Куцем не прошел бесследно. Он остался в моей памяти до странности живым, я говорю «до странности», потому что, в конце концов, какое значение имеет бегун или толпа, приветствующая его? И все же много лет

– Давай быстрей, ма! – кричит из машины Элла.

Спустя старики будут рассказывать внукам, что видели, Кай Куц брал дистанцию. Внукам будет скучно слушать об этом, у них уже будут свои любимые спортсмены, и деду не удастся передать им то волнующее чувство, когда Куц и зрители говорили друг другу без слов: «Мы— «кобберы».

Я сделал это отступление вовсе не для того, чтобы отдать дань австралийской страсти к спорту. У меня была другая цель. То, что относится к австралийскому любителю спорта, верно и для австралийского писателя. Он любит говорить читателю: «Смотрите, я нашел настоящего человека! Я хочу показать вам его личные качества». Для этого ему нужно застать своего героя в момент, когда в нем проснется чувство, когда в его душе пробудится чуткость. Быть может, именно поэтому он так любит писать о детстве.

– Да, прости. Просто нужно кое-что сделать…

Беру мешок и быстро оглядываюсь по сторонам. Длинная гравийная подъездная дорожка пуста, от соседей не слышно ни звука – отсюда даже не видно их домов. Захожу за угол, где стоят мусорные баки и ящики для перерабатываемых отходов. Укрывшись от взглядов детей, опускаю мешок к ногам и присаживаюсь на корточки. Руки у меня дрожат, когда я осторожно разматываю верх; адреналин так и пульсирует в венах. Как будто мое тело уже знает, что там, внутри, раньше меня самой.

Француз, прочитав эти рассказы, может удивиться, для чего они вообще написаны, ведь в них так мало интеллектуального содержания, которое французы ищут в литературе. Но если австралийский писатель чувствует, что он может сказать: «Вот настоящий человек!», то он и его читатель вполне довольны.

Запах поражает меня первым, и подкатывает тошнота.

– Господи! – Машинально отворачиваюсь.

Но еще лучше, если писатель может сказать: «Познакомьтесь с моими «кобберами», с моими закадычными друзьями». Книги тех писателей, чьи рассказы вы прочтете, давно сделали их моими закадычными друзьями. Поэтому я тоже говорю вам: «Познакомьтесь с моими «кобберами». Надеюсь, что вы их полюбите. Надеюсь, что они смогут, несмотря на дальнее расстояние и различие взглядов, говорить с вами знакомым языком тех простых, но глубоких чувств, которые роднят всех людей. Если нашим писателям это удастся — значит, они верны самой благородной цели своего творчества.

Внутри – кашеобразное месиво. Останки какого-то животного – судя по размерам и очертаниям, кота или кошки. С какой это стати кому-то понадобилось подбрасывать это мне на порог? Живых животных мне, бывало, оставляли рядом с домом – народ здесь все-таки в курсе, что я ветеринар. Марк в таких случаях шутит, что я тут типа как местный ответ обладателям нежелательных домашних питомцев – в некотором роде эквивалент благотворительной больницы, к дверям которой подбрасывают незаконнорожденных младенцев. Но вот останки домашнего животного – это что-то новенькое. Зачем такое проделывать? Никакая правдоподобная причина в голову так и не приходит. Разве только чтоб напугать, вызвать отвращение? Слезы жгут мне глаза. Ну как кто-то мог так поступить с беззащитным домашним животным? Очень надеюсь, что оно не страдало. Собираюсь уже опять скрутить верх мешка, как вдруг замечаю кое-что еще.


А. А. Филлипс.


ВЭНС ПАЛМЕР

Сердце у меня падает.

Аккуратно отворачивая края черного пластика вниз, открываю изуродованный трупик почти целиком – сбоку от кишок свернулся хвост, рыжий и полосатый. Он более-менее цел, хоть и окровавлен.

Бедняжка… Выходит, это определенно кот или кошка.

ТАБАК (перевод Б. Носика)

Но не это заставляет меня придушенно охнуть.

Это мертвая бабочка, лежащая сверху.

В палатке мужчины вяло играли в покер, лениво слушая, как дождь стучит по жестяной крыше. Почти двое суток у них не было табака, и жизнь стала совсем пресной. Речушка по пути к станции наверняка разлилась, и телеге с провизией теперь не проехать. Но что значит недостаток мяса или муки по сравнению с нехваткой курева!

Отшатнувшись от мешка, я бросаюсь в сторону дома, и меня тошнит.

Это не может быть простым совпадением.

Карэн, буровой мастер, про которого говорили, что он и во сне не выпускает трубку изо рта, лежал в углу на койке и, закрыв глаза, старался хоть как‑нибудь забыться. Он даже обедать отказывался, боясь, что после обеда еще нестерпимее захочется курить. Остальные угрюмо сидели по углам — одни покусывали мундштуки пустых трубок, другие скучно переругивались за картами, — чувствовалось, что все с трудом сдерживают раздражение. Они испробовали самые различные заменители табака — от чая до оберточной бумаги, но ни в чем не нашли утешения.

— Ничего, — стараясь подбодрить всех, сказал повар, — наш Энди непременно прорвется со своей телегой. Этого парнишку не остановит и тысяча таких речек.

Кто-то явно знает.

Глава 5

Карэн с трудом, словно он был болен, приоткрыл глаза.

Дженни

— Пацан не курит. Ему что! Лишь бы добраться!

– Доброе утро, Джен, слава богу! А то я уже начала волноваться… – Хейли отъезжает на стуле от стойки регистратуры и встает, протягивая ко мне руку, чтобы передать какой-то листок бумаги. – Вот расписание утренних операций. Ниша уже провела предварительный осмотр и взяла анализы, Ванесса готовит операционную, и я всех зарегистрировала.

— Он все сделает, как надо, я вам говорю, — повторил повар и пошел к двери.

Голос у нее звучит отрывисто, по-деловому.

– Большое спасибо; прости, что опоздала. – Я еще взбудоражена, и куда сильней, чем когда-либо. – Самир еще не пришел?

Снаружи палатку обступало безбрежное море прибитых дождем зарослей акации, над которыми, словно корабельная мдчта, возвышалась буровая вышка. Дождь так пропитал все вокруг, что даже лес, казалось, вот — вот растает, будто он из сахара. Если бы люди могли сейчас работать, им и то было бы легче, но дрова в штабелях промокли насквозь и поддерживать огонь в топке было невоз можно. Не могли они и читать — все газеты пестрели рекламами трубок и Табаков — Табаков крепких и легких, Табаков терпких и свежих, таких душистых, что от одного запаха кружится голова. А за табаками шли трубки, массивные, удобные трубки с плавными, манящими изгибами… Чтобы прекратить это самоистязание, повар тайком собрал все газеты и засунул их под хлебный ящик…

– Нет, и Эби тоже. Не пойму, что сегодня утром творится – кто в лес, кто по дрова… Сама знаешь, что дело не будет идти как по маслу, если все не будут вовремя находиться на рабочих местах. Все было бы не так плохо, если б ты не расширила спектр предлагаемых нами услуг.

Щеки у Хейли розовые, но остальная часть лица бледная. Вид у нее усталый. Она работает тут дольше всех, не считая меня и Самира. Мы с ним основали эту ветклинику под жизнерадостным названием «Уэлл-Кум»[3] после долгих дискуссий, начавшихся за пинтой пива и большим бокалом вина – на ужине в честь открытия другой такой частной клиники. Я работала ветеринаром с того самого момента, как получила диплом, но всегда на кого-то другого. И когда мне стукнуло тридцать пять, поняла, что не хочу вечно продолжать в том же духе, так что по пьяни поделилась своим «великим планом» с Самиром, которому, как оказалось, тоже надоело трудиться на чужого дядю. Мы тогда решили, что это было вмешательство свыше.

Вдруг послышалось тяжелое чавканье лошадиных копыт, перестук колес. В палатке все замерли и на мгновение обратились в слух.

К счастью, деньги на покупку помещения и прилегающей земли у нас имелись – благодаря родителям Самира и бабушке с дедушкой Марка, которые оставили ему значительную сумму после своей смерти. Марк рассматривал это как выгодное вложение капитала, надеясь, что со временем на этой территории можно будет построить небольшое здание и для его айтишной фирмы.

— Ага, вот и наш Энди, — нарушил молчание повар. — Что я вам говорил?

Поначалу в нашей клинике даже не имелось младшего и среднего медперсонала – список клиентов был относительно невелик, и со всеми такими вопросами прекрасно управлялась Хейли, в то время как мы с Самиром занимались непосредственно лечением и уходом за домашними животными. Однако наш план всегда заключался в том, чтобы расширить бизнес, и три года назад все наконец срослось, когда мы наняли Ванессу, которая сейчас у нас старшая медсестра. Ниша присоединилась к нашему дружному коллективу сравнительно недавно – примерно в то же время, что и Эби, которую Хейли сейчас натаскивает на администратора, но которая еще и мечтает стать ветеринарной медсестрой. Эби умна, полна энтузиазма и достаточно молода, чтобы «вылепить» из нее то, что нам надо. Все у нас просто прекрасно, и все мы отлично ладим – наши умения и навыки удачно дополняют друг друга.

Толкая друг друга, все бросились к двери и увидели, как забрызганная грязью подвода выбирается из зарослей. Энди, накрыв голову мешком, как капюшоном, сидел на передке телеги, и радостная широкая улыбка сияла на его мальчишеском лице.

Хейли в последнее время неважно себя чувствует из-за обострившегося артрита, и мне неприятна мысль, что я заставила ее поволноваться.

— Успел проскочить! — закричал он. — Еще час — и мне бы не проехать. Скоро весь берег затопит, как пить дать! У переправы беднягу Принца чуть с ног не сбило течением. А он уперся копытами и стоит. Там бревна, ветки понесло… Вот будет наводнение!

– Иди выпей кофейку. Я сейчас позвоню Самиру и Эби – не сомневаюсь, что они уже едут. Не знаю, может, где-то авария или что-то в этом роде, потому что на дорогах жуткие пробки – в среду такого обычно не бывает.

Энди был парнишка лет семнадцати, тощий и нескладный на вид, но ловкий и подвижный. Сейчас он весь был под впечатлением своего подвига. Поездка оказалась нелегкой, это правда, но он уж постарался.

– Тогда, наверное, что-то случилось на автостраде – в таких случаях обычно все ломятся в город через деревню. – Хейли фыркает и торопливо уходит в сторону ординаторской, пока я делаю несколько глубоких вдохов и пытаюсь восстановить контроль над происходящим. Мне не дает покоя какое-то странное чувство, но я никак не могу точно его определить – типа как дежавю, но не совсем. Едва только собираюсь позвонить Самиру, как тот врывается в приемную.

Повар стал вытаскивать поклажу и складывать отдельно жбаны с керосином и мешки с провизией.

– Охереть, что за блядское утро! – Руки у него нагружены картонной коробкой и какими-то папками, поверх которых лежит сумочка для ланча с персонажами «Мстителей» от «Марвел» – «временно позаимствованная» у его семилетнего сына, поскольку Даффи, живущий в их семье какаду, изорвал в клочки его собственную, опрометчиво оставленную валяться где попало. Элла и Элфи отчаянно хотят собаку, но я, если честно, побаиваюсь дополнительной ответственности. Вместо этого детям был обещан кролик, хоть и без указания конкретной даты его появления. Надеюсь, что выйдет протянуть с этим обещанием до следующего года или около того.

— А где табак? — вдруг спросил он.

Улыбаюсь Самиру, качая головой. Употребляемые им ругательные слова ужасны, но он произносит их так, что это никогда не звучит оскорбительно. Думаю, это из-за его акцента, который придает его сквернословию некое очарование, хоть акцент и заметно ослаб с тех пор, как мы только познакомились, обучаясь в Плимутском университете. В наших краях нет большого индийского землячества, и поскольку Самир живет в Девоне уже почти двадцать лет, иногда я улавливаю, как в его речи проскальзывает чисто девонский выговор и диалектные словечки. В присутствии клиентов я просила его воздерживаться от нецензурных выражений, но когда мы вдвоем, он вполне может дать волю чувствам.

– Значит, не только у меня? – отзываюсь я, кладя трубку. – У нас не сработал будильник. Едва успела собрать детей и закинуть их в школу, а потом еще и застряла в пробке, чего здесь никогда не бывает… Теперь весь день пойдет вкривь и вкось.

— Да, где он там? Выкладывай, — заворчали рабочие, толпясь у него за спиной.

Энди остановился как вкопанный.

– Главное, чтобы Марк не слышал, как ты это говоришь. Разве он не любит повторять, что день будет таким, каким ты его сделаешь?

– Ха! Да уж, он просто-таки образец позитивного мышления. – Я поднимаю брови.

— А что, разве в ящике нет?

Самир смеется и торопливо проходит через приемную, развернувшись и толкнув спиной распахивающиеся двери, прежде чем исчезнуть в своей смотровой. Мы дружим достаточно долго, чтобы без всякой неловкости подшучивать не только друг над другом, но и над нашими супругами. Лучшего делового партнера и друга мне и желать не приходится.

— Нет, — закричал повар. — Ни черта здесь нет!

Опять повернувшись к телефону, набираю номер Эби. После двух гудков ее мобильник переключается на голосовую почту. Оставляю краткое сообщение: «Надеюсь, все в порядке», и по коже у меня пробегает какое-то неуютное чувство. Может, она тоже просто застряла в пробке… Иду к своему кабинету, и едва открываю дверь, как меня приветствует собачий лай. Удивление смешивается с облегчением, когда я вижу, как Эби изо всех сил пытается управиться с большим золотистым ретривером – все, что мне видно, это мелькание меха и ее рук, когда она пытается усадить его на весы.

— Там было двенадцать пачек, — заторопился Энди. — Шесть легкого и шесть крепкого. Я сам видел, как их считали в лавке. Я сказал лавочнику, чтобы он положил табак в этот вот ящик. Точно помню, как сказал ему.

– О, ты уже здесь! – говорю я, наконец-то сбрасывая пальто, чтобы поспешить ей на помощь. – Когда ты успела просочиться сюда?

Энди вдруг показалось, что он очутился в кольце горящих по — волчьи глаз. Во рту у него пересохло. Молчание рабочих было страшным, полным угрозы.

– Ниша… впустила меня… с черного хода… – Эти слова судорожно вырываются у нее, пока она борется с псом. Едва сдерживаю смех.

— Все этот дурак лавочнйк, — снова проговорил Энди. — Я пошел к мяснику за мясом, а ему сказал: «Заверни табак в бумагу и положи туда, в ящик».

Требуется несколько попыток, чтобы удержать упрямца достаточно надолго, чтобы определить его вес, но в конце концов нам это удается, и Эби записывает данные в электронную медкарту. Она одергивает свою униформу, а затем приводит в порядок конский хвостик, распустившийся во время борьбы, – расчесывает длинные пряди цвета черной патоки кончиками пальцев, убирает их назад и стягивает резинкой.

Все молчали. И вдруг Карэна прорвало.

– Вообще-то это не входит в твои должностные обязанности, – говорю я. – Но все равно спасибо.

– Я просто хотела помочь, тем более что немного припозднилась. Увидела очередь из клиентов, и мне стало стыдно – подумала, что стоит малость ускорить процесс. Но, пожалуй, учитывая мою неудачную попытку, лучше мне придерживаться канцелярской работы. – Запрокинув голову, Эби неловко смеется и выбегает за дверь.

— Сопляк безмозглый! — заорал он. — Небось нарочно все подстроил!

Слишком поздно понимаю, что надо было поправить ее – похвалить, а не позволять ей думать, будто она плохо справилась с работой, – но мыслями я по-прежнему где-то не здесь. Хотя пора уже возвращаться с небес на землю, поскольку через двадцать минут нам с Самиром и Ванессой предстоит провести первую хирургическую операцию дня.

Парнишку как по лицу ударили. Он чуть не заплакал.

— Нарочно?.. Нет, мастер, нехорошо так. Они мне там на станции говорили, что мне ни за что не пробиться. Оставайся, говорят, а утром, говорят, может, сумеешь верхом добраться… А я говорю им, что у ребят там курева нет, и что вы ждете, и что мне не страшно… Ух, если б я только знал…

«Соберись!»

Продолжать было бесполезно. Рабочие, казалось, готовы были разорвать его на части; но Энди теперь уже все было безразлично. Он‑то всю дорогу до лагеря гордился тем, что пробился, представлял себе, как все будут хвалить его, будут им восхищаться. И вдруг — такая встреча! В этом было столько насмешки, что Энди, ошарашенный, и слова не мог произнести от обиды. Повар обыскал всю телегу, — он не верил, что табака нет.

* * *

Среди поднявшегося рева и шума Энди проскользнул к дверям и пошел распрягать лошадь.

В момент передышки, после обеденного перерыва, образ изуродованной кошки опять врывается в сознание. Во время операций я успешно сдерживала его, но теперь он опять пробился в голову. Кто мог такое сделать? Если б не бабочка, можно было бы списать все это на дорожное происшествие или что-то в этом роде – например, прямо возле нашего дома эту кошку сбила машина, и водитель использовал подвернувшийся под руку полиэтиленовый пакет, чтобы убрать туда останки и подсунуть мне под порог, потому как предположил, что кошка моя. Безобидное, аккуратное объяснение. Но бабочка разрушает эту теорию.

Бабочка окончательно портит всю картину…

А когда минут через десять повар вышел из палатки, он увидел, что Энди с унылым видом седлает свою тощую клячу.

Дверь ординаторской распахивается, и у меня перехватывает дыхание, когда меня резко выдергивают из этих размышлений.

— Ты куда собрался? — спросил повар. — На станцию теперь не попадешь.

– А-а, Эби, – говорю я, переводя дух. В руках у нее маленькая картонная коробочка в розовую полоску.

— Нет, я поеду напрямик в Бинди, — упрямо проговорил Энди.

— Куда — а?

– Пирожные с кремом от Келли – просто не смогла устоять. Простите, но как раз поэтому и опоздала – пришлось дожидаться, пока она откроется, а потом ей потребовалось какое-то время, чтобы обслужить меня. Я подумала, что оно того стоит.

— В Бинди. Там, может быть, табак есть. Я знаю, что вы, ребята, без курева жить не можете… Туда только пятнадцать миль, а эта речка, Редс — Крик, она не такая страшная, как та, у станции.

— Тебе никогда туда не проехать.

Эби бросает на меня встревоженный взгляд и протягивает мне руку с открытой коробкой. Она что, думает, что я собираюсь устроить ей выволочку? Надеюсь, я не такого рода начальница. Улыбаюсь, тоже стремясь восполнить свое предыдущее упущение. Мой взгляд останавливается на коже руки Эби, когда длинный рукав ее рубашки-поло задирается, открывая череду рельефных белых линий, одна за другой поперечно перечеркивающих внутреннюю сторону предплечья. Отголоски душевной травмы, с беспокойством думаю я и отвожу глаза.

— Никогда? — Энди вспыхнул. — Значит, ты никогда меня не увидишь. Чтоб мне провалиться, если не так! Ты что думаешь, я буду сидеть здесь и слушать, как Карэн и все парни надо мной насмехаться станут?

– Спасибо, Эби. И вправду заманчиво выглядит. – Протягиваю руку, достаю шоколадную булочку с заварным кремом и откусываю кусочек. – О… боже ты мой! – бубню с набитым ртом. – С самого детства ничего подобного не пробовала. Вот моя мать некогда… – Тут я вдруг замолкаю.

Повар смотрел вслед Энди, пока тот, промокший до нитки, спускался по скользкому склону, потом поверулся и пошел к темнейшей палатке готовить обед для рабочих.

– Некогда?.. – подталкивает меня Эби.

— Чудной малец, — бормотал он, — а гордый. Как петух… И бьюсь об заклад — у него с утра во рту ни крошки не было.

– А-а… – пренебрежительно отмахиваюсь. – Ничего особенного.

Но Энди даже забыл о голоде — так горько было у него на душе. Ему непонятна была эта таинственная страсть к табаку, но он знал, что, пока он не достанет табак, в лагере ему лучше не появляться. И хотя его юную душу переполняло чувство людской несправедливости, он и виду не подавал, что ему обидно. Он воинственно выдвинул подбородок. Лучше утонуть в Редс — Крик, чем вернуться без табака!

Откусываю еще один большой кусок, так что больше разговаривать не могу. Не хочу портить день, вовлекая эту практически девчонку в подобный разговор. Это первый раз за целую вечность, когда я по-настоящему подумала о матери. Иногда какая-нибудь случайная чепуха вдруг ни с того ни с сего вызывает какое-нибудь связанное с ней воспоминание, всплывающее в голове, но большую часть времени мне удается держать все, что я когда-либо знала о своей матери, прочно запертым в темных, затянутых паутиной закоулках моего сознания. Больше двадцати лет миновало с тех пор, как мне приходилось видеть перед собой ее лицо с жесткими чертами.

— Я им покажу, — то и дело приговаривал он, и все же в горле у него стоял комок от обиды.

До Бинди нужно было петлять пятнадцать миль по густым зарослям страусовых кустарников и акации. Энди промок и продрог насквозь, только гневный пыл подогревал его. От холодных струек, стекавших с волос за шиворот, спина его покрылась гусиной кожей. Мокрые ветки хлестали Энди по лицу. Его лошадь, то и дело оступаясь и скользя в черной грязи, уныло тащилась под дождем и, казалось, так же мало щадила себя, как и сам Энди.

– Ее уже нет в живых? – спрашивает Эби с сочувственным выражением на лице. Судя по всему, она думает, что именно поэтому я и не хочу продолжать разговор о ней. Было бы намного проще попросту ответить «да», но я ловлю себя на том, что говорю как есть.

– Нет. Или, по крайней мере, по-моему. Да я и не узнала бы, если что. Мы не поддерживаем связь. – Натянуто улыбаюсь.

Когда Энди добрался до Редс — Крик, то увидел, что вброд ни ему, ни лошади не перейти. Река разлилась, затопив низины, но течение было не сильное. Три раза заставлял он лошадь войти в воду, и при третьей попытке она, фыркнув, бросилась в реку, как будто решившись наконец ввериться ее черным глубинам. Энди плыл за лошадью, держась за тощий хвост, и не переставал размышлять, что за неведомые удовольствия таит в себе грязноватая на вид пачка крепкого табака.

Если Эби и шокирована моим признанием, то хорошо это скрывает.

Уже под вечер погонщики в Бинди, сидевшие на веранде, увидели, как из грязных, прибитых к земле кустов, окружающих двор фермы, выбралась, прихрамывая, лошадь с промокшим насквозь всадником. Издалека казалось, что они слились в одно целое, и только у самых ворот всадник с трудом оторвался от седла и спрыгнул на землю.

– Простите, – говорит она. – Это очень печально.

— Так это малыш Энди! — сказал старший. — За каким же чертом…

Пожимаю плечами.

Энди с показной небрежностью прошлепал по грязи к веранде.

– Думаю, что да, во многих отношениях. Но мне как-то лучше без нее.

— Открыта лавка? — спросил он.

Я чувствую некоторый дискомфорт, обсуждая с Эби подобные темы, – она молода, плюс относительно новый сотрудник, а не подруга. Хотя, может, как раз по этой причине я и решила открыться ей. Но сказанного пока достаточно, так что я отвлекаю внимание от собственной персоны.

— Наверное, — отозвался старший, — только в ней нет

– А у тебя хорошие отношения с мамой?

Мйчего такого, из‑за чего стоило бы тащиться по бездорожью. А что тебе нужно? Лекарство?

– Ой, да знаете – бывает по-всякому, на самом-то деле. – Теперь уже Эби пренебрежительно отмахивается. – Иногда на нее находит, но мне и без того кажется, что порой она сожалеет о том, что у нее есть я.

— Нет, — сказал Энди, — у ребят в лагере Колабри табака нет.

Только моргаю, не зная, что и сказать, – хоть нас в чем-то и объединяют не особо заботливые матери, ее ситуации я не знаю. Но могу гарантировать, что ситуация не такая же, как у меня, за исключением этого единственного сходства. В голове всплывает воспоминание о том, как моя мама оттаскивала меня от входной двери, когда мои друзья проходили мимо по дороге в школу. Она боялась, что ее маленькая девочка сорвется – сбежит вслед за ними из твердыни четырех стен, оставив ее там одну. «Ты ведь не такая, как они, – тебе лучше учиться дома, со мной. Тебе ведь нравится проводить время с мамой, верно?»

Большая капля висела на кончике его покрасневшего носа, из всех пор его тела, казалось, текла вода. И как он ни сдерживался, зубы у него стучали от холода.

На секунду крепко закрываю глаза, прежде чем мысленно оглядеться в поисках иной темы для разговора.

— А ну‑ка сбрасывай одежу, садись сюда, к огню, — рассердился старший. — Черт с ним, с этим табаком! На, глотни рому.

– Спасибо, что утром решила помочь, – я рада, что ты всерьез подумываешь о том, чтобы получить диплом ветеринарной медсестры. Быть секретаршей – тоже здорово, но я могу сказать, что у тебя гораздо более серьезные амбиции.

— Нет, спасибо. Мне обратно надо, пока еще не стемнело.

– Да, это так! – Ее лицо расцветает. – Очень хочу стать такой, как вы. У вас потрясающая карьера и замечательная семья. И всего этого вы добились сами – у меня просто нет слов!

— Что — о? Сегодня?

– Гм, Эби, это очень любезно с твоей стороны. – Издаю нервный смешок. Если б она только знала, что происходит на самом деле! – Иногда приходится приложить немало усилий, чтобы сбежать от своего прошлого и поверить в себя.

– Да, мне немного не хватает уверенности в себе. – Эби опускает взгляд. – Трудно поверить, что ты чего-то стоишь, когда другие твердят тебе, что ты никогда в жизни ничего не добьешься, – добавляет она дрожащим голосом.

— А как же… И я у вас лошадь хотел попросить. Моя совсем выдохлась, да еще хромает вдобавок.

В горле у меня образуется комок – ее слова вызывают сочувствие.

Погонщики столпились вокруг Энди, уговаривая его не ехать на ночь глядя, да еще в такую погоду, но Энди был как скала. В его серых глазах горел упрямый огонек. Он твердо знал, что если сейчас вернется без табака, то жизнь в лагере станет для него просто невыносимой. Это убеждение придавало Энди решимости. А до темноты еще оставалось несколько часов.

– Ну что ж, ты еще докажешь, что они ошибаются, Эби. Я полностью в тебе уверена – постарайся и ты не терять веры в себя. Ты тут и вправду очень хорошо справляешься. Я очень довольна, что мы взяли тебя на работу.

— Мне сегодня же надо обратно, — повторял Энди с каким‑то непонятным упорством.

– Да, я тоже. – Она одаривает меня широкой улыбкой. Ее личико с высокими острыми скулами и маленькими круглыми глазками, только что ожесточенное, становится вдруг вдохновенным и крайне привлекательным. Сейчас Эби напоминает мне Белоснежку – с ее черными волосами и кремовым цветом лица. Я на полном серьезе сказала, что довольна, наняв ее. Есть в ней что-то такое, из-за чего хочется взять ее под свое крыло. Но не могу не признать, что и сама точно не знаю, ради кого это делаю – ради нее или ради себя. Как будто я просто вынуждена сделать что-то по-настоящему хорошее, чтобы загладить вину за свою семейную историю – за все плохое в ней. Полагаю, отчасти по этой причине я и решила податься в ветеринары – хотела исцелять то, что болит.

На ночном выгоне нашлась только головастая кобылка, к тому же только недавно объезженная. Через минуту Энди, оседлав эту кобылку, уже тащился назад. Табак и несколько новых трубок, завернутые в кусок клеенки, он повесил себе на шею: он не мог доверить свой груз даже седельной сумке.

Глава 6

Марк

Время, казалось, перестало существовать для него в тот вечер. На середине реки он слетел со своей кобылки, которая выбралась на противоположный берег раньше eгo и исчезла где‑то в прибрежной полосе сандаловых деревьев.

Сердце у меня так и колотится о ребра. Склоняюсь над холстинной бельевой корзиной, придерживая ее крышку вдруг напрягшейся рукой, и смотрю на ворох одежды внутри. Когда я убирал туда свои спортивные штаны, то приметил край пижамы Дженни, и теперь почти сгибаюсь пополам, будто мне только что врезали в живот. Вижу, что материя влажная, и могу сказать, что коричневые пятна – это уличная грязь, даже не вытаскивая пижаму, чтобы получше рассмотреть. В ней Джен была прошлой ночью, и все же теперь эта вещь лежит под прочими грязными шмотками. Как будто нарочно спрятанная. Ее обручальное кольцо, непонятно как оказавшееся на полу, могло, конечно, слететь и само по себе. Но, вместе со все более странным поведением Дженни, это открытие уже не позволяет мне и дальше отбрасывать свои страхи в сторону.

Уже совсем стемнело, а Энди все еще брел через заросли, не зная, сможет ли он хотя бы поутру найти след лошади и спасти свое новое седло. Но даже это не имело сейчас значения. Ничего не имело значения, кроме табака, который надо было донести в сохранности.

Я всегда знал, что некоторые аспекты своей жизни Джен старательно от меня скрывает: еще при нашем знакомстве она чуть ли не первым делом сообщила, что детство у нее было «сложным и неудовлетворительным», кульминацией чего стал ее уход из дома при первой же возможности – Дженни поступила в университет и уже никогда больше не возвращалась к своим корням. Поведав мне самый минимум, она попросила меня больше никогда не затрагивать эту тему. Никто из ее родственников на нашу свадьбу приглашен не был – так ей самой захотелось.

Десять раз Энди сбивался с дороги и десять раз он каким‑то чудом находил ее. Где‑то в тайниках его оцепеневшего сознания шевелилась мысль: что же это все‑таки за штука, которую он несет сейчас? И почему он ни разу не попробовал ее раньше? Однажды, еще мальчишкой, он

Тайком накурился корешков, спрятавшись в русле высохшей речки, но это только вызвало у него тошноту да познакомило поближе с отцовским ремнем.

И по сей день я ни разу не настаивал ни на каких подробностях. Даже во время одного из ее ночных кошмаров, когда она проснулась вся в ужасе, с криком: «Они идут за мной!» и несколько раз повторила: «Я не такая, как он!» – я не стал задавать ей никаких вопросов. Даже после тех случаев, когда находил ее без сознания, замерзшую и дрожащую, на кухонном полу или в саду, где она могла пролежать несколько часов, и то не спрашивал ее, откуда у нее эти кошмары и отключки с провалами в памяти – не дело ли в ее прошлом, которое продолжает преследовать ее?

Вероятно, воспоминание об этих корешках и заставляло его держаться подальше от табака. А ведь он всегда так жаждал обладать всем, что отличает настоящего мужчину: шпорами, хлыстом, бритвенным прибором. Но никогда ему не хотелось иметь свою трубку… трубку… губку… рубку… Мысли его стали путаться.

Сама же она никогда не давала никаких объяснений.

В непроглядной тьме вдруг мелькнул огонек. С трудом переставляя отяжелевшие, как будто чужие ноги, Энди добрался до двери палатки и с удалью распахнул ее настежь. На мгновение свет керосиновой лампы ослепил его, и он, пошатываясь, встал на пороге, пытаясь оглядеться. Карэн с газетой в руках валялся на своей койке, рабочие шумно резались в покер, а повар, весело насвистывая, варил кофе у огня. При появлении Энди все уставились на него, а у Энди в горле запершило от табачного дыма.

Это лишь одна из «неизвестностей», как я сам их называю, касательно моей жены – которых вообще-то несколько. Иногда я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом: только ли меня она держит в неведении или же не способна довериться даже хотя бы Ройшин. Но и в ту пору, когда мы почаще проводили время с ее лучшей подругой и ее мужем Гарри, Джен всегда быстро меняла тему, если разговор вдруг касался каких-то детских воспоминаний, так что, скорее всего, Ройшин тоже знает ее не настолько хорошо, как думает.

— А, малыш Энди, — воскликнул Карзн, — бог мой, он как водяная крыса. И за каким чертом ты так быстро уехал? Они там и были, эти пачки табака, — в ящике. А повар подумал, что это сухари.

Однако, несмотря на все эти пробелы в моих знаниях, я всегда поддерживал Дженни. Любил ее. Доверял ей.

Энди, ослабев, опустился на чурбак у двери, и слова застряли у него в горле. Взгляды рабочих были обращены к нему, но ни в одном он не мог прочесть настоящего понимания всего, что ему пришлось перенести. Люди казались жесткими, как камень, и равнодушными, вроде мокрых ветвей, которые обдавали его по дороге дождевой водой. Видно таким и должен быть настоящий мужчина.

А вот она мне не доверяет. Это долго нагнаивалось где-то под спудом еще с прошлого года, угрожая вырваться наружу и распространить повсюду свой яд – медленно, но верно разрушая наш брак. И вот сейчас, глядя на кучу грязной одежды, я понимаю, что как раз поэтому-то она утром и заперлась в ванной – именно по этой причине и пряталась там от меня.

Это случилось опять.